Risk and adrenaline.

Спустя неделю после того, как Уэнсдей ушла, палата стала другой. Вроде бы всё то же самое. Мебель та же. Стены те же. Решетка на окне — всё та же, толстая, железная, непробиваемая. Но воздух... воздух изменился. Будто кто-то открыл форточку в склепе и впустил туда не ветер даже, просто обещание ветра. Тайлер не спал до утра. Опять.  Сидел на кровати, сжимая в руках край простыни, и смотрел в стену. Но не сквозь неё, как раньше, а на неё. Будто мог силой мысли прожечь дыру в этом бетоне, в этой психушке, в этой жизни, которую он почти перестал считать своей. Она пришла. Эта мысль крутилась у него всё время. Каждый день.  Уэнсдей Аддамс, которая могла бы ненавидеть его больше всех на свете — пришла. Не плевать в лицо. Не читать морали. Пришла сказать, что он не монстр. Что его используют. Что он может быть полезен. Тайлер усмехнулся в темноте. Полезен. Какое смешное слово. Месяцами он был просто телом, которое кормят, поят и пичкают таблетками. Никому не нужным телом. Опасным телом, которое лучше держать под замком. А теперь он кому-то нужен. Уэнсдей нужен. Какая ирония. Нужен той, которую чуть сам не убил, и которая чуть сама его не убила.  Но тем не менее эта мысль грела сильнее любых таблеток.

***

Четыре утра. Вороны. Он снова стоит в поле, и птицы слетаются к нему со всех сторон. Чёрные, блестящие, с глазами-бусинами. Тайлер чувствует, как когти впиваются в плечи, как клювы рвут кожу — но в этот раз он не закрывает глаза. Он ищет. Среди воронов, за их черными спинами, там, где край поля переходит в серую мглу — он видит её, снова, теперь уже каждый день, она вторгается в его сны.  Женщина с холодными глазами. Она стоит неподвижно, сложив руки на груди. На ней белый халат, как у врача. В руке пробирка с красным. Его кровь. Она смотрит на него без эмоций, как на подопытного кролика, как на вещь. — Кто ты? — кричит Тайлер во сне. Вороны каркают, заглушая голос. Женщина молчит, как и всегда. Только улыбается краешком губ, холодно и удовлетворённо. Будто он делает ровно то, что она от него ждала. — КТО ТЫ? — кричит Тайлер  Тайлер просыпается. Сердце колотится где-то в горле. Рубашка прилипла к спине от холодного пота. В палате темно, только красный огонёк датчика на потолке — насмешка над ним, над его попытками найти свет.  Но он не откидывается на подушку. Не ждёт, когда пройдет дрожь. Он садится. Включает ночник — маленькую тусклую лампочку у кровати, которую давно пора было починить. Достает из тумбочки огрызок карандаша и клочок бумаги — чудо, что санитары не забрали. И начинает писать. Всё, что помнит. Лицо. Холодные глаза. Белый халат. Пробирка. Запах — в больницах так пахнет, но не в этой, в другой, той, куда его водили ребёнком. Звук — её голос, тихий, вкрадчивый: «Ты особенный, Тайлер. Ты будешь моим шедевром». Шедевр. Тайлер сжимает карандаш так, что грифель ломается. Впервые женщина во сне заговорила, и мозг начинал вспоминать болезненные детали прошлого.  Она сделала из него монстра. Задолго до Торнхилл и задолго до всего. Она вложила в него эту тьму, а потом, наверное, умерла или ушла, оставив его дозревать как грёбаный фрукт. А Торнхилл просто... сорвала плод. — Сука, — шепчет Тайлер в темноту. И впервые за долгое время в голосе не отчаяние. Злость. Чистая, холодная, живая злость. Он жив. Он зол. Он хочет найти эту женщину. И он найдет её.  

***

Утро приходит слишком медленно. Завтрак. Таблетки. Прогулка. Группа. Обед. Всё как всегда. Но теперь Тайлер не просто плывёт по течению. Он наблюдает, считает и запоминает. Вот санитар приходит в шесть-пятнадцать, а не в шесть. Значит, он может опоздать. Вот охранник у выхода в прогулочный двор курит каждые два часа. Три минуты, пока он стоит спиной к камере. Вот забор. Три метра. Колючка сверху. Но если забраться на крышу хозяйственного блока, оттуда до стены рукой подать. Тайлер ходит по кругу во дворе и улыбается. Они думают, он смирился, что он сломан и овощ, напичканный таблетками.  А он планирует побег.

***

Проходит три дня. Тайлер почти не спит. Ночью — вороны, утром — воспоминания, днём — наблюдения. Он похудел ещё сильнее, под глазами залегли мешки, но внутри горит огонь, то, что держит его на плаву.  Он вспомнил ещё кое-что. Запах. Не больницы — духов. Дорогих, тяжелых, с ноткой чего-то сладковатого. Женщина пахла так, будто только что из оперы. И кольцо. На правой руке, большое, с тёмным камнем. Она крутила его, когда говорила. Тайлер закрывает глаза и видит это кольцо так чётко, будто оно перед ним. Гранат. Темный гранат в серебре. — Я найду тебя по этому камню, — шепчет он. — Я найду тебя, даже если ты давно сдохла. Я найду тех, кто продолжает твоё дело. 

***

На четвёртую ночь он сбегает. План был простым. В час ночи санитар обходит палаты. Тайлер притворяется спящим. Санитар уходит. А он тем временем ждёт двадцать минут время, за которое тот добирается до дальнего крыла и обратно. Потом — дело техники. Замок на двери он научился открывать ещё в Неверморе. Уэнсдей показывала: «Пригодится, когда будешь сбегать от меня». Не думала, что пригодится всерьёз. Коридор. Лестница. Хозяйственный блок. Дверь на крышу — незаперта, идиоты. Слишком экономят на безопасности.  Холодный воздух ударяет в лицо, и Тайлер вдыхает его полной грудью. Звёзды. Небо. Свобода. Он бежит по крыше, прыгает, хватается за край забора, подтягивается. Колючка впивается в ладони, рвет кожу, но боли нет. Только адреналин и быстро идущие мысли.  Он падает по ту сторону забора. Встаёт на дрожащие ноги. Сзади Уиллоу  Хилл, спящая и жуткая . Но впереди — лес. А за лесом город, а в городе будет она.  Она  Уэнсдей. Тайлер делает шаг. Потом другой. Потом бежит, так быстро, как может, спотыкаясь, падая, поднимаясь снова. В голове пульсирует одно: Я иду к тебе. Я иду к тебе. Я иду. Он не знает, что скажет, когда доберётся. Как она отреагирует, будет ли рада.  Но знает другое. У него есть цель. Есть смысл. Есть женщина с холодными глазами, которую нужно найти. И есть Уэнсдей Аддамс, которая зажгла этот огонь. Он бежит сквозь лес, и вороны из снов больше не клюют его. Он готов бороться, неважно с кем, с воронами, с женщиной-врачом из детства или с новым Хайдом.  На этот раз он не сдастся, не после того как появилось желание жить, и уж точно не после того, как черноглазая девушка с косичками, объект его обожания, явилась к нему в палату, помочь, спасти его горе–репутацию.