XI. Entombed

Будильник зазвенел — не резко, а с каким-то усталым, надтреснутым звоном, будто сам не хотел её будить. Изуми не открыла глаза. Ещё минуту, две, она лежала, чувствуя, как утренняя прохлада просачивается сквозь пижаму, как простыня холодит лопатки, а подушка всё ещё хранит запах её шампуня — зелёное яблоко и мята, смешанные с чем-то чуть горьковатым, давним. Потолок расплывался в серой дымке, но она смотрела не на него. Она смотрела в последние недели: Рейдзи напротив, его пальцы, перебирающие бумаги, тишину между ними, которая перестала быть колючей. Они привыкали друг к другу — как примеряешь чужую куртку: сначала неудобно, потом тепло, потом уже не хочется снимать. Она прикрыла лицо рукой, выдохнула глубоко, с хрипотцой, и села. Босые ступни встретили холодную плитку — липкий утренний холод забрался под кожу и заставил поёжиться. Ванная пахла мылом и старой медью из крана. Изуми открыла воду, подставила ладони под ледяную иглу — сознание прорезалось окончательно, когда вода потекла по запястьям, затекла под рукава пижамы. Она умылась, чувствуя, как капли стекают по шее, и вытерлась мягким махровым полотенцем, которое впитало влагу с тихим вдохом ткани. Волосы — тугие, тяжёлые от сна — она собрала в пучок, закрепила резинкой, привычно щёлкнувшей по пальцам. За окном мягко оседал снег — толстыми белыми хлопьями, бесшумно, будто кто-то вытряхивал перину. Каникулы. Две недели свободы, о которой она вроде бы должна была радоваться, но почему-то первое, что пришло в голову: он тоже будет здесь.

***

Рейдзи заметил это за десять минут до её прихода. Стрелки часов двигались слишком медленно, и он поймал себя на том, что смотрит на них в пятый раз за три минуты — и раздражённо выдохнул в пустоту кабинета. Неужели ждёт? Нет, просто привычка. Она всегда приходила раньше, и тело уже настроилось на этот ритм. Он откинулся в кресле — кожа под спиной чуть скрипнула — отложил перо, и оно глухо стукнуло о дерево стола. Рейдзи повернулся к окну. Сумерки уже наступили, хотя на часах было только четыре. Зимнее небо давило густой синевой, а снег под фонарями искрился — нестерпимо, мелко, как битое стекло, рассыпанное по бархату. И вдруг тишина зазвучала иначе. Не слухом — чем-то более древним, тем, что остаётся у тех, кто живёт слишком долго. Он почувствовал её за три шага до двери: тонкий запах яблока и мяты, лёгкий скрип половицы под её весом. Три коротких стука. Скрип ручки. Она вошла. Кивнула — молча, сдержанно. Он ответил тем же. Признаваться в этом не хотелось, но она притягивала взгляд с самого начала, с первой секунды, когда он увидел её в лаборатории — тогда, в тот день, когда она не испугалась его. И сейчас он смотрел и не мог остановиться: отстранённый, но твёрдый взгляд, выбившаяся прядь, падающая на щёку, тонкие пальцы, перебирающие бумаги, спокойный голос — низкий, чуть с хрипотцой. И эта елейная, довольная улыбка, когда она знала, что у неё есть преимущество. И то раздражённое лицо в школе, когда в неё врезалась та девчонка. Он подмечал всё, и вместе с тем, до странного зуда в груди, ему хотелось большего: коснуться, выпить её крови, увидеть больше реакций, узнать, что она скрывает. Изуми чувствовала его взгляд. Давно. Она видела, как он помечает время её прихода, как молча пододвигает чашку с чаем — чёрный с бергамотом, всегда горячий, но не обжигающий, как будто он специально ждал минуту, прежде чем налить. Как иногда их диалоги уходили от работы и становились обменом мнений о погоде, о книгах, о том, почему снег хрустит громче в мороз. Она бы не призналась никому, даже самой себе, но иногда ей хотелось быть чуточку ближе, коснуться кончиками пальцев — просто чтобы проверить, какой он на ощупь. Перед