Глава 14: «Ох уж эти мужчины»

***

Хван Алёна Дома я почти всегда сидела за книгой, которую взяла у Феликса. Не могла оторваться, всё было настолько интересно, захватывающе и важно для моей работы. Я всегда любила читать научную литературу, но это была смесью чего-то художественного и в тоже время важного, подкреплённого проверенными фактами. Мысленно я продолжала благодарить Ли за такой шанс. При каждом воспоминании имени «Феликс», я чувствовала тело на душе. Он правда светлый добрый человек, но таких как он миллионы ходят по миру, а теплота только при мыслях о Ли Феликсе. В голове сразу же всплывал другой человек. Тоже со странным именем, тоже добрый и открытый, но вызывающий другие эмоции. Бан Кристофер Чан. Думая о нём, я вспоминала моменты, когда он был рядом, помогал мне, как дарил цветы, хвалил ужин и восхищался моей работой. Высокий. широкоплечий мужчина в костюме, который всегда заставляет затаив дыхание наблюдать за его действиями. Он идеальный. Никогда не ошибается, всегда с иголочки. Мечта любой женщины. И кажется я любая. Ким Ёсоль Я несколько дней ходила сама не своя, обдумывая слова Хван Хёнджина. Он признался, сказал, что я ему нравлюсь. Я уже взрослая и жизнь научила меня не доверять всему, что слышишь. Он может обмануть, сказать, что я дура и повелась. А я очень часто верю и ведусь на всякое, а потом меня обманывают. Теперь отношусь к его словам с осторожностью. Хван встречает меня каждое утро у дома и провожает после занятий. У него что нет других дел? Мы уже успешно сдали проект «Отражение», наша совместная работа должна закончится. Может я попала в его непонятную игру? Парень покупает мне кофе, каждый день этот латте с карамелью, который я уже терпеть не могу. Спрашивает хочу ли я есть или может уже покушала. Когда я бегала за ним в школе, я не была такой настойчивой, потому что боялась, а Хёнджин видимо не боялся. Стоит ему намекнуть, что мне не комфортно. Евгения Щербакова Мы с Минхо коллеги по работе… *** К приезду этой самой Юн Мисо мы готовились так, будто приезжает президент. Или королева Англии. Или, не знаю, сама Бейонсе. Ректор Пак оделся в новый костюм — тёмно-синий, с шёлковым галстуком и начищенными до блеска туфлями. Когда он встречал меня в мой первый день, то был в обычном сером пиджаке и даже не потрудился причесаться как следует. А тут — вылитый жених на собственной свадьбе. — Спорим, она подъедет на машине к самому входу? — я толкнула Ёсоль в бок. Девушка тоже захотела посмотреть на новую преподавательницу из Лондона, поэтому встала вместе со мной около главного входа, кутаясь в свой бежевый джемпер с оленями. — Почему ты так думаешь? — спросила она, поправляя шарф. — Потому что такие, как она, всегда подъезжают к самому входу. Это называется «эффектное появление». Я сама так делала, когда работала со звёздами. Ёсоль хихикнула, но ничего не ответила. Где Ким Ёсоль, там и Хван Хёнджин. Парень стоял рядом с ней, чуть позади, и по-дурацки тряс рукой. Я заметила это краем глаза и едва сдержала смех. Он явно хотел как-то приобнять девушку — его ладонь то поднималась, то опускалась, то замирала в воздухе, будто он не мог решиться. То ли стеснялся, то ли боялся спугнуть. Глядя на всё это, я не могла сдержать улыбку. Какие же они милые. Ёсоль тоже старалась незаметно взглянуть на парня — её глаза скользили по его лицу, но как только он поворачивался, она тут же отворачивалась и начинала изучать что-то на стене. Детский сад. Честное слово. — Что-то Госпожа Юн задерживается, — ректор Пак в очередной раз поправил воротник. Он делал это уже, наверное, раз десять за последние пять минут. — Это вы на полчаса раньше вышли, — тяжело вздохнув, ответила я. — Сами же сказали: приедет в час дня. Сейчас только половина. — Да? — он посмотрел на часы, будто не верил. — Да, — чуть кривляясь, протянула я и отвернулась, чтобы он не видел, как я закатываю глаза. Собрались почти все коллеги. Сынмин стоял чуть поодаль, поправляя свой бордовый пиджак — видимо, тоже решил произвести впечатление. Профессор Ли из художественного корпуса о чём-то тихо переговаривался с администраторшей, которая сегодня надела жемчужное ожерелье и, кажется, сделала укладку. Даже вечно сонный преподаватель по истории искусств выполз из своего кабинета и теперь стоял, прислонившись