Глава 4: «Щербакова»

***

Евгения Щербакова Самолёт приземлился в Сеуле около восьми вечера. Двадцать часов в воздухе, две пересадки, усталость такая, что перед глазами всё плыло. Но я была здесь. Вернулась. Едва включив телефон, я увидела сообщение от Алёны: «Мы с Чаном можем встретить. Он на машине. Не вздумай тратиться на такси!» Я улыбнулась и написала в ответ: «Встречайте. Терминал B, выход 3». Алёна была из тех людей, которые говорили «мы» даже когда речь шла о её парне. И это было чертовски мило. Я везла им подарки — Чану тот самый швейцарский шоколад, про который Алёна рассказывала, что он обожает, а ей самой — набор элитной посуды для чая из Москвы. В конце концов, надо было как-то отблагодарить за то, что встречают. Когда я вышла в зал прилёта, Алёна уже стояла у выхода и махала мне рукой. Рядом с ней возвышался Чан — без галстука, в светлом свитере и очках, с табличкой в руках. На табличке было написано: «Щербакова Е. А.». По-русски. Я чуть не расхохоталась прямо посреди аэропорта. — Вы серьёзно? — спросила я, подходя. — Чан настоял, — Алёна сияла. — Сказал, что раз ты русская, то и встречать тебя надо по-русски. — Я думал, это будет уместно, — Чан чуть смутился, поправляя очки. — С возвращением, Дженни. Или как тебя теперь называть? — Женя, — я улыбнулась и пожала ему руку. — Для друзей — Женя. Спасибо, что встретили. — Это тебе спасибо, — Алёна обняла меня. — За подарки. Я их уже нашла в твоём чемодане, пока ты спала в самолёте. Шучу. Но ты расскажешь, что привезла? — Всем расскажу, — пообещала я. — Домой хочу. В нашу дурацкую квартиру. К Ёсоль. К белому шкафу для обуви. — Тогда поехали. Мы сели в машину. Чан вёл плавно, Алёна сидела рядом с ним, а я устроилась на заднем сиденье, прижимая к себе чемодан. За окнами проплывал вечерний Сеул — огни витрин, спешащие люди, редкий снег. Город, который за последний год стал мне родным. Я думала о Минхо. О том, что не видела его почти две недели. О том, что он не писал. О том, что я сама не знаю, что ему сказать. Но одно знала точно: я хочу его увидеть. И чем скорее, тем лучше. — Алён, — спросила я, — он… Минхо. Он заходил к вам, пока меня не было? Алёна обернулась и посмотрела на меня. Потом переглянулась с Чаном. Тот едва заметно кивнул, мол, говори как есть. — Заходил, — сказала она. — Пару раз. Спрашивал о тебе. Скучал. Очень. — Он знает? Про Россию? — Догадывается. Я откинулась на сиденье и закрыла глаза. Значит, заходил. Значит, скучал. Значит, ждал. — Я должна с ним поговорить, — прошептала я. — Сегодня же. Чан вёл плавно и молча. Я сидела на заднем сиденье, смотрела на огни вечернего Сеула, и вдруг меня накрыло воспоминание. Мама за рулём. Старенький красный Форд Фокус, который она моет только по особым случаям. Мама водит так, будто участвует в гонках на выживание: резко, с пробуксовкой, комментируя каждое действие других водителей. «Куда ты лезешь, осёл?!», «Поворотник включи, олень!», «Женя, скажи мне, почему вокруг одни смертники?». И при этом она умудряется ни разу не попасть в аварию за двадцать лет. Наверное, другие водители просто чувствуют исходящую от неё опасность и уступают дорогу. Папа водит иначе. Медленно, основательно, как будто везёт хрустальную вазу. «Тише едешь — дальше будешь», — его любимая фраза. Он никогда не превышает скорость, всегда пропускает пешеходов и может пять минут ждать, пока бабушка с тележкой перейдёт дорогу. Мама от этого звереет. «Андрей, ты едешь или стоишь?!», «Я еду, Аня. Спокойно. Успеем». И они спорят всю дорогу, а я в детстве сидела сзади и думала, что это и есть семейное счастье. А я… я вожу как мама. Быстро, резко, с матами. Правда, в Корее я за руль не сажусь — общественный транспорт здесь слишком хорош, да и парковка в Сеуле стоит как крыло самолёта. Но когда я жила в Штатах, моя манера вождения пугала местных. Они привыкли к вежливым гудкам и плавным перестроениям, а тут я — на старенькой Тойоте, с сигаретой в зубах (электронок тогда ещё не было), подрезаю кого-то на хайвэе и комментирую это на чистом русском. Один парень даже вызвал копов, решив, что я пьяная. Пришлось объяснять, что я просто русская. «Такоговы, русские, дороги», — подумала я, глядя в окно на идеально ровный асфальт сеульских улиц. Чан тем временем припарковался у нашего дома. Плавно, без единого рывка. Алёна, сидевшая рядом, улыбнулась мне: — О чём думаешь? — О том, как моя мама водит машину, — я усмехнулась. — Если бы она села за руль в Сеуле, её бы депортировали через пять минут. — Настолько всё плохо? — Настолько всё весело, — я отстегнула ремень. — Спасибо, что встретили. Дальше я сама. — Уверена? — Чан обернулся. — Может, помочь с чемоданом? — Я сильная. Справлюсь. Алёна вышла вместе со мной и обняла на прощание. На улице уже темнело, а я шла к университету. Я не знала, там он или нет, но проверить стоило. Корпус был ещё открыт — вечерние репетиции никто не отменял. Я прошла по пустым коридорам, и каждый шаг отдавался эхом от стен. Свет горел только в Большом танцевальном зале. Я остановилась у двери и заглянула внутрь. Он был там. Танцевал. Один. Музыка долбила из колонок — резкая, агрессивная, с тяжёлым битом. А он двигался так, что у меня перехватило дыхание. Каждое движение — точное, выверенное, наполненное какой-то дикой, необузданной энергией. Мышцы перекатывались под влажной от пота футболкой. Волосы растрепались, прилипли ко лбу. Он танцевал так, будто пытался что-то вытанцевать из себя. Боль. Злость. Обиду. Я стояла и смотрела, не в силах отвести взгляд. Забыла, зачем пришла. Забыла, что хотела сказать. Просто смотрела. А потом он резко выключил музыку. Тишина ударила по ушам. Он стоял спиной ко мне, тяжело дыша, и не оборачивался. — Посторонним вход запрещён, — сказал он. Голос был чужим. Холодным. Я замерла. Он не знал, что это я? Или знал, но… — Здесь работают только преподаватели, — продолжил он, всё ещё не оборачиваясь. — И ещё одна американка. Дженни Оуэн. Из Нью-Йорка. Из США. Но её сейчас нет. Она улетела. К маме. В Америку. Так что если вы кто-то другой — вам сюда нельзя. Каждое слово било наотмашь. Он знал. Конечно, знал. Знал, что я здесь. И наказывал меня — за ложь, за побег, за всё. Я чувствовала боль. Не в груди — где-то глубже. Обиду на саму себя. За то, что врала. За то, что не сказала раньше. За то, что он сейчас стоит спиной ко мне и даже не хочет оборачиваться. — Минхо, — прошептала я. — Повернись. Пожалуйста. Давай поговорим. Он медленно обернулся. Его лицо было каменным. Ни ухмылки. Ни насмешки. Только глаза — тёмные, глубокие, полные боли. Мой вредный, невыносимый, самоуверенный Минхо. Которого я обидела так сильно, что он даже не пытался это скрыть. — Зачем ты соврала? — спросил он. И в этом простом вопросе было столько всего — обида, непонимание, усталость. Голос дрогнул. У меня внутри всё оборвалось. Я хотела подойти ближе, взять его за руку, но он отступил. Отошёл. Увеличил расстояние между нами. — Я из России, — выпалила я, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. — Из Новосибирска. Я не американка. Я никогда ею не была. Я русская. И я решила не говорить. Только в экстренных случаях. Только если совсем прижмёт. Я думала, так будет проще. Безопаснее. — А я? — его голос дрогнул. — Мне нельзя было? Мы с тобой полгода… Полгода! Я думал, мы… ты… А ты врала мне в лицо. Каждый день. Я не достоин знать правду? — Конечно достоин! — слёзы потекли по щекам. — Ты самый достойный человек из всех, кого я знаю! Но я просто боялась! — Меня? — он горько усмехнулся. — Неужели я такой страшный? Что я мог сказать? Что я мог сделать? — Ничего! Ты ничего такого не сделал! Дело не в тебе! Дело во мне! Я глубоко вздохнула и вытерла слёзы рукавом. Хватит. Хватит врать. Хватит прятаться. — Меня зовут Евгения Андреевна Щербакова, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Или просто Женя. Я из Новосибирска. Это в Сибири. Я после окончания