Глава 16: «Оуэн»

***

Евгения Щербакова Выходные пролетели незаметно. Один день мы бухали в круглосуточном магазине у Феликса, и я узнала такое... Нет, серьёзно. Я думала, что Феликс просто добрый парень с открытой улыбкой, который помогает всем подряд. Но то, как он смотрел на Алёну, когда думал, что никто не видит... Это было что-то. Что-то настоящее, глубокое, от чего у меня самой внутри всё сжалось. Он тащил её через полгорода, уложил в кровать, поправил одеяло. А она назвала его Чаном. И он даже не подал виду. Просто улыбнулся и ушёл. Я потом полночи лежала и думала об этом. О том, как странно устроена жизнь. Алёна мечется между двумя мужчинами, не зная, кого выбрать. Ёсоль пытается забыть школьную любовь, но Хёнджин ходит за ней по пятам. А я... я вообще не понимаю, что происходит в моей собственной голове. Второй день выходных прошёл более продуктивно. Мы отсыпались до полудня, а потом устроили генеральную уборку. Помыли полы, окна, наготовили еды на целую неделю — Алёна руководила процессом с видом главнокомандующего, Ёсоль резала овощи и напевала что-то себе под нос, а я драила плиту и материлась сквозь зубы. К вечеру квартира сияла, холодильник был забит контейнерами с кимпабом, токпокки и супом, а мы, уставшие, но довольные, разбрелись по комнатам. А сегодня — понедельник. Всем пора на работу. Я вышла из подъезда, кутаясь в объёмный кардиган, и замерла на крыльце. Утренний ноябрьский воздух был колючим и промозглым, пахло мокрым асфальтом и приближающейся зимой. Я сунула электронку в зубы, сделала затяжку и выпустила облако пара, которое тут же растаяло в сером небе. Первой я увидела Ёсоль. Она стояла у скамейки, поправляя шарф, а рядом с ней уже был Хёнджин. Высокий, в светлом пальто, с неизменной папкой для рисунков под мышкой. Он что-то говорил ей, жестикулируя свободной рукой, а она слушала, опустив глаза, и уголки её губ чуть подрагивали — то ли от холода, то ли от сдерживаемой улыбки. Потом он потянулся и взял её сумку — просто взял, без слов, как будто это было самой естественной вещью в мире. Ёсоль попыталась возразить, но он уже закинул лямку на плечо и сделал шаг вперёд, увлекая её за собой. Они пошли вдвоём. Рядом. Почти касаясь плечами. Я смотрела им вслед и чувствовала, как внутри что-то колет. Не зависть — нет. Скорее, странное, щемящее чувство, что у них всё получается. Медленно, неуклюже, через боль и недоверие, но получается. Он ждёт её каждое утро. Она позволяет ему нести свою сумку. Это уже что-то. Потом я увидела Алёну. Она вышла из подъезда через пару минут после Ёсоль — собранная, строгая, в своём чёрном пальто и с идеально уложенными волосами. У входа её уже ждала машина. Большая, чёрная, блестящая. Чан стоял у открытой пассажирской двери и ждал, пока она подойдёт. Когда Алёна приблизилась, он сказал что-то — я не слышала что, — и она улыбнулась. Тепло, почти интимно, той улыбкой, которую я видела у неё только в моменты, когда она забывала о контроле. Она села в машину. Чан закрыл дверь, обошёл автомобиль, сел за руль, и они уехали. Плавно, бесшумно, как в кино. А я осталась стоять на крыльце. Одна. С электронкой в зубах и сумкой через плечо. Впереди — двадцать минут пешком по холодному ноябрьскому ветру до университета. Я затянулась, выпустила дым и пошла. Шуршала подошвами кед по мокрому асфальту, смотрела под ноги и думала. Как бы я ни старалась избавиться от этого чувства, оно возвращалось. Зависть. Не чёрная, не злая — тихая, фоновая, как шум дождя за окном. Девочкам повезло. У них есть кто-то, кто ждёт их у подъезда, кто берёт их сумку, кто открывает перед ними дверь машины. Пусть пока не серьёзно, пусть всё только начинается, но у них есть. А у меня? Сколько бы я ни говорила маме по телефону, что