к колонне, с выражением вселенской скуки на лице. Не было только одного человека. Ли Минхо. Я невольно огляделась, сама не зная зачем. Ну не пришёл и не пришёл. Сбор в ожидании Юн Мисо был необязательным — ректор Пак специально подчеркнул это на планёрке. «Кто хочет — приходите, кто занят — работайте». Минхо, видимо, был занят. Или просто не считал нужным стоять на ветру и ждать какую-то лондонскую фифу. А мне, наоборот, было интересно. Что же там за специалист такой, раз Пак так намарафетился? Лондон, Вест-Энд, сценическое движение. Звучало внушительно. Слишком внушительно. Я чувствовала лёгкий укол… нет, не ревности. Скорее, профессионального любопытства, смешанного с азартом. Если эта Юн Мисо действительно так хороша, как о ней говорят, то у меня появится достойный соперник. Или союзник. Как повезёт. — Едет! — вдруг воскликнул Сынмин, указывая куда-то в сторону ворот. Все вытянули шеи. По аллее, ведущей к главному входу, медленно катился чёрный автомобиль — дорогой, блестящий, с тонированными стёклами. Я усмехнулась про себя. Ну конечно. Машина к самому входу. Я угадала. Автомобиль остановился ровно напротив ступеней. Водительская дверь открылась, и из машины вышел шофёр в строгом костюме. Он обошёл автомобиль и открыл заднюю дверь. Я затаила дыхание. Ёсоль рядом со мной сделала то же самое. Даже Хёнджин перестал трясти рукой и уставился на машину. Из салона показалась стройная нога в элегантной чёрной туфле на высоком каблуке. Затем — вторая. А потом появилась и она сама. Юн Мисо. Высокая, стройная, с идеальной осанкой — видно, что танцовщица или что-то близкое. Длинные тёмные волосы собраны в низкий элегантный пучок, из которого не выбивалось ни единой пряди. Одежда — строгий чёрный брючный костюм, который сидел на ней как влитой, и белая шёлковая блузка. На лице — лёгкий, но безупречный макияж: ровный тон, выразительные глаза, помада благородного нюдового оттенка. Она выглядела так, будто только что сошла с обложки журнала. В руках она держала небольшую кожаную сумку. — Добро пожаловать, Госпожа Юн! — ректор Пак буквально расцвёл, делая шаг навстречу. — Мы так рады вас видеть! Юн Мисо улыбнулась — сдержанно, элегантно, одними уголками губ. — Благодарю, Господин Пак, — её голос был низким, с лёгким британским акцентом, который делал корейские слова какими-то… дорогими. — Прошу прощения за небольшую задержку. Пробки в Сеуле — это нечто. — О, не стоит извинений! — ректор буквально светился. — Позвольте представить вам коллег… Он начал по очереди представлять преподавателей. Сынмин поклонился с излишним энтузиазмом, профессор Ли сдержанно кивнул, администраторша рассыпалась в комплиментах. Когда очередь дошла до меня, ректор сделал жест в мою сторону: — А это Госпожа Дженни Оуэн, наш новый хореограф. Она специализируется на классике и эстрадном танце. Училась и работала в США. Юн Мисо перевела взгляд на меня. Её глаза — тёмные, внимательные, оценивающие — скользнули по моему лицу, по красным волосам, по бордовому платью. Она чуть приподняла бровь — жест, который я сама часто использовала. — Оуэн, — повторила она, и её губы дрогнули в лёгкой усмешке. — Американка? — Да… — я будто потеряла дар речи, — можно и так сказать. — Ясно, — она снова оценивающе смерила меня взглядом, чуть скривилась, чтобы показать неприязнь, но не заметно. Я уже приоткрыла рот, чтобы возразить, но Мисо ушла. Я стояла как статуя, с открытым ртом. Ужасно глупо. *** Хван Алёна Пока мои соседки находились на встрече каких-то важных персон и спамили в общий чат, я работала. Телефон вибрировал каждые несколько минут, и я краем глаза видела всплывающие уведомления. Дженни прислала фотографию ректора Пака в новом костюме с подписью: «Вы только посмотрите на этого павлина. Он ради меня так не наряжался». Ёсоль отправила короткое видео, где Хёнджин пытался незаметно приобнять её, но в последний момент отдёрнул руку, и теперь стоял с видом побитой собаки. Дженни отреагировала на это стикером с плачущим от смеха котом. Потом пошли какие-то непонятные картинки — то ли мемы, то ли просто хаотичные фото, сделанные явно от скуки. Я улыбнулась, глядя на этот поток, но быстро перевернула телефон экраном вниз. Работа. Сначала работа. Сегодняшний перевод был сложным. Договор о сотрудничестве с японской