Глава 18: «Держать лицо»

***

Ким Ёсоль Конец ноября. Сеул окончательно замёрз. Снег уже не таял, а лежал грязными кучами на обочинах. Я стояла у входа в художественный корпус, переминаясь с ноги на ногу. Хёнджин опаздывал. Впервые за всё время. Я уже собиралась уходить — гордость боролась с замерзающими пальцами, — когда дверь распахнулась и он вылетел на улицу. Вид у него был... дикий. Щёки красные, волосы мокрые (он что, голову под краном мыл?), а в руках — два огромных бумажных стакана. — Прости! — выпалил он, запыхавшись. — Там очередь была, а потом автомат сломался, а потом я вспомнил, что ты, наверное, уже видеть не можешь карамельный латте... Я хотела сказать что-то едкое, но не успела. Он сунул мне в руки стакан. — Это горячий шоколад, — пояснил он, отдышавшись. — Со сливками. Без кофеина. Ты же говорила, что от кофе у тебя иногда руки трясутся, когда рисуешь мелкие детали. Я опешила. Я говорила это неделю назад. Вскользь. Даже не ему, а Минджи. Он что, подслушивал? Или просто запомнил? — Спасибо, — пробормотала я, обхватывая тёплый стакан закоченевшими пальцами. Мы пошли, как обычно. Он нёс мою сумку. Я пила шоколад. Вкусный. Очень вкусный. Слишком вкусный, чтобы злиться. — У тебя шоколад на носу, — сказал он вдруг. Я замерла и попыталась скосить глаза. Бесполезно. — Где? — Да не дёргайся ты, — Хван остановился, достал из кармана салфетку и аккуратно, почти невесомо, стёр пенку с кончика моего носа. Его пальцы были холодными, но прикосновение обожгло. Я замерла, глядя на него снизу вверх. Он был слишком близко. Я видела, как снежинка запуталась в его ресницах, они не него были очень длинные ресницы. — Всё, — сказал Хёнджин, но руку не убрал. Так и стоял с салфеткой у моего лица. — Чисто. — Ага, — пискнула я. Мимо проехала машина, обдав нас грязной снежной кашей. — Ай! — парень отскочил, но поздно — его светлые брюки украсились грязными брызгами. Я прыснула. Он посмотрел на меня с притворным ужасом, потом на свои брюки, потом снова на меня. И мы засмеялись. Стояли посреди улицы, как два дурака, и смеялись. — Ладно, — сказал он, отсмеявшись. — Идём. Замёрзнешь. Он стащил с себя шарф и, не спрашивая, намотал его мне на шею. Шарф был колючим и пах его парфюмом — мятой и чем-то цитрусовым. Я уткнулась в него носом и ничего не сказала. Просто пошла рядом, наступая в его следы на свежем снегу. До отношений ещё далеко, но с каждым днём он приручает меня всё больше. Евгения Щербакова — Нет. Не так. Ты опять зажимаешься. Минхо был не в духе. Наш дуэт категорически не клеился. Мы торчали в зале уже третий час, и с каждым прогоном он становился всё более раздражённым, а я — всё более упрямой. — Я не зажимаюсь, — процедила я сквозь зубы. — Это твои руки как деревянные. Дай мне больше пространства в повороте. — Если я дам тебе больше пространства, ты улетишь в стену, — отрезал он. — Доверься мне. — Я тебе доверяю, — соврала я. Парень резко остановил музыку. В зале повисла звенящая тишина. — Нет. Не доверяешь. Ты каждый раз, когда я беру тебя за талию, становишься как каменная статуя. Я что, прокажённый? Или у меня руки грязные? — У тебя характер грязный, — огрызнулась я, вытирая пот со лба. — И ты слишком сильно сжимаешь. Останутся синяки. Он подошёл ближе. Слишком близко. Я упёрлась спиной в станок, опёрся руками по обе стороны от меня, запирая в ловушку. В его глазах горел опасный огонёк. — А ты откуда знаешь, как надо сжимать? — спросил он низким голосом. — У тебя большой опыт в этом? В Америке, да? Там, небось, партнёры были понежнее? С манерами? Я вспыхнула. Вот же... провокатор. — Моя школа, — сказала я, глядя ему прямо в глаза и стараясь, чтобы голос не дрожал, — учит, что партнёр должен быть продолжением тебя. А не мешком с картошкой, который пытается тебя раздавить. Хватка должна быть стальной, но внешне — невесомой. Это аксиома. Не зависит от географии. — Аксиома, — повторил Ли, смакуя слово. — Умная какая. Он чуть ослабил хватку на станке, но не отошёл. Его лицо было в каких-то жалких сантиметрах. Я чувствовала жар, исходящий от его тела после трёх часов репетиции. — Ладно, — сказал Минхо вдруг. — Покажи. — Что показать? — Эту вашу... невесомость. Стальную хватку. Покажи на мне. Как надо. Я опешила. Он серьёзно? Но отступать было некуда. Я выдохнула, взяла его