Глава 6: «Сессия»

***

Хван Алёна Утро началось с того, что меня вызвали в кабинет директора. Не к Чану, не на планёрку, не на совещание отдела — а именно к директору. Господин Кан Тексу, тот самый седой мужчина с цепким взглядом, который проводил моё первое собеседование. Когда я вошла, он сидел за столом и просматривал какие-то документы. Рядом с ним стоял Чан — без пиджака, в одной рубашке, с планшетом в руках. Увидев меня, он едва заметно улыбнулся, и от этой улыбки у меня сразу отлегло от сердца. Если бы меня собирались уволить, он бы так не улыбался. — Хван Алёна, — директор поднял глаза от бумаг и жестом пригласил меня сесть. — Присаживайтесь. Я села, стараясь держать спину прямо. Внутри всё дрожало, но лицо оставалось спокойным. Профессиональная привычка. — Ваша стажировка подходит к концу, — начал он без предисловий. — И я должен сказать, что за последние несколько месяцев вы показали результаты, которые превзошли наши ожидания. Я замерла. Чан слегка кивнул мне — мол, слушай дальше. — Перевод контракта для европейских партнёров, работа с японской документацией, ваше участие в переговорах с немецкой делегацией… — директор перечислил всё это, сверяясь с какими-то пометками в своём блокноте. — Господин Бан регулярно докладывал о ваших успехах. И, надо сказать, его отзывы были исключительно положительными. Я перевела взгляд на Чана. Он смотрел на меня — тепло, гордо, с той самой искоркой в глазах, которую я так любила. Он докладывал. Он хвалил меня. Он верил в меня с самого первого дня. — Поэтому, — директор сделал паузу, и моё сердце пропустило удар, — руководство компании приняло решение перевести вас в штатный состав. С сегодняшнего дня вы — официальный сотрудник SNC Group, лингвист-переводчик с испытательным сроком три месяца. С жильём и медицинской страховкой. Поздравляю. Он протянул мне папку с документами. Я смотрела на неё и не могла поверить. Штатный состав. Официальный сотрудник. С сегодняшнего дня. — Спасибо, — выдохнула я, принимая папку. — Господин Кан, я… я очень благодарна. Я не подведу компанию. — Не сомневаюсь, — он кивнул и позволил себе лёгкую улыбку. — Можете идти. И… поздравляю ещё раз. Вы заслужили. Я вышла из кабинета, прижимая папку к груди. В коридоре меня догнал Чан. — Ну что? — он улыбался, но в глазах читался вопрос. — Довольна? — Чан! — я бросилась к нему, забыв про субординацию, про правила, про всё. — Я в штате! Ты слышал?! Я теперь в штате! — Слышал, — он поймал меня в объятия и чуть приподнял над полом. — Я же говорил: у тебя получится. Я с самого начала знал. Он опустил меня и поправил очки — привычный жест, от которого у меня всегда теплело на душе. — Это надо отметить, — сказал он. — Обеденный перерыв через полчаса. Я знаю одно место неподалёку. Никакого алкоголя — ты же знаешь, я за рулём, да и рабочий день ещё не закончен. Просто… вкусная еда, хороший кофе и мы вдвоём. Согласна? — Согласна, — я кивнула, всё ещё прижимая папку к груди, как величайшую драгоценность. — Только дай мне пять минут. Я должна… я должна написать девочкам. Они же ждут. — Конечно. Я отошла к окну, достала телефон и открыла общий чат. Пальцы дрожали — то ли от радости, то ли от недавнего напряжения. «Девочки. Меня взяли в штат. Я теперь официальный сотрудник SNC Group. С жильём. С медстраховкой. Со всем». Ответы посыпались почти мгновенно. Женя: «ОХРЕНЕТЬ АЛЁНА Я ЖЕ ГОВОРИЛА!!! ПОЗДРАВЛЯЮ СУКА!!!» Ёсоль: «Алёна!!! Я так рада!!! Ты заслужила!!! Обнимаю тебя мысленно!!!» Женя: «Отмечаем сегодня. Я куплю соджу. И пиво. И курицу. И вообще всё. Это приказ». Я улыбнулась и убрала телефон. Потом посмотрела на Чана, который ждал меня у двери, и сказала: — Идём. Я готова. Только… можно я буду глупо улыбаться всю дорогу? — Можно, — он взял меня за