глазами каждый раз вспыхивало то касание в лаборатории: его пальцы на её запястье, не холодные, как она ожидала от вампира, а живые. Слишком живые для мёртвого. И сколько она ни открещивалась, ей хотелось почувствовать это снова. В конце концов, она проживает не первую жизнь и достаточно зрелая, чтобы знать: нет смысла быть ограниченной. Цель есть, планы есть, но что будет в конце? И прежде чем ответить, стоит помнить: Изуми — человек. Не бог, не демон, не мифическое создание, а человек с некоторыми поправками в виде обстоятельств. Она не бездушная. И ровно в этот момент она почувствовала, как плечо словно обожгло. Она вскинула голову и встретилась с его взглядом. Рейдзи смотрел слишком жадно. Слишком голодно. Во рту мгновенно пересохло, потому что она физически ощутила: он её одним взглядом и раздевает, и пожирает, и подчиняет. Надо уходить. Она и так задерживалась — на двадцать минут дольше обычного. Ещё слово — и он найдёт повод оставить её. Изуми собрала бумаги — аккуратно, быстро, не глядя — и сбежала. Да, позорно сбежала, потому что в тот момент, когда увидела его взгляд, она захотела остаться. Она летела по коридору — каблуки цокали по плитке, как второе сердцебиение, часто и сбивчиво. Ворвалась в комнату, захлопнула дверь, прислонилась к ней лбом и выдохнула — хрипло, рвано. Жар не проходил. Странная нервозность пульсировала где-то в животе, поднималась к горлу. Она рухнула лицом в кровать — простыня пахла пыльцой и старым деревом — и сжала одеяло так сильно, что побелели костяшки. — Что мне с этим делать? — прошептала она в тишину. Никто не ответил. А в кабинете Рейдзи откинулся на спинку кресла и дышал сквозь зубы — свистяще, рвано, будто только что бежал. Ему хотелось быть ближе к ней. Это была не страсть в том смысле, который люди вкладывают в это слово, и не похоть. Это был голод. Извращённый, жадный, неутолимый. Он признавал её способности — сначала это вызывало удивление, потому что люди слабы, но иногда появляются те, кто превосходит пределы. Изуми была одной из таких: умна, морально сильна, похожа на него. Она не боялась. Просто шла так, как хотела — с оглядкой на переменные. Восхитительное, подконтрольное ей безрассудство. И он соблазнялся этим всё больше. Окно было приоткрыто, лёгкий ветерок холодил кожу, принося запах снега и далёкой горелой древесины. Рейдзи не чувствовал озноба — он чувствовал свежесть. И вдруг мысли сделали паузу. — Что же мне делать с тобой, Изуми? — прошептал он в пустоту. В голове вырисовался план — фигуры сами собой расставлялись на шахматной доске. Нужна будет лишь возможность. Спустя пару дней все словно сговорилось. Братья — особенно эти двое — не слепые, они видели, как много внимания он уделяет Изуми, видели их взгляды, и теперь решили проверить границы его терпения. Этим стоило заняться чуть позже. Рейдзи отпил чай — жаркий, терпкий, с жасмином и грушей. Аромат раскрывался в кабинете, сладковатый, чуть приторный, смешиваясь с запахом старых книг и чернил. Лёгкая горечь только оттеняла это сочетание. Изуми заканчивала пометки в отчётах — перо скребло по бумаге, создавая единственный звук в комнате. Тишина была рабочей, почти уютной. Дверь открылась без стука. Шу вошёл с ленивой грацией — даже не потрудившись изобразить вежливость, просто плюхнулся в кресло, закинул ногу на ногу, и кожанка скрипнула под его весом. — Рейдзи, у меня там плеер сломался. Купи новый, — голос медленный, ленивый, насмешливый, как будто он знал что-то, чего Рейдзи не знал. Рейдзи даже не оторвался от чашки, бросил холодно, сквозь зубы: — Ты не мог прислать слугу? — Мог, — Шу усмехнулся — скользко, по-змеиному. — Но захотелось проветриться. И заодно посмотреть, чем ты тут занимаешься. Он