Часть 16. ГОРОДСКИЕ ХЛОПОТЫ БРАТА МОНЕЯ

В городе, над которым возвышался шпиль Магической Академии (ну или Университета, как любили говорить маги) пыль дорог сменилась звонкой брусчаткой, а запах полей — терпким ароматом улиц: жареного мяса, человеческого пота, дубильной коры и восточных благовоний. Брат Моней пробирался через людской водоворот, его посох отстукивал по камням. Городская суета не отменяла служения, и он чувствовал, как в этой каменной утробе зреют иные, более искусные, плоды. История первая: Балкон на Площади Ткачей Первый раз случился у самой площади, где улица делала крутой поворот. Воздух здесь был чище, пахло не навозом, а лавандой и свежим деревом. Его взгляд, скользивший по стенам, зацепился за движение выше. На резном балкончике второго этажа одного из зажиточных домов стояла дама. Не девушка — женщина лет тридцати “с хвостиком”, с осанкой знатной львицы. Её волосы цвета воронова крыла были убраны сложной причёской, открывающей гордую шею. Платье — из дорогой, но лёгкой синей ткани — подчёркивало высокую грудь и тонкую талию. Она задумчиво смотрела вдаль, но одной рукой лениво обмахивалась веером. Моней замедлил шаг. Его одеяние цвета дорожной пыли делало его невидимым для таких, как она. Он укрылся в глубокой нише портала напротив. Она что-то увидела в толпе, улыбнулась и повернулась, облокотившись спиной на перила, спиной к улице. И в этот момент он увидел. Балкон был выше уровня его глаз. Когда она оперлась, сильная линия её спины прогнулась, а платье, подтянутое, обрисовало две безупречные полусферы её ягодиц. Между ними, в тени складок, на миг мелькнула глубокая, манящая ложбина. Но главное открылось, когда она, словно устав стоять, сменила позу. Она повернулась боком, прислонившись к косяку двери, и её взгляд, скользнув по толпе, на секунду встретился с его пристальным взором, застывшим в тени. Не испуг, не гнев мелькнул в её глазах. Напротив, в них плеснул огонёк — дерзкий, игривый, понимающий. Её губы тронула едва уловимая, знающая улыбка. Вот он, снова. Бродячий жрец, застывший в тени, как воробей на жердочке. И глаза… Боги, какие глаза. Не похотливые, а благоговейные, голодные до красоты, как у художника перед чистым холстом. Это чувство было восхитительно новым. Не пошлые домогания скучающих дворян, а чистое, почти ритуальное поклонение её плоти издалека. Её забавляла эта невинная интрига, эта игра с незнакомцем, чьё имя она, возможно, никогда не узнает. Ей захотелось подшутить, подыграть — подарить ему тот самый образ, который он жаждет. Мысль, тёплая и горделивая, скользнула в сознании: А моя дочка Джесс… скоро и она станет таким объектом для чьего-то восторженного взгляда. Из моей девочки вырастает настоящая красавица. Скоро и на неё, на её гладкую, юную кожу, будут так же вдохновенно дрочить эти странные служители забытых богов. Это осознание не тревожило, а пьянило чувством власти — власти красоты, переходящей по наследству. Она почувствовала, как под взглядом жреца её тело будто пробуждается, согревается изнутри. Ей захотелось разжечь этот скрытый огонь, превратить свой балкон в алтарь, а себя — в богиню на один миг. Затем, не сводя с него глаз (хотя она притворялась, что смотрит на площадь), она сделала то, что свело с ума. Она мягко скрестила лодыжки, а затем, медленно, с кошачьей грацией, приподняла на цыпочки сначала одну ногу, потом другую. Это движение заставило её платье — длинное и, казалось бы, скромное — съехать вверх по икрам, открыв сияющую белизной кожу голеней и крепкие икры, обтянутые тончайшими шелковыми чулками. Но это было только начало. Она замерла, чуть приподнявшись, её бёдра оказались в прямой видимости. И тогда она начала. Едва заметное, плавное, чувственное покачивание. Её таз описывал крошечные, но отчётливые круги. Синяя ткань натягивалась на её бёдрах, обрисовывая каждое движение мощных ягодичных мышц. Каждый раз, когда она подавала таз вперёд, ткань в промежности натягивалась, вырисовывая чёткую, сочную вертикальную складку — отчётливый намёк на то, что скрыто. Она качалась так, словно под неё кто-то невидимый вёл