компанией, специализирующейся на дистрибуции контента. Много технических терминов, ещё больше юридических нюансов. Я сидела над ним уже третий час, сверяясь с глоссарием, который сама же и составила за последние недели. Пальцы летали по клавиатуре, находя точные формулировки, выстраивая предложения так, чтобы они звучали естественно на корейском и при этом не теряли юридической силы оригинала. Я очень надеялась, что меня в скором времени вызовут на разговор. Не просто на планёрку или обсуждение текущих задач — на настоящий, серьёзный разговор о моём будущем в компании. Стажировка подходила к концу, и по условиям контракта через две недели должно было решиться: либо меня берут в штат, либо я пакую чемоданы и ищу что-то новое. Я очень этого ждала. И, если честно, была уверена в себе. Чан хвалил мою работу. Не просто вежливо, по-начальственному, а искренне, с профессиональным интересом. Он говорил, что я расту быстрее, чем он ожидал. Что мой перевод контракта для европейских партнёров был «блестящим». Что он видит во мне потенциал для гораздо более серьёзных задач. С такими отзывами из уст заместителя директора шансы на зачисление в штат были высоки. Очень высоки. Я позволяла себе помечтать — совсем чуть-чуть, краешком сознания — о том, как получу официальное предложение, как подпишу контракт, как позвоню маме и скажу: «Я остаюсь. У меня получилось». Мои розовые мечты развеяло резкое отключение интернета. Я не сразу поняла, что произошло. Просто нажимала кнопку «Сохранить», а система не отвечала. Потом выскочило уведомление: «Соединение с сервером потеряно». Я посмотрела на значок Wi-Fi в углу экрана — он горел тревожным оранжевым, а потом и вовсе исчез. — Да ладно, — пробормотала я, перезагружая роутер на столе. Ничего. Интернета не было. Я открыла настройки, проверила подключение, перезагрузила ноутбук. Бесполезно. Связь с внешним миром оборвалась, как перерезанный провод, и я осталась один на один с недописанным переводом, который теперь висел в локальной версии файла и не мог быть отправлен на сервер. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. Я не успела дописать перевод. До конца рабочего дня оставалось чуть больше часа, а мне нужно было ещё вычитать финальную версию, проверить терминологию и отправить Ча ну на утверждение. Сроки горели. Японские партнёры ждали документ завтра утром, и любая задержка могла стоить компании репутации. Я встала из-за стола и выглянула в коридор. Там уже собрались несколько сотрудников — все с растерянными лицами, с телефонами в руках, явно пытающиеся поймать мобильный интернет. — У всех пропал? — спросила я у девушки из отдела маркетинга, которая стояла ближе всех. — У всех, — она кивнула, нервно теребя край блузки. — Говорят, авария у провайдера. На всём этаже. Может, и во всём здании. — И когда починят? — Неизвестно. Техподдержка молчит. Я вернулась в кабинет и села за стол. Так. Спокойно. Без паники. Я — Хван Алёна, я умею решать проблемы. Я достала телефон и открыла мобильные данные. Медленно, с перебоями, но связь появилась. Я попыталась зайти в корпоративную почту — загрузилось минуты через три. Отправить файл? Видимо, можно, но как долго он будет идти? И успеет ли Чан получить его до конца дня? Я уже собиралась писать ему сообщение, когда в дверь моего кабинета постучали. — Войдите. Дверь открылась, и на пороге появился Чан собственной персоной. Без пиджака — только светлая рубашка с закатанными рукавами. Галстук ослаблен, верхняя пуговица расстёгнута. В руках — его ноутбук и какая-то папка. — Алёна, — сказал он, и его голос прозвучал… по-деловому, но с ноткой усталости. — У вас тоже интернет упал? — Да, — я кивнула. — Прямо посреди перевода. Я не успела сохранить финальную версию на сервер. — У всех так, — он прошёл в кабинет и поставил ноутбук на край моего стола, — Авария у провайдера. Сказали, что восстановят в течение двух-трёх часов. Но у нас нет двух-трёх часов. Японский контракт должен быть готов к утру. — Я знаю, — я смотрела на него, пытаясь понять, к чему он ведёт. — У меня есть мобильная точка доступа, — он достал из кармана небольшой роутер. — Медленная, но работает. Я предлагаю объединить усилия. Вы дописываете перевод здесь, на моём ноутбуке, подключённом к точке доступа. Я параллельно проверяю то, что