перевёл взгляд на Изуми, улыбнулся той улыбкой, от которой хочется помыться. — А, это та девчонка. Всё ещё здесь? Я думал, ты её уже... — Шу, — голос Рейдзи прозвучал ровно, но в нём появилась сталь — звонкая, острая, как лезвие. — Если тебе нечего сказать по делу — выйди. — Ой, какие мы серьёзные, — Шу поднялся, потянулся, хрустнули позвонки. — Ладно-ладно, оставлю вас. Но плеер купи. Завтра. Он вышел так же бесшумно, как появился — только слабый сквозняк качнул бумаги на столе. Рейдзи отставил чашку, и край стола коснулся фарфора с резким, звонким звуком. Изуми не поднимала глаз, но краем зрения видела, как изменилось его лицо: спокойное, холодное — и вдруг на секунду искажённое гримасой, которую он тут же спрятал. Но она успела увидеть. Злость. Зависть. И что-то ещё — глубокое, тёмное, почти смертельное. — Он всегда такой? — спросила она тихо. Голос чуть сел — от напряжения или от того, что она поняла: сейчас будет что-то важное. Рейдзи промолчал. Секунду. Другую. Потом его голос — низкий, сдавленный, словно он выдавливал слова сквозь бетон — разорвал тишину: — Он старший. Ему всё можно. Ему даже не хотеть ничего можно. А я... Он осёкся. Сухо, хрипло рассмеялся — смех, в котором не было веселья, только горечь. — Вы второй, — сказала она ровно. — И вас это убивает. Он смотрел на неё давяще, глаза сузились — предупреждение: не говори лишнего. — Вы не знаете, о чём говорите. — Знаю, — она чуть склонила голову. — Я тоже была второй. В приюте. В жизни. Среди друзей. Тишина стала густой, как патока. Он смотрел на неё долго, очень долго. Потом его взгляд упал на её руки — она машинально тёрла переносицу, как делают люди, привыкшие носить очки. — Вы носите линзы, — сказал он. Это был не вопрос. Изуми замерла, потом медленно убрала руку. — Да. — Почему? — он не отводил взгляда. — Очки были бы проще. Она выдохнула и вдруг, сама не ожидая, начала говорить: — Очки можно сломать. Или выбросить. Узнай ваши братья об этом — упустили бы они такую милую возможность позабавиться? А мне нужно видеть. Однажды я уже теряла зрение. На неделю. Это было… — она сжала руки, ногти впились в ладони, — невыносимо. Не знать, что вокруг. Не контролировать. Она подняла на него глаза — прямо, не моргая. — Вы должны это понимать, Рейдзи-сан. Потерю контроля. Тишина снова стала густой, но теперь — как мёд. Он смотрел на неё, и в его взгляде не было холода. Было что-то другое. Узнавание. — Понимаю, — сказал он тихо. — Лучше, чем кто-либо. Они сидели так ещё минуту. Потом Изуми собрала бумаги и поднялась. — Мне пора. Завтра продолжим? Он кивнул. Она пошла к двери. А он смотрел, и для него это всё было словно в замедленной съёмке. Прежде чем он смог осознать, он снял очки — металл холодно звякнул о стол — и пошёл к ней. У самого выхода, прежде чем её рука коснулась дверной ручки, его ладонь легла на дверь — глухо, тяжело, не давая открыть. Она обернулась. Рейдзи стоял в сантиметре от неё. Без очков. Теперь его глаза — малиновые, почти красные в полумраке — смотрели прямо на неё. Жадно. Голодно. — Изуми, — выдохнул он. И поцеловал. Это было не нежно. Это была борьба. Он вжал её в дверь — та глухо стукнула её спиной, дерево вдавилось в позвонки. Его пальцы сжали её плечи — до лёгкой боли, до следа, который останется на коже. И в этом поцелуе было всё: злость на Шу, голод по пониманию, страх потерять контроль и дикая, нечеловеческая радость от того, что он нашёл того, кто видит его настоящего. Изуми ответила. Не покорно — так же жадно. Она впилась пальцами в его рубашку — ткань затрещала, но не порвалась — притянула ближе, укусила его губу, доказывая: она не просто «та, кто поняла». Она — равная. Кто здесь главный? Они оба. И это было невыносимо