руку. — Я тоже буду. Ресторан, который выбрал Чан, оказался тем самым местом, куда мы не попали в прошлый раз — когда я встретила Феликса и забыла про обед. Сегодня всё было иначе. Сегодня я была полностью здесь. С ним. В этом моменте. Мы заказали суп из кимчи с тофу, пибимпаб — мой любимый, — и какой-то десерт, который Чан попросил принести позже, «когда будем готовы». Он не пил, я не пила, но мы всё равно чокались стаканами с имбирным чаем, будто в них было шампанское. — За твой успех, — сказал он, поднимая стакан. — За то, что ты теперь с нами. Со мной. — За нас, — добавила я, и его глаза потеплели. Мы ели, говорили о будущем — о новых проектах, о том, что теперь у меня будет собственный стол в общем зале, а не временный кабинет для стажёров, о том, что я смогу участвовать в конференциях. Чан рассказывал, как сам когда-то начинал — с маленького офиса в Сиднее, с работы на износ, с ощущения, что он никому не нужен в этой огромной индустрии. Я слушала и думала: как же мне повезло. Не с работой. С ним. Потом принесли десерт. Это оказался маленький шоколадный торт с надписью «Поздравляем!», выведенной белым кремом. Я ахнула, и на глаза навернулись слёзы. — Ты заказал это заранее? — прошептала я. — Ещё вчера, — признался он. — Я знал, что директор вызовет тебя сегодня. Знал, что решение уже принято. Но не хотел говорить раньше времени, чтобы не сглазить. — Чан… — Ешь торт, Алёна. И привыкай. Теперь ты — часть команды. И часть моей жизни. Официально. Я отломила ложечкой кусочек торта, протянула ему, и он съел. Потом он протянул кусочек мне, и я съела. Мы сидели в ресторане, ели торт и улыбались как сумасшедшие, и это был лучший обеденный перерыв в моей жизни. Евгения Щербакова Планёрка была назначена на три часа. Я пришла за десять минут до начала — как обычно, хотела занять место подальше от всех. Но в преподавательской уже сидел Минхо. — Занято, — сказал он, указывая на стул рядом с собой. — Кем? — Тобой. Садись, Оуэн. Или Женя. Я ещё не решил, как тебя сегодня называть. Я фыркнула, но села. Он тут же подвинул ко мне свой блокнот, и я увидела на полях кривой рисунок. Там был изображён человечек с красными волосами и хвостом, который держал в руках табличку: «Я из Сибири, черти!» Рядом стоял второй человечек — в чёрной футболке, с нимбом над головой и подписью: «Святой Ли, который всё понял и простил». — Ты… ты нарисовал это на планёрке? — прошептала я, пытаясь не рассмеяться. — На прошлой. Было скучно. Ты тогда ещё дома была, так что я развлекал себя сам. Я выхватила у него ручку и быстро пририсовала первому человечку рога. Он замолчал и посмотрел на меня с таким выражением, что я не выдержала и тихо засмеялась. Мы оба затряслись от беззвучного смеха, стараясь не привлекать внимания коллег, которые уже начали собираться в конференц-зале. Сынмин, сидевший через два стула, покосился на нас с лёгким недоумением. Юн Мисо, которая грациозно опустилась на стул по диагонали, поджала губы и что-то быстро застрочила в телефоне. А ректор Пак, раскладывавший бумаги во главе стола, несколько раз поднимал голову и бросал на нас долгие, изучающие взгляды. — Мне кажется, нас спалили, — прошептала я, наклоняясь к Минхо. — Конечно, спалили, — он пожал плечами. — Ты хихикаешь как школьница. Это подозрительно. — Я не хихикаю! — Хихикаешь. Вот прямо сейчас. И на прошлой планёрке хихикала. И на позапрошлой. — Это потому что ты рисуешь дурацкие картинки! — А ты дорисовываешь им рога. Кто из нас хуже? Я хотела возразить, но тут ректор Пак хлопнул в ладоши, призывая к тишине. Я выпрямилась на стуле и попыталась сделать серьёзное лицо. Минхо сделал то же самое, но я краем глаза видела, как подрагивают уголки его губ. — Коллеги, — начал ректор, обводя нас взглядом. — Сегодня у нас