уже готово. Вместе мы закончим быстрее. Я моргнула. Он предлагал работать вместе. В одном кабинете. На его ноутбуке. Рядом. — Хорошо, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Давайте попробуем. Чан кивнул и сел на стул напротив моего стола. Он открыл ноутбук, подключил точку доступа и развернул экран так, чтобы мне было видно. Я пересела ближе — теперь мы сидели почти плечом к плечу, разделённые только углом стола. — Вот файл, — он открыл документ. — Я уже проверил первые десять страниц. Ошибок нет, терминология точная. Дальше — ваша очередь. Я кивнула и положила пальцы на клавиатуру. Его ноутбук был тёплым, пах чем-то едва уловимым — кажется, сандаловым деревом, как и его машина. Я начала печатать, продолжая перевод с того места, где остановилась. В кабинете стало тихо. Только стук клавиш, наше дыхание и редкие гудки машин за окном. Чан сидел рядом, просматривая уже готовые фрагменты на своём телефоне, иногда делая пометки в блокноте. Я чувствовала его присутствие — тепло, исходящее от его тела, лёгкий запах его парфюма, едва уловимое движение воздуха, когда он поворачивал голову. Это было… странно. И приятно. И немного пугающе. — Алёна, — вдруг сказал он, не отрываясь от телефона. — Да? — Вот здесь, в пункте четыре дробь семь. Вы перевели «в случае форс-мажорных обстоятельств». А в оригинале — «в случае обстоятельств непреодолимой силы». Это разные вещи в корейском праве. Я замерла. Посмотрела на экран, нашла нужный абзац. Он был прав. Чёрт. Он был абсолютно прав. — Я исправлю, — сказала я, чувствуя, как к щекам приливает краска. — Не нужно извиняться, — он наконец поднял глаза и посмотрел на меня. В его взгляде не было укора. Только спокойное, внимательное участие. — Вы устали. И работаете в стрессовых условиях. Это нормально — ошибаться. — Я не должна ошибаться, — сказала я тише, чем хотела. — Особенно сейчас. Когда решается, останусь я в компании или нет. Чан помолчал. Потом отложил телефон и повернулся ко мне полностью. — Алёна, — его голос стал мягче, — вы уже доказали всё, что нужно. Ваш профессионализм, ваше трудолюбие, ваш талант. Одна ошибка в переводе, которую вы тут же исправили, ничего не меняет. Я вижу, как вы работаете. И я… — он сделал паузу, будто подбирая слова. — Я ценю это. Очень. Я смотрела на него. На его спокойное лицо, на тёплые глаза за очками, на лёгкую усталость в уголках губ. Он говорил искренне. Без лести, без попытки подбодрить. Просто констатировал факт. — Спасибо, — сказала я. — Это много значит для меня. Он кивнул и снова взял телефон. Мы продолжили работать. Тишина, стук клавиш, наше дыхание. Но теперь в этой тишине было что-то новое. Что-то, похожее на доверие. Через сорок минут перевод был готов. Чан проверил финальную версию, кивнул и отправил файл японским партнёрам через мобильную точку доступа. Отправка заняла почти пять минут — скорость была ужасной, — но в итоге письмо ушло. — Готово, — сказал он, закрывая ноутбук. — Спасибо за помощь, Алёна. Без вас я бы не справился. — Это вы мне помогли, — я покачала головой. — С точкой доступа. И с проверкой. — Командная работа, — он улыбнулся. — Мне нравится, как это звучит. Я улыбнулась в ответ. В кабинете стало как-то… уютно. Несмотря на аварию, несмотря на стресс, несмотря на усталость. — Алёна, — вдруг сказал Чан, и его голос стал серьёзнее. — Я хотел сказать вам кое-что. Не как куратор. Как… друг. Моё сердце пропустило удар. — Да? — Когда я проверял ваш перевод, я видел не просто текст. Я видел вас. Ваш ум, вашу дотошность, ваше умение чувствовать язык. — Он снял очки и потёр переносицу. — Я работаю в этой компании пять лет. И за всё это время я не встречал стажёра, который бы так быстро рос. Вы — особенная, Алёна. Не только как профессионал. Как человек. Я молчала. Слова застряли в горле. — Я не знаю, что решит руководство через две недели, — продолжил он. — Но я сделаю всё, что от меня зависит, чтобы вы остались. Потому что вы нужны этой компании. И… — он замялся на секунду, — потому что я хочу, чтобы вы остались. В Сеуле. Рядом. В кабинете повисла тишина. Я слышала, как бьётся моё сердце — громко, быстро, почти болезненно. — Чан, — начала я, но он перебил. — Не отвечайте сейчас. Я не жду ответа. Просто… знайте. — Он надел очки и встал. — Уже поздно. Идите