Fire and truth

Пламя в камине танцевало свой бесконечный танец, бросая на стены причудливые тени. Тайлер сидел в кресле, не в силах пошевелиться, хотя мышцы затекли от неподвижности. Он просто смотрел на огонь и слушал тишину. Настоящую тишину. Без гула вентиляции, без шагов санитаров в коридоре, без бормотания пациентов за стеной. Только потрескивание дров и редкие удары дождя по стеклу. Он не знал, сколько прошло времени. Минуты? Часы? Луна за окном все так же висела над лесом, значит, ночь еще не кончилась. Или уже наступила следующая? Тайлер потерял счет времени в психушке, а здесь, в этом странном доме, время текло иначе. Медленнее. Гуще. «Ты особенный, Тайлер. Ты будешь моим шедевром.» Голос женщины с холодными глазами всплыл из памяти, как труп из воды. Он поморщился, прогоняя наваждение, но голос не уходил. Он въелся в подкорку, в кости, в саму кровь, которую у него забирали пробирка за пробиркой. Тайлер поднял руки и уставился на свои ладони. Обычные руки. Пальцы, чуть дрожащие — то ли от холода, то ли от нервов. Ногти, обломанные после побега. Царапины от колючей проволоки, уже начавшие затягиваться. Эти руки убивали. Он помнил это. Не все, не каждую деталь —Торнхилл  контролировала его, стирала грани, превращала в инструмент. Но вспышки остались. Запах крови. Хруст костей. Вкус... Тайлер зажмурился, отгоняя воспоминания. Монстр внутри спал. Таблетки, которыми его пичкали в «Уиллоу Хилл », сделали свое дело — зверь затих, свернулся калачиком где-то в глубине сознания и почти не подавал признаков жизни. Почти. Иногда, по ночам, Тайлер чувствовал его дыхание. Тяжелое, горячее, голодное. Монстр ждал. Хайд внутри него  знал, что таблетки — не навсегда. Что рано или поздно он вырвется снова. Интересно, каково это — быть человеком? — подумал Тайлер. — Настоящим человеком. Без зверя внутри, без голоса в голове, без желания рвать и убивать. Он не знал ответа. Он никогда не был человеком. Не совсем. Женщина с холодными глазами сделала его таким. Торнхилл  просто активировала. Тайлер резко поднялся, отбрасывая одеяло, которым укрылся. Хватит сидеть и жалеть себя. Он здесь не для этого. В доме было холодно — камин согревал только гостиную, остальные комнаты дышали вековым сквозняком. Тайлер зажег керосиновую лампу, которую Уэнсдей оставила на столе, и отправился исследовать свое временное убежище. Первая комната оказалась библиотекой. Маленькой, заваленной книгами так плотно, что стены было не видно. Фолианты в кожаных переплетах, потрепанные томы , какие-то рукописи, перевязанные бечевкой. Пахло старой бумагой, пылью и еще чем-то неуловимым — может быть, самими Аддамсами. Тайлер провел пальцем по корешкам. Латынь. Французский. Какие-то языки, которые он даже опознать не мог. Семейная история, записанная для членов семьи. На одной из полок стояли фотографии в рамках. Черно-белые, пожелтевшие от времени. Лица с темными глазами смотрели на него с одинаковым выражением — холодным, оценивающим, почти хищным. Уэнсдей была точной копией своих предков. Та же пугающая тьма.  Тайлер усмехнулся. — Хорошо, что я не собираюсь вам мешать, — прошептал он фотографиям. Дальше была кухня — маленькая, почти игрушечная, с дровяной плитой и чугунной раковиной. В кладовке нашлись консервы, сухари, банки с вареньем и несколько бутылок воды. Рай по сравнению с больничной столовой. На втором этаже — спальня. Огромная кровать под балдахином, платяной шкаф, полный старомодной одежды, и еще одна дверь, за которой оказалась ванная с огромной чугунной ванной на львиных лапах. Тайлер замер на пороге. Горячая вода. Он не принимал горячую ванну месяцами. Только быстрый душ под присмотром санитаров, только холодная вода, только чувство, что за тобой наблюдают даже здесь. Он открыл кран. Вода потекла ржавая, потом очистилась. Нагревалась медленно, но Тайлеру было все равно. Он разделся и забрался в ванну, погружаясь в горячую воду с головой. Когда он вынырнул, в груди что-то щелкнуло. облегчение. Будто вода смыла не только грязь, но и часть той тяжести, которую он тащил годами. Тайлер закрыл глаза и позволил себе просто быть , хоть на жалкие полчаса , побыть человеком без жестокого прошлого.  