насыщенная повестка. Во-первых, сессия. Через две недели начинаются экзамены. Каждый преподаватель должен подготовить экзаменационные билеты, критерии оценки и расписание консультаций. Всё должно быть сдано в деканат не позднее пятницы. По залу прокатился сдержанный гул. Сынмин начал записывать что-то в блокнот, Юн Мисо согласно кивала, профессор Ли достал ежедневник. Я покосилась на блокнот Минхо — он нарисовал там маленького ректора с крыльями и нимбом, который держал в руках скрижаль с надписью «Билеты». Я прыснула, попыталась замаскировать смех под кашель, но получилось так себе. — Во-вторых, — ректор бросил на меня взгляд поверх очков и продолжил, — отчётный концерт. Все видеозаписи должны быть обработаны и выложены на сайт университета до конца недели. Госпожа Оуэн, Господин Ли — это касается вас в первую очередь. Ваш дуэт стал самым просматриваемым номером за всю историю университетских концертов. Поздравляю. — Спасибо, Господин Пак, — хором сказали мы, и я заметила, как Юн Мисо дёрнула плечом. — И ещё кое-что, — ректор сделал паузу, и я почувствовала неладное. — В связи с высокой популярностью вашего дуэта меня попросили организовать открытый мастер-класс для студентов. Проведёте его вместе. В следующую среду. Мы с Минхо переглянулись. Открытый мастер-класс. Вместе. Перед студентами. Он ухмыльнулся. Я закатила глаза. Но в груди что-то ёкнуло — мысль о том, что мы снова будем танцевать вместе, на глазах у всех, уже будоражила. — За деньги? — я невольно подняла руку. — Премия будет, — сдержано ответил ректор. — Отлично. — Теперь перейдём к текущим задачам, — Пак открыл следующую папку. — Господин Сынмин, как продвигается подготовка к новому семестру?.. Дальше я слушала вполуха. Сынмин что-то рассказывал про актёрские тренинги, профессор Ли — про новую партию гипса для художественного факультета. Минхо, пользуясь моментом, придвинул ко мне блокнот. На этот раз там был нарисован человечек с красными волосами (уже привычный) и человечек в чёрной футболке, которые стояли на сцене и кланялись. Сверху была подпись: «Самый просматриваемый дуэт в истории». Снизу — приписка мелким почерком: «Потому что химия». Я показала ему кулак под столом. Он показал мне язык. Сынмин, сидевший рядом, наклонился и прошептал: — Ребята, вы вообще его слушаете? — Конечно, — сказала я. — Гипс. Скульптуры. Очень важно. — Там про документы… — Документы. Точно. Сделаем. Сынмин вздохнул и покачал головой. Но я заметила, что он улыбается. Кажется, он всё понял. И, кажется, был за нас рад. — И последнее, — голос ректора стал строже, и я инстинктивно выпрямилась. — Я хочу напомнить всем преподавателям о соблюдении профессиональной этики. Университет — это место, где мы учим студентов. И наш личный пример должен соответствовать высоким стандартам. Он посмотрел на нас. Прямо на нас с Минхо. Долгим, многозначительным взглядом. Потом перевёл взгляд на свои бумаги и продолжил: — На этом всё. Всем спасибо, все свободны. Преподаватели начали подниматься со своих мест. Мы с Минхо остались сидеть. — Профессиональная этика, — прошептал он. — Это он про нас? — Про нас, — подтвердила я, чувствуя, как горят щёки, — ну и что Подумаешь… Ким Ёсоль Сессия приближалась неумолимо, как снежная лавина. Ещё вчера мы рисовали в своё удовольствие, слушали лекции, ходили на перерывы с кофе, а сегодня на доске объявлений уже висело расписание экзаменов. И от этого расписания у меня внутри всё сжималось в тугой, холодный комок. Я стояла в коридоре перед художественным корпусом, вцепившись в лямку сумки, и перечитывала список. История искусств — восемнадцатого января. Композиция — двадцатого. Рисунок — двадцать второго. И мой личный кошмар — анатомия, двадцать четвёртого. Всего четыре экзамена, но каждый из них требовал