домой, Алёна. Вы заслужили отдых. Он взял ноутбук и направился к двери. У порога обернулся. — И да, — его губы дрогнули в лёгкой улыбке. — Если интернет снова упадёт, я знаю, к кому идти. И вышел, прежде чем я успела что-то ответить. Я осталась сидеть за столом, глядя на закрытую дверь. В груди что-то сжималось и разжималось одновременно. Страх. Радость. Растерянность. И огромная, почти невыносимая благодарность. Он сказал это. Не «ты мне нравишься», не «давай встречаться». Он сказал: «Я хочу, чтобы вы остались. Рядом». Это было… больше. Глубже. Честнее. Я медленно собрала вещи, выключила настольную лампу и вышла из кабинета. Коридоры были пусты, большинство сотрудников уже разошлись. Я шла к выходу и думала о том, что только что произошло. Чан хочет, чтобы я осталась. В компании. В Сеуле. Рядом с ним. И, кажется, я тоже этого хочу. Я вышла на улицу. Вечерний Сеул встретил меня холодным ветром и огнями витрин. Я достала телефон, чтобы вызвать такси, и увидела, что в общем чате с девочками больше сотни непрочитанных сообщений. Дженни и Ёсоль, судя по всему, уже вернулись домой и теперь активно обсуждали новую преподавательницу. Я пролистала мельком: «фифа лондонская»… Я улыбнулась и убрала телефон. Расскажу им всё завтра. Или сегодня вечером, если хватит смелости. О том, как упал интернет. О том, как мы работали вместе. О том, что он сказал. А пока — домой. В нашу «Несчастливую квартиру». К моим сумасшедшим, любимым соседкам. И, может быть, к новому будущему, которое только начинало вырисовываться на горизонте. *** Ким Ёсоль Занятия закончились поздно. Профессор Ли сегодня был особенно требователен — мы работали над новым натюрмортом, и он заставлял нас переделывать композицию снова и снова, пока свет в мастерской не стал совсем тусклым, а за окнами не зажглись первые фонари. Я вышла из корпуса уставшая, с тяжёлой сумкой через плечо, в которой гремели краски, кисти и мольберт в разобранном виде. Плечо ныло, в висках стучало, и я мечтала только об одном — добраться до дома, упасть на кровать и обнять плюшевого зайца. Но у выхода меня уже ждали. Хёнджин стоял у ворот, прислонившись плечом к кирпичной колонне. Всё тот же светлый кардиган, всё те же бежевые брюки, всё та же непослушная прядь, падающая на лоб. Он увидел меня и выпрямился, и на его лице расцвела та самая улыбка — тёплая, немного смущённая, но искренняя. — Привет, — сказал он, делая шаг навстречу. — Привет, — ответила я, поправляя сползающую сумку. — Ты опять здесь. — Я же обещал. Иногда идти рядом. — Иногда — не значит каждый день. — Значит, — он пожал плечами и вдруг протянул руки к моей сумке. — Давай помогу. Тяжёлая же. Я хотела отказаться. Правда, хотела. Открыла рот, чтобы сказать: «Я сама справлюсь, не нужно». Но Хёнджин уже аккуратно, почти бережно снял сумку с моего плеча и повесил на своё. И чуть не упал. — Ого, — выдохнул он, пошатнувшись. — Ты что, кирпичи там носишь? — Краски, кисти, мольберт, — перечислила я, сдерживая улыбку. — И ещё папка с набросками. И учебник по истории искусств. И термос с чаем. — Термос, — повторил он, поправляя лямку. — Ну конечно. Куда же без термоса. Он выпрямился, стараясь держать спину ровно, но я видела, как напряглись его плечи под тяжестью. Сумка оттягивала его в сторону, и он шёл, чуть накренившись, как корабль в шторм. Но упорно делал вид, что всё в порядке. — Хёнджин, давай я сама, — сказала я, протягивая руку. — Нет, — он мотнул головой, и прядь волос упала ему на глаза. — Я справлюсь. Я сильный. — Ты пыхтишь. — Это дыхательная гимнастика. — Ты покраснел. — Это… от холода. Я не выдержала и фыркнула. Он был смешной. Нелепый. Упрямый. И почему-то от этого внутри становилось тепло, несмотря на промозглый осенний ветер. Мы пошли по улице. Вернее, пошла я, а Хёнджин — поковылял рядом, сжимая лямку сумки обеими руками и делая вид, что ему совсем не тяжело. Сумка била его по бедру при каждом шаге, и он то и дело поправлял её, тихо ругаясь сквозь зубы. — Далеко ещё? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — Почти пришли, — ответила я, кивая на знакомый поворот. — Вон тот дом. — Отлично, — выдохнул он с явным облегчением. — Потому что ещё немного, и я бы начал волочить её по земле. — Я же предлагала помочь. — Мужчина должен нести сумку женщины, — заявил он с такой серьёзностью, что я чуть не рассмеялась. — Это закон. Где-то. Наверное. — В каком-нибудь параллельном мире. — В моём мире, — поправил он, и его голос вдруг стал мягче. — Где я провожаю тебя до дома и несу твою сумку. И мне это нравится. Я промолчала. Потому что не знала, что ответить. Потому что его слова снова задели что-то внутри — то самое, что я так старательно прятала за стеной осторожности. Мы подошли к моему подъезду. Хёнджин остановился, с видимым облегчением снял сумку с плеча и аккуратно поставил её на скамейку. Потом выпрямился, потёр плечо и посмотрел на меня. — Ну вот, — сказал он. — Доставил в целости и сохранности. И сумку, и тебя. — Спасибо, — сказала я, и это было искренне. — Правда. Ты мог бы не напрягаться. — Я хотел, — он пожал плечами. — Мне… приятно помогать тебе. Я смотрела на него. На его растрёпанные волосы, на раскрасневшиеся от усилий щёки, на добрые, тёплые глаза, которые смотрели на меня с такой надеждой, что у меня сжималось сердце. И вдруг поняла, что больше не могу молчать. — Хёнджин, — сказала я, и мой голос прозвучал тише, чем я хотела. — Я должна тебе кое-что сказать. Он напрягся. Улыбка сползла с его лица, сменившись внимательным, почти тревожным выражением. — Я слушаю. Я глубоко вздохнула. Слова, которые я так долго носила в себе, наконец-то просились наружу. — Моя школьная влюблённость прошла, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Правда прошла. Той девочки, которая краснела при виде тебя и пряталась за мольбертом, больше нет. Я выросла. Изменилась. И я больше не та «серая мышка», которой можно было не замечать. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но я подняла руку, останавливая его. — Подожди. Дай договорить. Он кивнул и замолчал. — Я боюсь, Хёнджин, — продолжила я, и голос дрогнул против воли. — Боюсь, что ты шутишь надо мной. Что всё это — какая-то игра, которую я не понимаю. Ты встречаешь меня каждый день, покупаешь кофе, несёшь мою сумку, говоришь… говоришь такие вещи. А я не могу поверить. Потому что меня так много раз обманывали. Люди говорили, что я им важна, а потом смеялись за моей спиной. Говорили, что дружат со мной, а потом исчезали, когда я была нужна. Говорили, что я талантливая, а потом даже не смотрели на мои рисунки. Я замолчала, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. Чёрт. Я не хотела плакать. Не сейчас. Не перед ним. — Я больше не хочу быть обманутой, — закончила я почти шёпотом. — Я устала верить и получать боль в ответ. Поэтому… если ты шутишь, если это какая-то игра или спор с друзьями… — Ёсоль… — Пока. Я развернулась и ушла. *** Евгения Щербакова Последняя пара закончилась, и я наконец-то выдохнула. Студентки сегодня были вялые, сонные, еле двигались, и мне пришлось потратить в два раза больше энергии, чтобы расшевелить их. Я тоже. мягко говоря, устала, как собака. Вечные повторения одного и того же, ответы на вопросы. Тишина. Покой. Можно пять минут побыть в одиночестве, прежде чем собираться домой, падать в кровать и забываться сном без сновидений. Дверь скрипнула. Я даже не стала открывать глаза. Я знала этот звук. Знала эти шаги — уверенные, чуть ленивые, с характерным шарканьем подошвы по деревянному полу. Знала этот запах — хвоя, свежесть и что-то ещё, от чего у меня всегда чуть быстрее начинало биться сердце. — Ли, — сказала я, не открывая глаз. — У тебя нет своих занятий? Своих студентов? Своей жизни, в конце концов? — Закончились, — ответил он, и я услышала, как он проходит в центр зала. — А жизнь моя, кажется, теперь принадлежит этому дуэту. Так что вставай, Оуэн. Будем работать. Я открыла глаза и посмотрела на него. Минхо стоял посреди зала, засунув руки в карманы своих неизменных чёрных тренировочных штанов. Волосы чуть влажные после душа, футболка свободная, на лице — то самое выражение, которое я не могла расшифровать. Не насмешка, не усталость. Что-то среднее. — Дай мне пять минут, — простонала я, откидываясь на стену. — Я только что провела две пары подряд. Мои ноги мне не принадлежат. — У тебя было полчаса перерыва между парами. — Я потратила их на то, чтобы не умереть. Он хмыкнул и сел на скамейку напротив. Достал телефон, покрутил в руках, но не включил. Просто держал, глядя куда-то в стену. Я заметила, что он какой-то… странный сегодня. Не