правильно. Когда они оторвались друг от друга, чтобы вдохнуть, воздух ворвался в лёгкие вместе с запахом. Тем самым. Грушевый аромат витал в кабинете с первого дня, смешанный с запахом ядов и старых книг, но сейчас он был другим — не угрожающим, а почти родным. Якорем, связавшим всё: боль, страх, эксперименты — и этот момент. Их взгляды встретились. В них не было вопросов. Только голод. Рейдзи взял её за руку — пальцы ледяные, но живые, с тонким давлением, которое невозможно было не заметить — и потянул за собой. Не спрашивая, не объясняя. Просто — повёл. К дивану в углу кабинета, тому самому, на котором она постоянно сидела, пока была занята работой. Кожа дивана была холодной и скользкой под пальцами. Он опустился на диван и потянул её за собой. Изуми оказалась у него на коленях — и это было правильно. Естественно. Так, будто так и должно было быть с самого начала. Его руки сжали её талию — сильно, собственнически, с таким давлением, будто он боялся, что она растворится — потом скользнули выше, прижимая к себе. Она чувствовала, как дрожат его пальцы — впервые за всё время. Не от холода, не от контроля, а от того, что он больше не мог сдерживать то, что копилось неделями. Изуми запустила руки в его волосы — мягкие, чуть растрёпанные после того, как он снял очки. Она оттянула его голову назад, открывая шею — бледную, с едва заметной пульсирующей веной — и прильнула губами к тому месту. Она чувствовала, как под её губами его дыхание сбивается, как напрягается каждая мышца, как по телу пробегает дрожь — не слабость, а предвкушение. Она целовала его шею — медленно, дразняще, с лёгкими укусами, не оставляющими следов, но оставляющими память. А он сжимал её тело так, будто боялся, что она исчезнет, и его пальцы оставляли следы на её коже — не синяки, нет, просто память о том, что она его. Он нашёл губами её шею, вдохнул запах — её собственный, смешанный с тем самым грушевым, который теперь будет преследовать их всегда. И вдруг — укусил. Изуми почувствовала, как он пьёт её кровь. Укус был не сильным, но достаточным, чтобы она вздрогнула, выгнулась и выдохнула его имя хриплым, срывающимся шёпотом: — Рейдзи… Он поднял голову, посмотрел в её глаза. В них было всё — тьма и свет, голод и нежность, вместе, неразделимо. Она снова притянула его к себе, и поцелуй стал глубже, отчаяннее, будто они пытались наверстать всё время, потерянное в дурацких экспериментах и недомолвках. Его руки уже скользили под её одежду, когда в дверь постучали. Резко. Нагло. Бесцеремонно. — Рейдзи! — голос Аято раздался из-за двери, громкий и беспечный, как будто он врывался в собственную комнату. — Ты тут? Слушай, у меня к тебе дело! Райто опять… Рейдзи замер. Всё его тело превратилось в камень. Изуми почувствовала, как под её пальцами его мышцы свело судорогой, как прекратилась дрожь, сменившись ледяным спокойствием — тем особым спокойствием хищника, который замер перед прыжком. Он не сказал ни слова. Просто повернул голову к двери. И его голос — низкий, хриплый, пропитанный такой угрозой, что даже у Изуми по спине пробежал холодок — прозвучал в тишине: — Уйди. Всего одно слово. Но в нём было обещание смерти, если Аято не послушается. За дверью повисла тишина, а потом раздались торопливые шаги — топ-топ-топ, быстро, испуганно, удаляющиеся вглубь коридора. Кажется, Аято даже не стал уточнять, в чём дело. Просто сбежал. Рейдзи перевёл дыхание. Посмотрел на Изуми. Она смотрела на него. И вдруг они оба… выдохнули. Им было неловко? Да. Смешно? Немного. Жаль, что их прервали? Безумно. Но в этом «жаль» была и какая-то странная благодарность — за то, что этот момент остался их тайной, недоговорённой, обещающей продолжение. Изуми первая не выдержала — тихо фыркнула, а