педагогического университета накопила денег, сделала визу и поехала в Америку. Там построила карьеру за три года. Три года, Минхо. Всё было так хорошо, что мне предложили контракт. Понимаешь? Мне — девочке из Сибири — предложили контракт в Корее! Это звучит как сказка. Как надуманная, дурацкая, невозможная история. Мне никто никогда не верит. Вот я и скрываюсь. Вот я и притворяюсь. Потому что так проще. Потому что когда я говорю правду, на меня смотрят как на сумасшедшую! Я задохнулась и замолчала. Слёзы текли ручьём. Я стояла посреди пустого зала, дрожащая, заплаканная, и ждала. Ждала, что он скажет. Что отвернётся. Что уйдёт. Но он не ушёл. Он смотрел на меня. Долго. Мучительно долго. А потом вдруг сорвался с места, в два шага пересёк разделявшее нас расстояние, схватил меня за плечи и прижал к себе. Его губы накрыли мои. Это был не поцелуй — это была буря. Жадная, голодная, страстная. Его язык скользнул в мой рот, и я застонала, вцепляясь пальцами в его плечи. Он прижимал меня к себе до боли, сжимая тело даже через пальто, будто боялся, что я сейчас исчезну. — Не уходи, — прошептал он, отрываясь на секунду. — Никогда больше не уходи. — Не уйду, — выдохнула я. И он снова поцеловал меня. С новой силой. Будто навёрстывая все дни, что мы провели врозь. Будто боясь, что я опять исчезну, как в тот раз — улечу в свою Сибирь, не сказав ни слова. По моим щекам текли слёзы, но теперь это были другие слёзы. Слёзы облегчения. Счастья. Начала. Когда мы наконец оторвались друг от друга, он упёрся лбом в мой лоб и закрыл глаза. — Евгения Андреевна Щербакова, — прошептал он. — Из Новосибирска. — Да. — Сибирь. — Да. — У вас там реально медведи по улицам ходят? Я фыркнула сквозь слёзы. — Вообще-то да. Иногда. Он усмехнулся и поцеловал меня в лоб. — Пойдём. Я провожу тебя до дома. И занесу твой чёртов чемодан. — А ты знаешь, что в лоб в России целуют покойников? — я сделала серьёзное выражение лица, а Ли кажется напрягся. — Чего? — Забей, — я протянула ему чемодан, — осилишь? — Вот и проверим, кто из нас сильнее. До дома мы шли пешком. Минхо катил мой чемодан одной рукой, а второй держал мою ладонь. У подъезда он остановился, поставил чемодан и повернулся ко мне. — Значит, Евгения Щербакова, — сказал Ли, пробуя имя на вкус. — Красивое имя. Тебе подходит. — Спасибо. — Но я всё равно буду звать тебя Оуэн. Иногда. Привычно. — А ты теперь к новому привыкай. Он хмыкнул, а потом вдруг прижал меня к двери подъезда и поцеловал. Сильно. Так, что я чуть не упала, и ему пришлось подхватить меня за талию. Его губы скользнули на шею, и я ахнула, чувствуя, как по телу пробегает дрожь. — Минхо… мы в людном месте… — прошептала я. — Давай, это самое… ну, полегче… Он оторвался от моей шеи и хитро улыбнулся. Той самой ухмылкой, от которой у меня всегда подкашивались ноги. — Как скажешь… Евгения Андреевна. Получилось у него плохо, но я разобрала слова. — Не называй меня так! Звучит как училка! — Ты и есть училка. Хореограф. Сама сказала, что закончила педагогический университет. Он поцеловал меня в щёку, развернулся и пошёл прочь, засунув руки в карманы. А я осталась стоять у подъезда, прижимая пальцы к губам и глупо улыбаясь. Когда я вошла в квартиру, в гостиной горел свет. И все были там. Ёсоль с плюшевым зайцем на коленях. Хёнджин с альбомом для эскизов. Алёна с кружкой чая. Все трое сидели у окна и смотрели на меня с одинаковым выражением — смесь радости, любопытства и лёгкого смущения. — Что? — спросила я, замирая в дверях. — Ничего, — хором ответили они. И тут до меня дошло. Окно. Окно выходило прямо на подъезд. На то самое место, где мы с Минхо только что… — Вы опять смотрели в окно?! — я всплеснула руками. — Ну… — Ёсоль покраснела. — Оно само… — Это уже традиция, — добавил Хёнджин. — Зачем нам телевизор, если все смотрят в окно? — философски заметила Алёна и сделала глоток чая. — Давайте обнимемся что ли? — предложила я, растягивая руки, — мы не видели сколько?