размеренный, глубокий толчок. Её рука с веером опустилась, и она слегка прикусила нижнюю губу, глядя прямо на его тень. Моней прилип к стене. Его рука была уже на поясе. Он видел всё. Как при каждом покачивании очертания её половых губ проступали под тканью — полные, мясистые, образующие выпуклый, соблазнительный треугольник. Он представлял, как они должны выглядеть без помехи: гладко выбритый лобок, а на нём — эта спелая, тёмно-розовая щель, сейчас, наверное, уже влажная от её тайной игры и этого публичного, опасного флирта. Он видел, как при движении назад ткань врезается в межъягодичную складку, обрисовывая её на миг во всей красе. Воздух будто сгустился. Его член, раскалённый и твёрдый, уже был в его руке. Он дрочил, не отрывая взгляда от этого балкона, от этого танца-провокации. Она ускорила ритм. Её покачивания стали резче, откровеннее. Она даже слегка развела колени, и Моней на мгновение увидел, как ткань промокает в самом центре, потемнев от влаги. Это был финал. Он застонал, прижавшись лбом к холодному камню, и извергся на булыжник переулка густыми, горячими каплями. На балконе дама, словно почувствовав его разрядку, замерла, выпрямилась, и её улыбка стала торжествующей и нежной. Она кивнула в его сторону, едва заметно, поправила платье и скрылась в дверях, оставив его с пустотой внизу живота и сладкой дрожью в коленях. Первое городское служение было совершено. История вторая: Переулок у Базара Пряностей Второй раз случился в переулке за Базаром Пряностей, где воздух был густ от ароматов кардамона, шафрана и человеческого тела. Здесь правила нужда. Моней свернул, чтобы избежать толпы, и стал свидетелем быстрой, деловой сделки. В тупике, у глухой стены, стояла молодая женщина. Её лицо было миловидным, но уставшим, а глаза — слишком старыми для её лет. Перед ней, широко расставив ноги, стоял коренастый торговец в засаленном фартуке, с довольной, жадной ухмылкой. Они о чём-то быстро договорились. Девушка кивнула и, не целясь, опустилась перед ним на колени на грязный камень. Моней прижался к выступу стены. Его взгляд, как у хищника, высмотрел добычу. Торговец, не теряя времени, одной грубой рукой собрал складки её простой, выцветшей юбки и задрал её к самой пояснице. Открылось её нижнее бельё — поношенные, но чистые холщовые панталоны. Торговец фыркнул и рванул их вниз до колен, а затем и вовсе стянул. Теперь её задница была обнажена для мира, и для Монея. Она была молодой, с упругой, смуглой кожей, усыпанной мелкими золотистыми родинками. Ягодицы — не пышные, а крепкие, округлые, с ямочками у основания. В центре, как ось этого мироздания, покоилась глубокая межъягодичная ложбина, чистая и тёмная. А в самой её сокровенной глубине, под лёгкой тенью, Моней разглядел крошечное, тёмно-коричневое, морщинистое колечко её ануса. Ниже, между приоткрытых от позы бёдер, виднелись её половые губы — пухлые, тёмно-розовые, слегка отвисшие от частого использования, но от этого не менее сочные. Они были влажными, блестели в тусклом свете переулка. Девушка уже взяла в рот толстый, неопрятный член торговца, но её глаза, пустые и отстранённые, смотрели куда-то в стену. И вдруг её взгляд встретился с глазами Монея. В них не было ни стыда, ни вызова. Был лишь холодный, профессиональный расчёт. Она поняла, что есть ещё один зритель, и её работа заключалась не только в том, чтобы обслужить одного, но и чтобы возбудить другого — на расстоянии. Пока её голова двигалась в мерном ритме, она изменила позу. Она чуть сильнее прогнула спину, выгнув свои ягодицы ещё выше, ещё откровеннее. Затем она медленно, демонстративно раздвинула колени шире. Этот простой жест раскрыл её полностью. Теперь Моней видел не только анус, но и всю её вульву в ракурсе снизу. Большие губы разошлись, обнажив более тёмные, влажные малые губы и сам вход во влагалище — маленькое, подрагивающее, тёмно-розовое отверстие, из которого сочилась смазка. Она даже слегка покачала бёдрами из стороны в сторону, заставляя свою плоть колыхаться, а свет играть на влажной коже. Торговец, увлечённый своим удовольствием, лишь радостно хихикнул, увидев эту игру, и