сейчас парни меня не интересуют, что карьера важнее, что я сама по себе, — с каждым разом это становилось всё большей неправдой. Я врала ей. И, кажется, врала себе. «Ты тоже не в моём вкусе». Слова Минхо всплыли в памяти, и меня будто ножом полоснуло по сердцу. Я помнила, как он это сказал. Помнила его лицо — холодное, почти жёсткое. Помнила, как внутри всё сжалось, хотя я и виду не подала. Неужели я настолько плохая? Я шла и прокручивала в голове эту мысль, как заезженную пластинку. У меня были парни. В США, когда я училась и работала. В России, когда я была ещё школьницей и носилась по улицам города N с друзьями. Я им нравилась. Они говорили мне комплименты, звали на свидания, дарили цветы и дурацкие мягкие игрушки, которые я потом раздавала младшей сестре. Я не была обделённой вниманием. Я знала, что могу быть интересной. А тут — ничего. Только этот старпёр режиссёр Кан, который лапал меня на съёмках и нажрался в баре как свинья. Только его масляные взгляды и липкие комплименты. Я ему нравилась? О да. Ещё как. Но это было не то. Совсем не то. Я хотела... чего-то другого. Чтобы кто-то смотрел на меня так, как Хёнджин смотрит на Ёсоль — с теплом, с надеждой, с готовностью ждать. Чтобы кто-то открывал передо мной дверь машины, как Чан перед Алёной. Чтобы кто-то бесил меня до скрежета зубов, но при этом заставлял сердце биться быстрее. Чтобы кто-то... был. Я остановилась у входа в университетский корпус, сделала последнюю затяжку и убрала электронку в карман. Поправила волосы, расправила плечи и нацепила на лицо привычную маску — уверенную, слегка насмешливую, непробиваемую. Никто не должен знать. Никто не должен видеть. Я — Дженни Оуэн. Я справлюсь сама. Как всегда. Я толкнула дверь и вошла внутрь. Впереди был долгий день, пары, репетиции и, возможно, очередная встреча с тем, кто сказал, что я «не в его вкусе». И, чёрт возьми, я всё ещё не знала, почему это ранит меня так сильно. *** Я держалась. Весь день. С самого утра, когда я шла на работу одна, шурша кедами по мокрому асфальту и глотая холодный ноябрьский воздух. С первой пары, где студентки смотрели на меня сонными глазами и еле двигались, а мне приходилось вкладывать в них энергию, которой у самой не было. С перерыва, когда я сидела в преподавательской, пила энергетик и делала вид, что всё в порядке. Я держалась. Но это было сложно. Особенно когда я видела её. Юн Мисо, новая преподавательница по сценическому движению, та самая «фифа лондонская» с идеальной осанкой, ходила за Минхо как привязанная. Буквально. Она появлялась в коридоре ровно в тот момент, когда он выходил из зала. Она сидела на его репетициях, делая какие-то пометки в блокноте и одобрительно кивая. Она смеялась его шуткам — даже тем, которые не были смешными. Она касалась его рукава, когда говорила, и поправляла волосы, глядя на него снизу вверх. А он... он улыбался. Я видела это из окна преподавательской, когда шла мимо зала, когда выглядывала в коридор под предлогом «проветриться». Он улыбался ей. Вежливо, сдержанно, как и подобает коллеге. Но я-то знала этот тип улыбки — профессиональная, дежурная, без огня. Так улыбаются, когда не хотят обидеть, но и не хотят продолжать. Только вот мой мозг отказывался это принимать. Мой мозг видел другое: он улыбается ей. Он позволяет ей быть рядом. Он не отшивает её, как отшил меня своими словами про «не в моём вкусе». Значит, она — в его вкусе? Значит, я правда настолько плохая? Я гнала эти мысли, запихивала их поглубже и продолжала работать. Репетировала со студентками, поправляла руки, считала такты, включала музыку. Делала вид, что всё нормально. На большом перерыве я не выдержала и написала Ёсоль. Дженни: Ты в кафетерии? Мне срочно нужен кофе и жилетка, в которую можно поплакаться. Ответ пришёл почти сразу. Ёсоль: Прости, я в мастерской. Мы с Хёнджином работаем над новым проектом. Может, позже? Я уставилась на экран. Работают. Вдвоём. После того, как она его отшила. После того, как сказала «не приходи завтра». И он всё равно рядом. И она позволяет. Дженни: Ты же его отшила. Три точки. Потом исчезли. Потом снова появились. Ёсоль: Учёба. И всё. Одно слово. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то сдувается. Не то чтобы я злилась на Ёсоль — нет. Она имела право на свою жизнь, на свои решения, на свои запутанные отношения с Хёнджином. Просто... она была занята. Алёна была занята — у неё работа, Чан, Феликс, её собственный любовный треугольник. А я... Я была одна. Я убрала телефон и пошла в кафетерий одна. Взяла кофе, села за столик у окна и смотрела, как за стеклом падают редкие снежинки — первые в этом году. Кофе остыл, а я так и не сделала ни глотка. К вечеру я совсем загрустила. Это было не то яркое, острое отчаяние, которое хочется залить соджу и забыть. Это была тихая, вязкая тоска, которая оседала на плечах, как промозглая ноябрьская морось. Всё казалось серым, холодным и бессмысленным. Когда пришло время репетиции с Минхо, я еле заставила себя переодеться и выйти в зал. Он уже был там — разминался у зеркала, в своей неизменной чёрной футболке и тренировочных штанах. Увидел меня, кивнул. — Оуэн. Готова? — Ага, — буркнула я, вставая в центр. Мы начали прогон. Музыка, движения, его рука на моей талии, моя рука на его плече. Всё как обычно. Только вот внутри была пустота. Я двигалась механически, без души, и он, кажется, это чувствовал. — Оуэн, расслабься, — сказал он, когда мы дошли до поддержки. — Ты деревянная. — Я в порядке. — Ты не в порядке. Давай ещё раз. Мы встали в исходную. Музыка. Движение. Поддержка. Он должен был подхватить меня за талию и бедро, поднять, прокрутить и опустить. Мы репетировали это уже раз десять, и всё получалось. Но сегодня... Его рука дрогнула. То ли он застеснялся — хотя с чего бы, сам же хотел «сексуальный номер с поддержками». То ли я была тяжелее обычного из-за этой дурацкой тоски, которая налилась свинцом в каждой клетке. То ли просто звёзды не сошлись. Я полетела вниз. Резко. Больно. Колено встретилось с деревянным полом с глухим стуком, и острая вспышка боли пронзила ногу от колена до бедра. Я вскрикнула, схватилась за ушибленное место и замерла, сжав зубы. — Оуэн! — Минхо тут же оказался рядом, присел на корточки. — Чёрт, прости. Я не удержал. Сильно ударилась? Я хотела ответить. Хотела сказать что-то едкое, в своём стиле: «Ты меня уронил, придурок, я же говорила, что поддержки — плохая идея». Хотела подняться, отряхнуться и сделать вид, что всё нормально. Но не смогла. Вместо этого из груди вырвался какой-то странный, сдавленный звук. Не всхлип даже — так, жалобный, придушенный стон. А потом потекли слёзы. Горячие, быстрые, совершенно неконтролируемые. Они катились по щекам, капали на футболку, на пол, на мои руки, которые всё ещё сжимали ушибленное колено. Я плакала. Первый раз за многое время. Первый раз с тех пор, как уехала из России. Первый раз с тех пор, как сказала маме по телефону: «Всё хорошо, не волнуйся». Первый раз с тех пор, как приехала в эту чёртову Корею и начала строить новую жизнь. — Оуэн... — голос Минхо прозвучал растерянно. Я слышала, как он сел рядом, прямо на пол. — Эй. Ты чего? — Ничего, — выдавила я сквозь слёзы, но они всё текли и текли, и остановиться было невозможно. — Просто... просто всё. Всё навалилось. Он молчал. Не перебивал, не пытался шутить, не говорил «соберись, тряпка». Просто сидел рядом и ждал. И меня прорвало. — Мама болеет, — выпалила я, шмыгая носом. — Диабет. У неё сахар скачет, а я здесь, на другом конце