такой колючий, как обычно. Будто что-то хотел сказать, но не решался. — Что? — спросила я, не выдержав. — Что — что? — Ты молчишь. Это подозрительно. Обычно ты уже успел бы меня чем-нибудь задеть. Он усмехнулся, но как-то криво. — Сегодня на мою репетицию приходила Юн Мисо. Я напряглась. Внутри что-то неприятно кольнуло, но я постаралась сохранить лицо. — И? — спросила я ровно. — Пришла посмотреть на «гения современной хореографии»? Впечатлилась? — Сказала, что у меня интересный стиль, — он пожал плечами. — Что чувствуется глубина. Что она давно не видела такой работы с телом. — Ого, — я сделала глоток энергетика. — Прямо любовное письмо в устной форме. — А потом она предложила… познакомиться поближе, — продолжил Минхо, и его голос стал каким-то странным. — Сказала, что мы могли бы обсудить совместные проекты. Сценическое движение и современная хореография. Что у нас много общего. Я медленно опустила банку. — И что ты? — Отказал. В зале повисла тишина. Я смотрела на него и не понимала. Юн Мисо — красивая, элегантная, с британским акцентом и идеальной осанкой. Она пришла к нему сама. Предложила познакомиться поближе. А он отказал. — Зачем? — спросила я, и мой голос прозвучал резче, чем я хотела. — Она же… она же эффектная. Из Лондона. В туфлях. Вы смотрелись бы как пара с обложки журнала. Ты и твоя загадочная британская незнакомка. — Не знаю, — он пожал плечами. — Не захотел. — А мне зачем ты это рассказываешь? Минхо поднял глаза и посмотрел на меня. Долго. Внимательно. Так, что у меня мурашки побежали по спине. — Чтобы ты завидовала, — сказал он, и в его голосе прозвучала та самая насмешка, которую я так хорошо знала. Но сегодня она была какой-то… другой. — Чтобы ты знала, что меня замечают. Интересуются. Ценят. А тебе, Оуэн, ничего. Сидишь тут со своим энергетиком и даже не пытаешься. Я фыркнула. Вот, значит, как. Решил поиграть в «у меня есть поклонницы, смотри и плачь». — Это всё из-за твоей смазливой морды, Ли, — сказала я, отставляя банку. — Не обольщайся. Юн Мисо просто не знает, какой ты на самом деле. Вредный, упёртый баран, который бесит меня каждый день. Если бы она видела, как ты ведёшь себя на репетициях, она бы сбежала обратно в свой Лондон, сверкая каблуками. — То есть ты считаешь меня красивым? — он приподнял бровь, и в его глазах заплясали черти. Я замерла. Чёрт. Попалась. — Я сказала «смазливая морда», — поправила я, чувствуя, как начинают гореть щёки. — Это не одно и то же. — Смазливая — значит красивая, — он ухмыльнулся. — Ты только что признала, что я красивый. — Азиаты — не мой типаж, — выпалила я первое, что пришло в голову. Минхо моргнул. Ухмылка сползла с его лица, сменившись чем-то, похожим на… разочарование? Нет, не может быть. — Не твой типаж, — повторил он медленно. — А кто твой? Белобрысые европейцы с голубыми глазами? — Не твоё дело, — отрезала я, поднимаясь со скамейки. — Мы сюда пришли репетировать или обсуждать твоих поклонниц? Давай работать. Он тоже поднялся. Несколько секунд смотрел на меня, потом кивнул. — Ладно. Работать так работать. Мы встали в центр зала. Я включила музыку — что-то нейтральное, без слов, просто ритм. Мы начали с разминки, потом перешли к базовым связкам, которые уже успели набросать за предыдущие репетиции. Двигались молча, но я чувствовала, что между нами что-то изменилось. Какая-то новая напряжённость, которой не было раньше. — Стоп, — сказал Минхо, когда мы закончили прогон. — Это не работает. — Что именно? — Всё, — он обвёл рукой пространство. — Эта хореография. Она… скучная. Пресная. Как будто мы два робота, которые выполняют движения, но не чувствуют их. Я хотела возразить, но промолчала. Потому что он был прав. То, что мы делали, было технически правильно, но без души. Без искры. — Я предлагаю другой подход, — сказала я. — Грустный номер. Со смыслом. О том, как два человека не могут быть вместе, но вынуждены танцевать. О боли. О невозможности. О том, что слова не сказаны, а чувства не выражены. Ли скрестил руки на груди и покачал головой. — Грустный номер? На отчётный концерт? Перед спонсорами и телевидением? Оуэн, ты серьёзно? — А что ты предлагаешь? — Сексуальный номер, — сказал он, и его глаза блеснули. — Страстный. С поддержками. Чтобы зрители забыли, как дышать. Чтобы они видели химию между