шлёпнул её по ягодице, отчего они задрожали аппетитной дрожью. Для Монея этого было достаточно. Его рука вновь заработала. Он дрочил, глядя на эту выставленную напоказ, использованную, но всё ещё безумно возбуждающую плоть. Он представлял, как было бы войти в неё сзади, чувствуя сопротивление этого тугого ануса или влажную теплоту её вагины, глядя, как его член исчезает между этих смуглых, упругих ягодиц. Когда торговец с хриплым криком кончил ей в рот, Моней тоже излил своё семя на стену переулка, глядя, как она, не торопясь, вытирает губы и поднимает свои панталоны, ловя брошенную торговцем монету. Второй акт был грубее, грязнее, но закон не запрещал служение даже падшим плодам. История третья: Прачка у городского рва Третья встреча была утилитарной и оттого не менее яркой. На каменной набережной городского рва, где вода была серой и медленной, прачки полоскали бельё. Одна из них, женщина лет сорока с сильными руками и усталым, но добрым лицом, заметила стоящего в отдалении Монея. Она выпрямилась, поставив руки на бока, и что-то крикнула подруге. Та засмеялась. Женщина отошла от своих корзин, подошла к самому краю набережной, где в землю был врыт толстый деревянный столб для привязи лодок. Она оглянулась — других мужчин не было. Затем, глядя прямо на Монея, она повернулась к столбу спиной, широко расставила ноги, наклонилась вперёд и обхватила его руками, как бы собираясь толкнуть. Её юбка из грубой ткани задралась, и под ней не оказалось ничего. Солнце падало прямо на её оголённый низ. Её тело было зрелым, пышным, с мощными бёдрами и полными, тяжёлыми ягодицами, побелевшими от долгого отсутствия солнца. Но самое поразительное было между ног. Её лобок был густо покрыт тёмными, курчавыми волосами, но в центре этого треугольника кожа была гладкой, выбритой. И на этом фоне её вульва была подобна спелому, перезрелому инжиру. Большие половые губы, длинные, мясистые, тёмно-бордового цвета, отвисали, открывая взору всё внутреннее устройство. Малые губы, такие же длинные, сморщенные и тёмно-лиловые, выступали наружу, обрамляя широкий, блестящий от влаги вход во влагалище. Глубже, почти у самого ануса, кожа была испещрена тонкими, серебристыми полосками — следами былых родов. Сам анус, тёмный и слегка растянутый, выглядывал из глубины межъягодичной складки. Она не просто стояла. Она начала имитировать работу — ритмично раскачиваться вперёд и назад, будто толкая столб. С каждым движением «вперёд» её половые губы растягивались, обнажая ещё больше влажной, розовой внутренности. С каждым движением «назад» они смыкались, а ягодицы сжимались, обрисовывая анус. Это был танец труда и плодородия, откровенный до неприличия. Она смотрела на него через плечо, и на её лице была не улыбка соблазнительницы, а скорее гордое, почти дерзкое выражение женщины, демонстрирующей свою силу и свою сущность. «Вот я какая, — словно говорил её взгляд. — Вот откуда жизнь идёт. Любуйся, служитель». Моней служил. Его рука двигалась в такт её раскачиваниям. Его возбуждала не утончённая красота, а эта мощная, жизненная, почти первобытная откровенность. Когда она, наконец, замерла, тяжело дыша и вытирая пот со лба, он кончил, и его семя брызнуло в мутную воду рва, смешиваясь с отражениями. Она кивнула ему, как равному, поправила юбку и вернулась к корзинам. История четвёртая: Танцовщица на постоялом дворе Вечер застал его на постоялом дворе «У Спящего Вепря». Из открытых дверей таверны лилась музыка и пьяный гул. Моней присел на скамью в тёмном углу двора, собираясь с мыслями. И тут из дверей вышла она — одна из танцовщиц, воздушная и гибкая, с браслетами на лодыжках. Её костюм состоял из прозрачных шарфов и короткой юбки, расшитой блёстками. Увидев одинокую фигуру в одеянии, она не ушла, а, улыбнувшись, подошла к колодцу в центре двора. Она знала своё дело. Присев на краешек колодца, она закинула одну ногу на каменный бортик, будто чтобы поправить браслет. Этот жест задрал её юбку до самого паха. Свет из окон таверны падал прямо на неё. Её ноги были гладкими, длинными, а между ними… Лобок был выбрит идеально, кожа сияла, как шёлк. Её