Хотя бы несколько минут. Потом мысли вернулись. Уэнсдей. Почему она помогла ему? Не из жалости — это точно. Аддамсы не знают жалости. Не из симпатии — Уэнсдей выше таких мелочей. Значит, действительно нужен. Как инструмент. Как ключ. Тайлер усмехнулся. Быть ключом лучше, чем быть монстром. По крайней мере, ключи не запирают в психушках. *** Утро в Джерико началось с сирен. Впрочем, в последние недели они не замолкали вовсе. Новые убийства, паника в городе, истерика в “Неверморе» — обычное дело для этого городка. Уэнсдей сидела за столом в своей комнате, когда в дверь постучали. Не Энид — та уже убежала на завтрак, не скрывая любопытства по поводу ночных похождений соседки, но стук звучал официально. Уэнсдей открыла. На пороге стояли двое. Один — местный полицейский, которого она видела пару раз в участке. Второй — в форме штата, с лицом, не предвещающим ничего хорошего. — Мисс Аддамс? — начал местный. — Я. — Нам нужно задать вам несколько вопросов. Уэнсдей отступила на шаг, впуская их в комнату. Не потому что была рада гостям — просто стоять на пороге и слушать допрос было бы слишком театрально даже для нее. — Я вся внимание, — сказала она, усаживаясь на стул. Нож привычно скользнул в рукав — на всякий случай. Полицейские переглянулись. Штатный, видимо, старший, начал первым: — Минувшей ночью произошел побег из психиатрической клиники «Уиллоу Уилл ». Сбежал Тайлер Галпин. — Мои поздравления системе правосудия, — сухо ответила Уэнсдей. — Вы так хорошо его охраняли, что он решил прогуляться. — Мисс Аддамс, — вмешался местный, — мы знаем, что у вас были... скажем так, личные отношения с подозреваемым. — Личные отношения, — повторила Уэнсдей таким тоном, будто пробовала тухлую рыбу. — Вы про тот факт, что он пытался меня убить? Или про то, что я помогла его поймать? Уточните, пожалуйста, чтобы я знала, на какие именно отношения намекать в мемуарах. Штатный нахмурился. — Мы не намекаем. Мы проверяем версию. У Галпина не было сообщников в городе. Кроме вас. — Лестно, но ошибочно. Я предпочитаю сообщников, которые не сидят на таблетках и не шумят как стадо гиен. Не люблю лишний шум  — Где вы были прошлой ночью? — Спала. Видела чудесный сон о том, как тону в море сиропа от кашля. Очень терапевтично, рекомендую. — Кто-то может подтвердить? — Моя соседка Энид Синклер. Спросите у нее. Она, конечно, спит как убитая, но если вы ее разбудите — подтвердит, что я не выходила. Полицейские снова переглянулись. Местный явно хотел свернуть допрос — он знал Уэнсдей достаточно, чтобы понимать: давить бесполезно. Штатный был настроен решительнее. — Мисс Аддамс, если вы помогаете беглому преступнику, это называется соучастие. Вы понимаете, что вам грозит? — Тюрьма? — Уэнсдей изобразила задумчивость. — Интересный опыт. Я как раз собирала материал для книги «Мемуары несправедливо осужденной». Спасибо за идею. — Вы издеваетесь? — Нет, что вы. Я просто пытаюсь сделать ваш допрос менее скучным. Судя по вашему лицу, это удается плохо. Штатный сжал челюсти. Местный положил руку ему на плечо. — Мы проверим ваше алиби, — сказал он