света, и ничего не могу сделать. Звоню каждый вечер, а она говорит, что всё хорошо, но я слышу по голосу, что врёт. Я слышу, Минхо. Я же её дочь. Он кивнул. Молча. Просто дал понять, что слушает. — Эти две ходят, — продолжила я, размазывая слёзы по щекам. — Ёсоль и Алёна. У них всё... как-то складывается. Хёнджин встречает её каждое утро, Чан возит Алёну на работу. А я... я одна. Иду пешком, с электронкой в зубах, и мёрзну. И никому до меня нет дела. Всхлип. — Холодно, — пожаловалась я, как ребёнок. — Ноябрь, снег, ветер. Я ненавижу холод. В Нью-Йорке было точно, так же, но веселей в зимнее время. Он чуть усмехнулся, но ничего не сказал. — Нога болит, — я потёрла колено, и слёзы снова брызнули из глаз. — Очень болит. И номер не клеится. И вообще ничего не клеится. Я думала, что справлюсь, а я... я не справляюсь, Минхо. Я устала. Я очень устала. Я замолчала. В зале стало тихо. Только мои редкие всхлипы и шум вентиляции. Я сидела на полу, обхватив ушибленное колено, и чувствовала себя маленькой, жалкой и совершенно разбитой. А потом я почувствовала тепло. Его рука легла на моё колено — осторожно, почти невесомо. Большой палец начал медленно, мягко поглаживать ушибленное место, чуть выше коленной чашечки. Это было не больно. Наоборот — от его прикосновения боль словно притуплялась, уходила куда-то на задний план. Я подняла глаза. Минхо сидел рядом, скрестив ноги, и смотрел на меня. В его тёмных глазах не было ни насмешки, ни превосходства, ни холода. Только что-то тёплое, внимательное, почти... нежное. — Всё наладится, — сказал он тихо. — Слышишь, Оуэн? Всё наладится. — Откуда ты знаешь? — мой голос дрожал. — Знаю, — он пожал плечами. — Потому что ты — это ты. Ты сильная. Ты справишься. И с мамой, и с холодом, и с номером. Просто иногда нужно... поплакать. Выпустить пар. Это нормально. Я шмыгнула носом. — Ты сейчас говоришь как психолог из дешёвого ток-шоу. — Я говорю как человек, который тоже устал, — он чуть улыбнулся. — И который тоже иногда плачет. Только я делаю это в душе, чтобы никто не видел. Я невольно фыркнула. Слезы ещё текли, но уже не так горько. Он протянул руку и погладил меня по голове. Легко, почти по-отечески. Его пальцы скользнули по моим красным волосам, убирая выбившиеся пряди с лица. — Всё будет хорошо, Оуэн, — повторил он. — А нога... пройдёт. Я больше не буду тебя ронять. Обещаю. — Ты уже обещал, — буркнула я. — Теперь обещаю по-настоящему. Мы посидели так ещё немного. Он гладил моё колено, я вытирала слёзы рукавом и пыталась восстановить дыхание. В зале было тихо и почему-то... уютно. Как будто весь мир сжался до этого маленького пространства, где были только мы двое, деревянный пол и его тёплая рука на моей ушибленной ноге. — Ладно, — сказала я наконец, выпрямляясь. — Репетиция закончена. Я устала. — Закончена, — согласился он, убирая руку. — Иди домой, Оуэн. Отдохни. Я кивнула и начала подниматься. Минхо встал первым и протянул мне руку. Я взялась за неё, и он помог мне подняться — крепко, уверенно, не дав пошатнуться. — Спасибо, — сказала я тихо. — Не за что, — он пожал плечами. — Завтра в то же время? — Завтра в то же время. Я взяла сумку и, прихрамывая, направилась к двери. У порога обернулась. Он стоял посреди зала, засунув руки в карманы, и смотрел мне вслед. — Минхо. — М? — Ты... ты не такой уж и придурок. Иногда. Он усмехнулся. — Ты тоже, Оуэн. Иногда. Я вышла в коридор и закрыла за собой дверь. Прислонилась к стене, закрыла глаза и глубоко вздохнула. Колено болело. Глаза опухли от слёз. Внутри была пустота, смешанная со странным, незнакомым теплом. Он слушал. Он не смеялся. Он гладил моё колено и говорил, что всё наладится. И, кажется, впервые за этот бесконечно длинный, серый, холодный день я ему поверила.