нами и верили в неё. — Химию? — я приподняла бровь. — У нас нет химии, Ли. У нас есть взаимное раздражение и желание убить друг друга. — Это и есть химия, — он усмехнулся. — Просто ты не хочешь это признавать. — И конечно, в твоём «сексуальном» номере я должна быть на каблуках, — я скрестила руки на груди. — Чтобы спотыкаться, падать и ломать ноги, пока ты будешь изображать из себя мачо. — Каблуки добавят элегантности, — он пожал плечами. — И подчеркнут твои ноги. — Мои ноги и так прекрасны, без каблуков. — Не спорю. Но на каблуках они будут ещё лучше. Я закатила глаза. — Ты невыносим. Тебе лишь бы попялиться на кого-то. Мужлан. Минхо вдруг перестал улыбаться. Его лицо стало серьёзным, почти жёстким. — Знаешь что, Оуэн, — сказал Ли, и его голос прозвучал холодно. — Ты тоже не в моём вкусе. Так что можешь не переживать. Я не собираюсь на тебя «пялиться». Мне просто нужен хороший номер. А твои грустные сопли про невозможную любовь никому не интересны. Я замерла. Его слова ударили больнее, «ты не в моём вкусе» для каждого означало, что он урод. Я взглянула себя в зеркало. Да… сейчас явно не лучший вид. — Отлично, — сказала я, и мой голос прозвучал ровно. Слишком ровно. — Раз мы оба не во вкусе друг друга, может, просто сделаем этот чёртов номер и разбежимся? Без химии, без страсти, без твоих дурацких поддержек. Просто технично, чисто, профессионально. Как два робота, которые выполняют работу. — Нет, — он покачал головой. — Роботы не разрывают концерты. Нам нужна эмоция. А эмоцию можно сыграть. — Ты предлагаешь притворяться? — Я предлагаю быть актёрами, — он сделал шаг ко мне. — Мы оба умеем танцевать. Мы оба умеем чувствовать музыку. Давай просто… забудем, что мы — это мы. На время номера. Представим, что мы — другие люди. Которые хотят друг друга. Которым есть что сказать. Я смотрела на него. На его серьёзное лицо, на тёмные глаза, в которых больше не было насмешки. Только странная, непонятная мне решимость. — И кто эти люди? — спросила я тихо. — Не знаю, — он пожал плечами. — Придумаем. Может, она — танцовщица из бедного квартала, а он — богатый наследник, который влюбился в неё вопреки всему. Может, они — бывшие любовники, которые встретились через много лет и не могут отвести друг от друга глаз. Может, они — просто двое, которые боятся признаться себе в том, что чувствуют. Последние слова он произнёс тише. И посмотрел на меня так, что у меня перехватило дыхание. — Ладно, — сказала я, отводя взгляд. — Давай попробуем твой вариант. Но если я упаду с этих дурацких каблуков, ты будешь виноват. — Я не дам тебе упасть, — сказал он. — Я же сказал: я тебя не уроню. — Ты уже говорил это. И я до сих пор жду, когда ты докажешь. — Дождись концерта. Конечно, я умела ходить и танцевать на каблуках, даже как-то пробовала танцевать стрип-пластику, но Ли это знать не обязательно. Эти ходули очень не удобные. Я кивнула. Мы снова встали в исходную позицию. Минхо включил музыку — что-то медленное, тягучее, с глубокими басами и чувственным вокалом. Я сделала шаг к нему, он положил руку мне на талию, и мы начали двигаться. Это было… странно. Его рука на моей талии горела даже через ткань. Его дыхание щекотало шею, когда он наклонялся для поддержки. Его глаза смотрели на меня — не насмешливо, не холодно, а так, будто он правда видел кого-то другого. Ту женщину, которую мы придумали для номера. И, чёрт возьми, это работало. Движения стали плавнее, естественнее. Я забыла о споре, о его словах про «не в моём вкусе», о Юн Мисо, о голосовом сообщении. Была только музыка, его руки и это странное, пьянящее чувство, что мы — не мы. Что мы — те двое, которые хотят друг друга, но не могут признаться. Когда музыка закончилась, мы замерли. Его лицо было в нескольких сантиметрах от моего. Я чувствовала его дыхание на своих губах. Его глаза смотрели на меня — тёмные, глубокие, с вопросом, который он не решался задать. — Вот так, — сказал он хрипло. — Это было… хорошо. — Сойдёт, — ответила я, отстраняясь. — Но каблуки я всё равно ненавижу. Он усмехнулся и отпустил мою талию. Я отошла к скамейке, сделала вид, что поправляю волосы, хотя на самом деле пыталась унять бешено колотящееся сердце. — Завтра в то же время? — спросил он. — Завтра у меня окно в три. Если успеешь до своей группы. — Успею. И Ли ушёл.