примирительно. — Если вы что-то знаете о местонахождении Галпина — сообщите. Рано или поздно он ошибется, и тогда... — Тогда вы его поймаете и вернете в клетку, — закончила Уэнсдей. — Круг замкнется, справедливость восторжествует, все счастливы. Особенно Тайлер, которому так нравится глотать таблетки и смотреть в стену. Я непременно сообщу, если увижу его в своем шкафу. Полицейские ушли. Уэнсдей подождала пять минут, потом выскользнула в коридор. Энид, к счастью, все еще завтракала — не пришлось объяснять, почему подруга вдруг решила прогуляться в лес сразу после визита копов. *** Она вошла в охотничий домик без стука. Тайлер сидел в кресле у камина, укутанный в плед, с кружкой в руках. При ее появлении он вздрогнул, но быстро взял себя в руки. — Ты пришла. —  А ты надеялся на мою скорую гибель? Или ждал полицейских. Тайлер слегка улыбнулся.   — Полицейских я ждал, — признался он. — Когда стемнело, подумал, что меня могли выследить. — Не могли. Я заметаю следы лучше, чем ты думаешь. — Уэнсдей скинула пальто, бросила на спинку дивана и подошла к камину. — Подвинься. Тайлер послушно сдвинулся, освобождая место. Уэнсдей села рядом, протянула руки к огню. — Копы приходили ко мне, — сказала она буднично. — И? — И ушли ни с чем. Я была само очарование. Тайлер усмехнулся. — Представляю. Ты, наверное, пела им серенады и угощала печеньем. — Почти. Предложила написать книгу о несправедливом осуждении. Кажется, оценили. Они замолчали. В камине потрескивали дрова, за окном шумел лес. Тишина была почти уютной — настолько, насколько уют может быть в доме, где пахнет пылью и вековыми тайнами. — Ты кофе нашел? — спросила Уэнсдей. — Нашел. И консервы. И ванну. — Тайлер помялся. — Спасибо. За все. — Ты уже благодарил. Это начинает раздражать. — Я буду благодарить столько, сколько захочу. Ты не видишь во мне монстра. Уэнсдей повернулась к нему. В свете огня ее глаза казались черными дырами, провалами в никуда. — Потому что я видела настоящих монстров. Ты просто мальчик, которому не повезло с генетикой и воспитанием. — И с хозяйкой, которая сделала из меня подопытного кролика. — Это тоже. Тайлер сжал кружку так, что кофе плеснулся через край. — Я убивал людей, Уэнсдей. Не она. Я. Моими руками. Моими когтями. — Под контролем. — Какая разница? Трупам все равно, кто контролировал руки, которые их рвали. Уэнсдей молчала долго. Так долго, что Тайлер уже решил — она не ответит. Но она ответила. —  Я тоже не святая. Я травила людей, манипулировала, доводила до нервных срывов. Я чуть не убила Ксавье, когда думала, что он монстр. Я ошибалась. И мои ошибки стоили кому-то жизни? Возможно. Определенно — да. Тайлер смотрел на нее. — Ты извиняешься? — Я констатирую факты. Аддамсы не извиняются. Мы просто признаем свои ошибки и идем дальше, наступая на трупы тех, кто нам мешал. — Жестко. — Это жизнь. Тайлер допил кофе, поставил кружку на пол. — Я скучаю по нормальной жизни, — тихо сказал он. — Знаешь, по той, где можно выпить кофе утром, не думая, что сейчас придет санитар с таблетками. Где можно выйти на улицу без мысли, что кто-то узнает тебя и закричит. Где... Он замолчал. — Где можно любить? — закончила за него Уэнсдей. Тайлер дернулся. — Я не... — Не ври. Я видела, как ты смотрел на меня тогда. В лесу. После всего. — Ты меня за нос поймала, — горько усмехнулся он. — Я был монстром. Я играл с тобой. — Играл. Но не до конца. Если бы ты играл до конца, я была бы мертва. А я здесь. Тайлер закрыл глаза. — Я не знаю, что во мне было настоящим. Чувства? Или просто программа, которую Торнхилл  загрузила, чтобы я был убедительнее? — А ты сам как думаешь? Он молчал долго. Потом