потом засмеялась — нервно, звонко, уткнувшись лбом ему в плечо. Её смех вибрировал сквозь ткань его рубашки. Рейдзи смотрел на неё, и в его глазах появилось что-то новое. Не холод, не голод, а почти… тепло. — Что? — спросил он. Голос севший, низкий. — Ничего, — она всё ещё смеялась, чувствуя, как от смеха по телу разбегаются мурашки. — Просто Аято. Конечно, Аято. Рейдзи усмехнулся — одними уголками губ. Но этого было достаточно. Он не отпустил её. Просто сидел, обнимая, чувствуя, как её смех постепенно затихает, сменяясь ровным дыханием. В кабинете пахло грушами, потом и чем-то новым — тем, что появилось только сейчас, тем, чему ещё не было названия. Он провёл рукой по её волосам, заправляя выбившуюся прядь за ухо. Так же, как тогда. Только теперь это было не «заметил», а хочу запомнить. Его пальцы задержались на её щеке — кожа горячая, подушечки пальцев ледяные, и этот контраст ощущался как укол. Она прикрыла глаза, чувствуя это прикосновение каждой клеткой. — Завтра, — сказал он. — Придёшь? — Приду. Она поднялась. Он — тоже. У двери она обернулась, посмотрела на него долгим взглядом: на его чуть растрёпанные волосы, на губы, которые всё ещё помнили её, на глаза — малиновые, но теперь такие тёплые. — Спокойной ночи, Рейдзи. — Спокойной ночи, Изуми. Дверь закрылась.

***

В саду тем временем снег лежал ровным, нетронутым покрывалом — белым, глухим, абсолютно тихим. Не было слышно ничего, только редкий вздох ветра, который стряхивал с веток белую пыль, и она кружилась в воздухе, переливаясь в свете уличных фонарей миллиардами ледяных игл. Юи шла медленно, оглядываясь по сторонам, но по сторонам она смотрела только для того, чтобы не смотреть на того, кто шёл рядом. Снег хрустел под ногами — этот звук был единственным, что нарушало тишину. Субару молчал. Он вообще часто молчал, и Юи уже привыкла, но сегодня это молчание было другим — не тяжёлым, не злым, а скорее задумчивым. — Красиво, правда? — спросила она, останавливаясь. Он остановился тоже, проследил за её взглядом: снег на ветках, луна, пробивающаяся сквозь облака размытым серебром. — Угу, — буркнул он. Юи улыбнулась. Ей было достаточно. Они прошли ещё немного. Дорожка вела к старой скамейке, которую давно никто не чистил — дерево почернело, металлические ножки проржавели, — и они обошли её стороной, чтобы не нарушать снежную гладь. — Вы заметили? — вдруг сказала Юи. Голос тихий, почти шёпот, чтобы не спугнуть тишину. — Рейдзи-сан и Изуми-сан… они изменились. Субару бросил на неё короткий взгляд. — Все меняются. — Нет, я не про то, — она замялась, подбирая слова. — Они… смотрят друг на друга иначе. Раньше он смотрел так, будто она — загадка, которую нужно разгадать. А теперь… Она замолчала. — Теперь что? — голос Субару прозвучал ровно, но в нём появилось что-то, чего Юи не могла понять. — Теперь он смотрит так, будто она — драгоценность, которую он хочет получить себе. Субару не ответил. Они шли дальше, и тишина сгущалась, но не давила — скорее, она становилась гуще, плотнее, как этот снег под ногами. — А вы, Субару-кун, — Юи смотрела прямо перед собой, — вы когда-нибудь смотрели на кого-то так? Он резко остановился. Юи тоже замерла, чувствуя, как сердце забилось где-то в горле. — Зачем тебе это? — спросил он, и в его голосе не было злости, скорее растерянность. — Просто… — она повернулась к нему, и в лицо ударил холодный ветер, бросив горсть снежной пыли. — Просто я иногда думаю, что мы все ищем кого-то, кто будет на нас смотреть. Субару смотрел на неё долго. В его глазах мелькнуло что-то, что она не могла прочитать. А потом он перевёл взгляд на снег, на луну, на ветки, которые тянулись к небу — чёрные, узловатые, как вены. — Если хочешь, — сказал он