Nightmares and worries

Он просыпается всегда в одно и то же время. Четыре утра. За окном — серость, решётка, кусок неба, который никогда не меняется. В палате темно, только красный огонек датчика на потолке мерцает, как глаз какого-то механического зверя. Тайлер лежит на спине, глядя в этот огонёк, и ждет, когда сердце перестанет колотиться. Сон. Опять тот же сон.

Он стоит посреди пустого поля. Небо серое, тяжёлое, давит сверху. Тишина такая, что закладывает уши. А потом откуда-то появляются они. Вороны. Сначала одна, стоит возле него, смотрит будто бы человеческим взглядом, он подходит ближе и появляется стая птиц, они впиваются своими клювами в тело. Парень пытается скинуть их, руки не слушаются, они будто связаны.  Птицы рвут кожу, выдирают куски мяса. Больно. Так больно, что хочется закричать, но голоса нет. Он открывает рот — оттуда вылетает только черное перо. Вороны клюют его. Снова и снова. А он стоит и не может пошевелиться. И смотрит, как его кровь заливает поле, как чёрные птицы становятся красными, как... Он просыпается. Всегда в четыре утра. Весь в холодном поту, в страхе, в отчаянии и с единственным вопросом: «почему я всё ещё жив?»

***

Дальше рутина. В шесть приходит санитар. Высокий и молчаливый. Кидает на тумбочку таблетки, ставит стакан воды и уходит, а шаги его разносятся по всей палате. Тайлер глотает, не чувствуя вкуса. Белые, жёлтые, голубые — он уже не различает. Они просто есть. Как завтрак. Как прогулка. Как сон. Кошмар.  В семь — завтрак. Овсянка, чай, кусок хлеба. Вкуса нет. Еда существует, чтобы поддерживать тело. Тело существует, чтобы принимать таблетки. Таблетки существуют, чтобы не думать. Тайлер не думает. В этом вся суть терапии. Наверно.  В девять — прогулка. Двор, обнесённый бетонными стенами, сверху колючая проволока. Он ходит по кругу, считая шаги. Двадцать три шага в одну сторону, двадцать три в другую. Иногда встречает других пациентов. Они смотрят сквозь него. Он смотрит сквозь них.  В одиннадцать — обед. Суп, пюре, котлета. Жевать, глотать, не чувствовать. В час — группа. Психолог, мягкий голос, вопросы, на которые нет ответов. — Как вы себя чувствуете, Тайлер? — Нормально. — Вы принимаете лекарства? — Да. — Вам снятся сны? Молчание. — Тайлер? — Нет. Мне ничего не снится. Врёт. Конечно, врёт. Но если он расскажет про воронов, про поле, про кровь — ему добавят ещё таблеток. А от них он перестает чувствовать вообще. Даже страх. Даже боль. Даже то, что он ещё жив. А это единственное что его держит.  А Тайлер хочет чувствовать. Даже если это больно.

***

В шесть — ужин. В восемь — вечерние процедуры. В десять — свет гасят. И снова четыре утра. И снова вороны. И снова он стоит в поле, истекая кровью, и не может даже закричать. День за днем. Неделя за неделей. Месяц? Он потерял счёт времени. Здесь нет календаря. Нет окон, лишь короткие обременительные прогулки, при хорошем поведении. Есть только рутина. Только таблетки. Только сон. Только самобичевание и громкие мысли.  Он уже почти смирился. Почти.

***

А потом дверь открывается. Необычно тихо. Почти неслышно. Просто щелчок замка, и в палату входит темнота. Тайлер не сразу понимает, что это не санитар. Слишком маленькая фигура. Слишком знакомый силуэт. Знакомый до жути.  Она подходит ближе. Лунный свет падает на лицо. Уэнсдей. Тайлер забывает, как дышать. — Если вы за лекарством, я уже принимал, — говорит он первое, что приходит в голову. Голос хриплый, чужой. Он сам себя не узнает.  — Я за правдой. Она садится на край кровати. Смотрит на него своими чёрными глазами, в которых никогда не было тепла — но сейчас нет и осуждения. Она просто смотрит. Как на загадку, которая должна или даже обязана решить, для неё как быстрая игра в судоку. И Тайлер чувствует то, чего не чувствовал месяцы. Живым. Она говорит про убийства. Про ДНК. Про то, что кто-то использует его кровь. Про женщину из детства — ту, что брала анализы, говорила, что он особенный. Тайлер слушает и чувствует, как внутри что-то просыпается. Не монстр. Нет, зверь спит, таблетки делают своё дело. Просыпается он. Тот Тайлер, который был до всего. До Торнхилл, до убийств, до психушки. — Я не помню, — шепчет он. —Я ничего не помню из того времени. Только лицо. Холодное. Красивое. — Вспомни, — говорит Уэнсдей. Она уходит так же тихо, как появилась. Тайлер остаётся один. Но теперь всё по-другому. Он смотрит в красный огонёк на потолке и впервые за долгое время не ждёт четырех утра. Он ждёт утра. Просто утра. Чтобы начать думать. Чтобы начать вспоминать. Уэнсдей зажгла что-то внутри него. Маленький огонёк, почти такой же тусклый, как этот глупый датчик на потолке. Но огонек. Который не гаснет. Тайлер не позволит. 

***

Этой ночью ему снова снятся вороны. То же поле, то же серое небо, те же птицы, впивающиеся в плоть. Но в этот раз Тайлер не просто стоит. Он смотрит на воронов. В глаза каждому. И за чёрными перьями, за красными клювами, за безумием этого сна он видит её. Женщину с холодными глазами. Она стоит вдалеке и улыбается. В руках у неё пробирка с красной жидкостью. Его кровь. — Я тебя найду, — шепчет Тайлер во сне. — Я тебя найду. Вороны каркают, разлетаясь. Поле пустеет. Тайлер просыпается в четыре утра, и впервые без крика. Он садится на кровати, смотрит в окно на серое небо и улыбается. Страшно. Почти безумно. Но это улыбка. Первая за много месяцев. — Спасибо, Уэнсдей, — шепчет он в пустоту. — Ты даже не представляешь, что сделала. За окном занимается рассвет.