руку и положила себе на талию. Затем накрыла его пальцы своей ладонью и чуть сжала, корректируя положение. — Вот здесь, — сказала я, — не дави всей ладонью. Точка опоры — кончики пальцев и основание большого. Чувствуешь? Я должна ощущать, куда ты ведёшь, но не чувствовать веса твоей руки. Он молчал. Просто смотрел на меня, пока я водила его рукой по своей талии. В его взгляде читалось что-то новое. Не раздражение. Скорее, голодное любопытство. — Откуда ты это знаешь? — спросил напарник хрипло. — Говорю же. Школа, — я пожала плечами и отпустила его руку. — Американская. Про Россию — молчок. Не сейчас. Может, никогда. — Интересная у тебя американская школа, — задумчиво протянул он, убирая руки и делая шаг назад. У меня внутри всё оборвалось. Вот чёрт. — Балет везде балет, — отмахнулась я, отходя к бутылке с водой. — Давай ещё раз. И попробуй делать, как я показала. Может, тогда я перестану быть «каменной статуей». Он хмыкнул и включил музыку. Но перед тем, как встать в исходную, бросил на меня странный взгляд. Изучающий. Подозрительный. Минхо что-то чует. Но пусть гадает. Хван Алёна Чан, как и обещал, заехал за мной утром. Сегодня он был без галстука, в мягком сером свитере, который делал его моложе и как-то... доступнее. Мы ехали в офис, и он держал мою руку в своей, большим пальцем поглаживая костяшки. Это было приятно. Правильно. Уютно. — Всё в порядке? — спросил он, заметив мою задумчивость. — Да. Просто много мыслей. О работе. О будущем. — О нас? — он легко улыбнулся. — И о нас, — призналась я. — Это всё так... ново. — Для меня тоже, — сказал он. — Но я не боюсь. С тобой — нет. Он поднёс мою руку к губам и поцеловал. Тепло. Нежно. Надёжно. А я в этот момент думала о Феликсе. О том, как он вчера улыбался сквозь боль. О его «я справлюсь». Чан — это океан. Спокойный, глубокий, предсказуемый в своей силе. С ним я чувствовала себя защищённой. Феликс — это солнечный луч. Тёплый, быстрый, пробивающийся сквозь любые тучи. С ним я чувствовала себя живой. Почему нельзя, чтобы это был один человек? Почему жизнь всегда ставит перед выбором? Я сжала руку Чана в ответ и заставила себя улыбнуться. — Я тоже не боюсь, — сказала я. И это было правдой. Наполовину. Мы подъехали к офису. Чан открыл мне дверь, и я вышла. И в этот момент мой телефон пиликнул. Сообщение от Дженни: «Забегала к Феликсу за энергетиком. Он попросил передать, что нашёл ещё одну книгу для тебя. «Метафоры, которыми мы живём». Сказал, что это маст-хэв для лингвиста. Оставил у нас на ресепшене. Он какой-то совсем грустный, Алён». Я перечитала сообщение трижды. Книга. Опять книга. Он не злится. Он не давит. Он просто... продолжает заботиться. Из тени. Я убрала телефон в сумку и пошла в офис, держа Чана под руку. Я сделала выбор. Взрослый. Осознанный. Правильный. Почему же мне так хочется плакать? *** Евгения Щербакова Я закрылась в своей комнате сразу после ужина. Сослалась на усталость, на больное колено, на что угодно — лишь бы меня не трогали. Ёсоль понимающе кивнула, а Хван лишь бросила на меня короткий взгляд, но промолчала. За это я была ей благодарна. На самом деле мне просто нужно было поговорить с мамой. Я набрала знакомый номер, слушая длинные гудки. За окном темнело, снег всё падал и падал, заметая Сеул белым покрывалом. Где-то там, в другом полушарии, в городе N, сейчас, наверное, было утро. Или день. Я уже путалась в часовых поясах. — Алло, доча? — голос мамы прозвучал тепло, с той особенной интонацией, которую не спутаешь ни с чьей другой. Интонация, от которой внутри всё сжимается, потому что ты слышишь её слишком редко. — Привет, мам, — я улеглась на кровать, поджав под себя больную ногу. — Как ты? Как сахар? — Сахар нормальный, не волнуйся. Ты-то как? Ешь нормально? Не голодаешь в своей Корее? — Ем, мам. Рис, кимчи, курицу. Всё нормально. Работаю много. — А отдыхаешь? — в голосе появились строгие нотки. — Ты же себя знаешь — загонишься, а потом сляжешь. И кто за тобой там ухаживать будет? Подруги твои новые? — Подруги, — я слабо улыбнулась. — У меня хорошие соседки, мам. Одна — художница, вторая — лингвист. Мы ладим. — А парень? — мама, как всегда, перешла к главному без предисловий. — Есть кто на примете? Я закатила глаза, хотя она этого не видела. — Мам, ну сколько можно? Я тебе сто раз говорила: мне не до этого. У меня контракт, отчётный концерт через месяц. — Ой, концерт у неё, — передразнила мама. — Знаю я эти концерты. — Мам, не нравятся мне местные мужчины. — Ой, ой, давно пальцы веером? — Анна Владимировна! — Евгения Андреевна! — резкий выкрик, после него я понимала, что мне не сдобровать, — ладно… Женечка — её голос вдруг стал мягче, и я замерла. Она редко называла меня так. Только когда хотела сказать что-то важное. — Ты там одна, на другом конце света. Я же чувствую. Звоню тебе, а ты всё «нормально» да «нормально». А по голосу слышу — тоскуешь. Я молчала. В горле стоял ком. — По дому тоскую, — тихо сказала женщина на том конце. — По братьям, по сестре. По снегу нашему, не такому, как у них. По пирожкам. По тому, как ты в детстве на кухне танцевала, пока я готовила. Помнишь? — Помню, — прошептала я, и голос предательски дрогнул. — Приезжай на Новый год, Жень. — Мама произнесла это просто, будто речь шла о поездке на соседнюю улицу, а не о перелёте через полмира. — Билеты я посмотрела, не такие уж дорогие. Отец денег даст. Братья соскучились, сестра твоя каждый день спрашивает, когда ты приедешь. Соберёмся всей семьёй, как раньше. Оливье нарежем, мандаринов купим, ёлку нарядим, к бабушке поедем. — Мам, — перебила я, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. — У меня контракт. Я не могу просто взять и улететь. У меня репетиции, у меня... — Женечка, — её голос стал твёрже. — Работа — это важно. Но семья — важнее. Ты там уже сколько? Ни разу не приезжала. Мы скучаем. Очень. Слёзы потекли по щекам. Я зажала рот рукой, чтобы мама не услышала. — Я подумаю, — выдавила я. — Правда, подумаю. Просто... это сложно. Тут у меня... обязательства. — Подумай, — согласилась она. — Но знай: мы тебя ждём. Всегда. И место за столом для тебя всегда есть. Даже если ты приедешь без предупреждения. Даже если на один день. Приезжай, доча. — Хорошо, мам. Я позвоню. Следи за сахаром. — Слежу, слежу. Ты там тоже себя береги. Теплее одевайся. И мальчикам своим корейским голову не морочь. — Мам! — Всё, целую. Пока. — Пока. Гудки. Я отбросила телефон и уткнулась лицом в подушку. Новый год. Дома. С мамой, с папой, с близнецами-братьями и младшей сестрой. С оливье и мандаринами, с запахом хвои и скрипом снега под ногами — настоящего, сибирского, не чета сеульскому. Я хотела этого. Безумно. До боли в груди. Но там же Минхо. И отчётный концерт. И дурацкий дуэт, который мы только-только начали доводить до ума. И его глаза, которые смотрят на меня иначе, чем раньше. И моя ложь про Америку, которая висит надо мной дамокловым мечом. Если я уеду сейчас — что будет, когда вернусь? Или... если не вернусь? Я перевернулась на спину и уставилась в потолок. Надо было решать. Но сегодня я не могла. Слишком много всего навалилось. Я закрыла глаза и представила себе мамину кухню. Большую, светлую, с вечно кипящим чайником и запахом выпечки. Представила, как сижу за столом, а мама ставит передо мной тарелку с пирожками. Представила, как близнецы, уже совсем взрослые, подкалывают меня насчёт «заграничной жизни». Как младшая сестра таскает у меня косметику и просит научить «какому-нибудь танцу». Я скучала. По всему этому. По себе настоящей — не «американке Дженни Оуэн», а просто Жене Щербаковой из города N. С этой мыслью я и уснула — в одежде, поверх одеяла, с телефоном в руке и мокрыми от слёз щеками. Хван Алёна Я сидела на кухне, когда туда вошла Ким. Девушка была в той самой пижаме с мишками и с плюшевым зайцем под мышкой — видимо, собиралась ложиться спать, но передумала. Она налила себе бананового молока и села напротив, поджав под себя ноги. — Не спится? — спросила я, отрываясь от ноутбука. — Ага. Мысли всякие. — Ёсоль сделала глоток и посмотрела на меня. — А ты всё работаешь? — Пытаюсь, — я вздохнула и откинулась на спинку стула. — Но не очень получается. Голова другим занята. — Чан? Или Феликс? — она задала вопрос так просто, будто спрашивала о погоде. — И тот, и другой, — призналась я. — И ещё работа. И ещё всё вместе. Ким понимающе кивнула и принялась гладить зайца по голове. Молчала. Ждала. — Ты так и не разговаривала с Феликсом на этот счёт? — Нет… — Понятно. Мы сидели молча, в ожидании чего-то. Думали, что может быть Оуэн придёт и скажет, что-нибудь, но нет, в её комнате было тихо.