тихо, — можем иногда… так гулять. Юи почувствовала, как к щекам прилило тепло — даже сквозь мороз. Она улыбнулась — той самой улыбкой, которую раньше прятала. — Хочу, — ответила она. Они пошли дальше. Медленно, не касаясь друг друга, но теперь между ними не было той неловкой пустоты, что была в начале. Было что-то другое, то, что не нужно было называть. И всё это прекрасно видела Изуми. Она шла по коридору — половицы привычно скрипели под ногами — и случайно увидела их через окно. Стекло было холодным, покрытым тонкой ледяной коркой, и она видела их размытые силуэты, слышала обрывки разговора. В голове мелькнула мысль: «…будто она — драгоценность…» Она постояла секунду, потом решила, что не стоит им мешать, и пошла дальше, в комнату. Но странное чувство осталось: её отношения с Рейдзи и то, что она видела сейчас, — это две крайности, параллельные линии, скорее разные пути развития. Впрочем, у них бы с Рейдзи не вышло подобного. Они оба слишком поглощены своей тёмной стороной. Он — с его вечностью и жестокостью мира, в котором живут вампиры, с запахом крови, который никогда не выветривается полностью, с тишиной, в которой слышно, как бьётся чужое сердце. Она — с её никому неизвестной жизнью до того, как она родилась в этом мире, с тем, о чём она не говорит вслух, с тем, что делает её человеком с поправками. Но это было потом. А сначала — когда она вернулась в комнату после того поцелуя — было совсем другое.

***

Она вошла в комнату и закрыла за собой дверь. Не захлопнула — просто притворила, и замок тихо щёлкнул. Изуми прислонилась спиной к дереву и не двигалась. Секунду. Другую. Третью. Ей не нужно было ни о чём думать. Тело помнило само. Губы горели. Не больно — а так, как горит кожа после мороза, когда заходишь в тепло: покалывает, пульсирует, не даёт забыть. Она провела по ним кончиками пальцев — и ощутила его вкус. Горьковатый, с оттенком чая, и чуть-чуть — железом, от того короткого укуса, когда она сама вцепилась в его губу. Пальцы дрожали. Она убрала руку. На шее — след. Там, где он прильнул, где её кровь перетекла в него. Место пульсировало в такт сердцу — тук-тук, тук-тук — и это была не боль. Это было… присутствие. Будто он всё ещё там, будто его губы всё ещё на её коже. Она подняла руку, коснулась шеи — кожа была горячей, чуть влажной. И пахла… грушами. Изуми закрыла глаза. Она не думала. Она чувствовала: как её спина помнит давление двери, как плечи помнят его пальцы — там, где он сжал её, оставляя невидимые следы. Как её собственные пальцы всё ещё сжимают воздух — там, где минуту назад была ткань его рубашки. Она разжала ладонь и посмотрела на неё. Пустая. Но она всё равно ощущала плотность — так бывает, когда долго держишь в руке что-то тяжёлое, а потом выпускаешь, а рука ещё помнит вес. Она медленно сползла по двери вниз, села на пол, прижав колени к груди. Губы всё ещё горели. Она облизала их — и снова почувствовала его. Рейдзи. Его имя вспыхнуло где-то под рёбрами, тёплое и острое одновременно. Она не звала его. Не шептала. Просто ощутила, как это имя отзывается в теле — короткой судорогой в животе, задержкой дыхания, тем, как кончики пальцев снова начали дрожать. Изуми не знала, что с этим делать. Она вообще не хотела знать. Она хотела просто быть в этом — в этом жаре, в этом дрожании, в этом привкусе на губах, который никакой чай не смоет. Она закрыла глаза и откинула голову назад, прислонившись затылком к двери. В комнате было тихо. Только её дыхание — частое, чуть сбитое — и где-то далеко за окном бесшумно падал снег. Она просидела так, наверное, минут десять. Или час. Она не считала. В какой-то момент дрожь утихла, дыхание выровнялось, но губы всё ещё помнили. И она не хотела, чтобы они забывали.