вульва была маленькой, аккуратной, с нежно-розовыми, почти детскими большими губами, плотно сомкнутыми. Всё выглядело невинно, но ракурс был убийственным — он видел всё, вплоть до тончайшей линии, где сходились её половые губы, и крошечного бугорка клитора. Затем она сменила ногу, открыв взору другую сторону. Играя, она взяла кувшин, зачерпнула воды и медленно, чувственно, стала поливать себе на ноги, на бёдра. Струйка воды потекла по внутренней поверхности бедра, прямо к её промежности. Она вздрогнула от прохлады и засмеялась тихим, серебристым смехом. Влага сделала её кожу ещё более сияющей, а тонкая ткань панталон (если они вообще были) на мгновение прилипла, обрисовав уже не просто контуры, а каждую складочку, каждую выпуклость. Моней видел, как от холода её маленькие губы сжались, а сосочки на груди, выступающие сквозь шарф, затвердели. Она не торопилась. Она поливала себя снова и снова, ловя его взгляд и дразня его. Она даже наклонилась, чтобы окунуть в воду кончик шарфа, и в этой позе её юбка сползла ещё выше, открыв нижнюю часть ягодиц и намёк на межъягодичную ложбину. Это была искусная, театральная демонстрация. Она продавала не тело прямо, а его образ, его обещание. И Моней купил это обещание, заплатив спермой, извергнутой в темноту двора, пока она, закончив своё омовение, встряхнулась, как птица, и скрылась обратно в шум таверны, оставив после себя лишь влажный след и запах дешёвых духов. История пятая: Кузнечиха у открытой кузницы Последнее, пятое служение выпало на окраине, у открытой кузницы, где днём и ночью стучали молоты. Моней проходил мимо поздно вечером, когда основной огонь уже потух, но жар ещё стоял в воздухе. В открытых дверях стояла хозяйка — женщина-кузнец, что было редкостью. Она была рослой, мощной, с руками, покрытыми узорами из сажи и загара. На ней был только кожаный фартук и просторная рубаха, расстёгнутая на потной, мощной груди. Увидев жреца, она не смутилась. Напротив, её глаза блеснули. «Эй, брат! — крикнула она хриплым, но звучным голосом. — Жарко? Показать, как огонь в горне раздувают?» Не дожидаясь ответа, она повернулась к наковальне, положила на неё руки и широко, очень широко расставила ноги. Кожаный фартук, короткий спереди, почти ничего не скрывал сзади. Она наклонилась, и Монею открылся вид, от которого перехватило дыхание. Её ягодицы, сильные, как у лучшего скакуна, были обнажены. Кожа на них была смуглой, упругой, испачканной сажей в самых неожиданных местах. Межъягодичная складка была глубокой, чистой, а в её основании чётко виднелся её анус — маленький, тёмный, плотно сомкнутый, окружённый розоватой кожей. Но это было не всё. Из-за широкой постановки ног и наклона была видна и её вульва, видная сзади между бёдер. Лобок был покрыт густыми, тёмными волосами, но большие половые губы, полные и тёмно-красные, были хорошо видны. Они были слегка приоткрыты, и между них Моней разглядел влажный блеск. «Вот так угли разгребают!» — крикнула она и сделала несколько мощных, толкающих движений бёдрами вперёд, имитируя работу мехами. Её ягодицы и мышцы бёдер играли при каждом движении, а её половая щель то приоткрывалась, то смыкалась. Жар от горна, её собственный запах пота, металла и кожи, её грубая, не скрывающая ничего сила — всё это смешалось в один возбуждающий коктейль. Она работала для него, эта богиня огня и металла. Она знала, что он смотрит, и вкладывала в каждый толчок не только силу, но и демонстративную откровенность. Когда она наконец выпрямилась, обернулась и увидела его руку, судорожно сжимающую член под одеянием, она удовлетворённо хмыкнула. «Ну что, брат, дух плодородия и в раскалённом железе живёт?» Моней, не в силах вымолвить ни слова, кивнул и кончил, его сперма брызнула на пыльную землю у порога кузницы. Кузнечиха улыбнулась, широко и открыто, вытерла лицо рукавом и махнула ему: «Заходи, как мимо пойдёшь. Охладиться». Она была последним, самым мощным аккордом этого городского дня, доказав, что священное семя может излиться на что угодно — на балконную резьбу, на г рязь переулка, в воду рва, в темноту двора и на раскалённую землю у горна.