такой подготовки, что я уже не спала нормально третью ночь подряд. — Ёсоль! Я обернулась. Хёнджин спешил ко мне через толпу студентов, размахивая телефоном. Его волосы были в художественном беспорядке, шарф съехал набок, а под глазами круги, которые я раньше замечала. — Ты видел расписание? — спросила я, когда он остановился рядом, переводя дыхание. — Видел, — он кивнул и запустил пятерню в волосы, отчего они встали дыбом ещё больше. — Я… я не знаю, что делать. Серьёзно, Ёсоль. Я смотрел на список и понял, что ничего не помню. Вообще ничего. Как будто весь семестр просидел с закрытыми глазами. — Ты не сидел с закрытыми глазами, ты рисовал. — Рисовал что? — он горько усмехнулся. — Пятна? Размытые тени? Профессор Ли сказал, что у меня до сих пор проблемы с объёмом. Если я не сдам рисунок, меня отчислят. Или оставят на второй год. Или… я не знаю, что хуже. Он говорил это так, будто мир рушился у него на глазах, и у меня сердце сжалось от жалости и тревоги. Потому что я-то знала: Хёнджин талантливый. Очень талантливый. Но он действительно пропустил основы, когда в школе гнался за эффектными пятнами вместо формы, а теперь эти пробелы настигли его в самый неподходящий момент. — Так, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и уверенно, хотя внутри меня саму трясло от мысли о предстоящих экзаменах. — Давай без паники. У нас есть почти три недели. Мы всё выучим. — «Мы»? — он поднял на меня глаза, и в них блеснула надежда. — Мы, — подтвердила я. — Ты и я. Мы же команда, забыл? Он смотрел на меня секунду, потом его лицо смягчилось, и он попытался улыбнуться. Получилось не очень — больше походило на гримасу усталого кролика, — но я оценила усилие. — Тогда предлагаю начать сегодня же, — сказала я, доставая из сумки ежедневник. — У меня дома есть конспекты по всем предметам. Разложим по полочкам, составим график. По часу на каждый предмет, с перерывами. Алёна говорит, что это самый эффективный метод. — Алёна вообще всё знает, — пробормотал он. — Ладно. Я согласен. Только… можно без анатомии? Я её боюсь. — Анатомию оставим на сладкое, — я захлопнула ежедневник. — Идём. Чем раньше начнём, тем быстрее выучим. *** Вечером мы устроились в моей комнате. Я разложила на полу конспекты, учебники, распечатки лекций. Хёнджин сидел на подушке у мольберта и смотрел на всё это с выражением человека, который впервые увидел таблицу Менделеева и понял, что она ему враждебна. — Начнём с истории искусств, — сказала я. — Это легче всего. Просто даты, имена, направления. Ты же любишь историю? — Я люблю рисовать, — буркнул он. — А история… это скучно. — Не скучно, если правильно рассказывать. Вот смотри. — Я взяла конспект, открыла на странице с импрессионистами. — Знаешь, почему Моне рисовал свои кувшинки по двадцать раз? — Потому что они красивые? — Потому что он хотел поймать свет. Один и тот же пруд в разное время суток выглядел по-разному. Утром — розоватый туман, днём — яркие блики, вечером — золотые отблески. Он не просто рисовал цветы. Он рисовал время. Хёнджин задумался. Я видела, как в его голове что-то щёлкает — художник внутри него отзывался на эти слова. — Время… — повторил он. — Никогда об этом не думал. — Вот видишь. А на экзамене это будет бонусный вопрос. Если расскажешь про время и свет, профессор Ли будет в восторге. — Ладно, — он кивнул и взял конспект. — Давай попробуем. Расскажи мне про Моне ещё что-нибудь. Мы занимались почти час. Я рассказывала про импрессионистов, про постимпрессионистов, про кубистов и фовистов. Хёнджин слушал, задавал вопросы, иногда вставлял свои замечания — и я видела, что он действительно понимает. Когда мы дошли до русского авангарда, он вдруг сказал: — Кандинский рисовал музыку, да? Я видел его «Композицию VII». Она как джаз. Ты