открыл глаза и посмотрел на Уэнсдей — прямо, без защиты и без масок. — Я думаю... что когда ты пришла в психушку, я обрадовался, потому что ты — это ты. И когда я бежал сюда, я бежал не от полиции. Я бежал к тебе. Уэнсдей не отвела взгляд. — Ты глуп. — Знаю. — Влюбляться в девушку, которая может тебя убить одной левой — плохая стратегия. — Лучше, чем влюбляться в ту, которая трахает тебе мозги и превращает в монстра. Она усмехнулась — уголками губ, едва заметно. — Логично. — Это не ответ. — А вопроса не было. Тайлер вздохнул. Потянулся к кофейнику, налил себе еще. Уэнсдей, подумав, протянула свою кружку — он налил и ей. — Зачем ты все это делаешь? — спросил он, когда тишина стала совсем густой. — Рискуешь, прячешь меня, врешь полиции. Просто чтобы поймать убийцу? — Просто чтобы поймать убийцу, — повторила Уэнсдей. — Этого недостаточно? — Для тебя — может быть. Но я не верю, что ты делаешь это только ради правосудия. Ты не такая. — Какая? — Правильная. Ты не играешь по правилам. Ты мстишь. Всегда. Уэнсдей посмотрела на него с новым интересом. — Ты наблюдательный. — Я псих, а не дурак. — Это спорный вопрос. Он фыркнул. — Так зачем? Уэнсдей отпила кофе. Помолчала. Потом сказала — тихо, почти нехотя: — Потому что она забрала у тебя жизнь. Та женщина. Она сделала тебя монстром до того, как ты успел стать человеком. И это неправильно. Тайлер замер. — Ты... ты серьезно? — Я никогда не шучу. Шутки — удел слабых, пытающихся казаться веселыми. — Но ты же меня ненавидишь. Я убивал твоих... — Ты убивал под контролем. Она создала монстра. Она виновата. Торнхилл  виновата. Ты? — Уэнсдей пожала плечом. — Ты просто пешка. Жалкая, сломанная, но пешка. — Ты умеешь делать комплименты. — Я умею говорить правду. Это одно и то же. Тайлер смотрел на огонь. Внутри него что-то таяло. Что-то, что годами было сковано льдом — виной, страхом, ненавистью к себе. — Я не знаю, как с этим жить, — признался он. — С тем, что я сделал. Даже если меня контролировали. Это все равно я. Мои руки. Моя память. — Ты научишься, — сказала Уэнсдей. — Или нет. Это твой выбор. — А ты? Ты живешь со своими ошибками? Она посмотрела на него долгим взглядом. — Я учусь. Каждый день. Это нелегко, когда ты Аддамс. Меня учили  не ошибаться и быть совершенной . А потом приходит реальность и бьет по лицу. — И что ты делаешь? — Встаю. И бью в ответ. Тайлер усмехнулся. — Ты невероятная. — Знаю. Они замолчали. Камин тихо потрескивал, дождь за окном стих, уступив место тишине. Где-то в лесу ухнула сова. — Можно тебя спросить? — нарушил молчание Тайлер. — Можно. — Ты когда-нибудь жалела, что встретила меня? Уэнсдей задумалась. По-настоящему. — Нет, — сказала она наконец. — Ты научил меня тому, что люди сложнее, чем кажутся. Даже монстры. — Я не монстр. — Знаю. Тайлер почувствовал, как в груди разливается тепло. Не от камина. От ее слов. — Спасибо, — шепнул он. — Опять благодарность? Я начинаю жалеть, что спасла тебя. — Не начинаешь. — Не начинаю, — согласилась Уэнсдей. Она допила кофе, поставила кружку на каминную полку и поднялась. — Мне пора. Если я задержусь дольше, Энид начнет задавать вопросы. А она умеет быть навязчивой, когда хочет. — Ты вернешься? Уэнсдей обернулась в дверях. — Завтра. Принесу еды и новости. Постарайся не сжечь дом. — Постараюсь. — И Тайлер. — Да? — Ты не пешка. Ты человек, которому не повезло. Это разные вещи. Дверь закрылась. Тайлер остался один. Но впервые одиночество не давило. Оно было теплым, почти уютным, как плед, в который он кутался. Как огонь в камине. Как мысль, что завтра она вернется. Он закрыл глаза и улыбнулся. Впервые за долгое время — по-настоящему.