смотришь на неё и слышишь звуки. — Именно! — я просияла. — Ты всё понимаешь! Почему ты говоришь, что ничего не знаешь? — Потому что я не знаю дат, — он вздохнул. — И имён. И кто там на кого повлиял. Я могу сказать, что картина гениальна, но не могу объяснить почему. Профессор Ли говорит, что это «дилетантский подход». — Профессор Ли иногда слишком строг, — я накрыла его руку своей. — Но это поправимо. Даты и имена — это просто память. А понимание — это дар. У тебя есть дар. Остальное выучим. Он сжал мою ладонь и улыбнулся. На этот раз по-настоящему. Но это был только первый вечер. На третий день начались проблемы. Мы перешли к композиции, и тут выяснилось, что Хёнджин не помнит правил золотого сечения. Совсем. Я объяснила раз, другой, третий — он кивал, говорил «да-да, понял», а потом на тестовом задании расставлял объекты так, будто никогда не слышал о пропорциях. — Хёнджин, — я старалась говорить спокойно, но голос предательски дрожал. — Вот смотри. Это линия горизонта. Делим её на три части. Главный объект должен быть на пересечении линий. Это основа. База. Мы проходили это в школе. — Я помню, что мы проходили, — он потёр переносицу. — Но оно у меня в голове не держится. Я рисую — и забываю. Я смотрю на лист и вижу картинку, а не эти твои линии. — Это не мои линии. Это законы композиции. Их придумали задолго до нас. — Ну, значит, у меня с ними личный конфликт. — У тебя со всей теорией личный конфликт! — я почувствовала, как внутри закипает раздражение. Я не хотела злиться. Я знала, что ему трудно. Но я сама устала, сама переживала из-за анатомии, сама не спала нормально, и мои нервы были на пределе. — Ты не можешь просто «видеть картинку», Хёнджин! Экзамен — это не свободное творчество. Там будут конкретные задания, и если ты расставишь объекты неправильно, тебе снизят баллы, даже если рисунок будет красивым! — Я знаю! — он повысил голос, и я вздрогнула. — Думаешь, я не знаю? Думаешь, мне легко? Я смотрю на все эти твои конспекты и чувствую себя идиотом! Полным, абсолютным идиотом, который ничего не понимает! — Ты не идиот! — выкрикнула я. — Ты просто… просто… Слово сорвалось с губ прежде, чем я успела его остановить. — Тупой! Тишина. Звенящая. Страшная. Хёнджин замер. Его лицо — только что раскрасневшееся от спора — вдруг стало серым. Губы сжались в тонкую линию. Глаза потухли. Он медленно отложил карандаш, поднялся с подушки и взял свою куртку. — Я, наверное, пойду, — сказал он тихо. — Поздно уже. — Хёнджин, я не… — Всё нормально, Ёсоль. Ты права. Я тупой. Я всегда это знал. Просто… спасибо, что напомнила. Он вышел из комнаты. Хлопнула входная дверь. Я осталась сидеть на полу, посреди разбросанных конспектов, и чувствовала себя последней дрянью. *** Через полчаса в комнату заглянула Дженни. Она была в своих домашних штанах и топе, с электронкой в руке, и на её лице читалось выражение «кто тут орёт, я всё слышала». — Ким, — сказала она, прислоняясь к дверному косяку. — Что случилось? Хёнджин вылетел из квартиры с таким лицом, будто ты ему сердце разбила. — Так и есть, — прошептала я, обхватывая колени руками. — Я назвала его тупым. — Ого, — Женя приподняла бровь. — Это сильно. За что? — За то, что он не понимает композицию, хотя я объяснила уже десять раз. За то, что он говорит, что он идиот, и я разозлилась, и… слово вырвалось. Я не хотела. Правда, не хотела. Он не тупой. Он умный. Просто ему трудно. — Хочешь секрет расскажу? — Да, — с надеждой ответила я. — Преподаватели ещё не готовили билеты к экзаменам. Нам только сегодня об этом сказали, — девушка затянулась электронокй, — если что я могу «стырить» ответы на билеты. В общем, ты знаешь к кому обращаться, — Женя похлопала меня по плечу и ушла, а у меня на душе стало так легко и тяжело одновременно.