Глава седьмая. Бойня

Дальше вы двигаетесь по коридорам уже иначе. В вашем шаге больше нет той поспешной, звериной беспорядочности, с какой беглецы вываливаются из первой пережитой бойни, ещё не веря, что кожа на них цела. Теперь вы идёте тише. Голоса становятся ниже, взгляды — цепче, внимательнее; они задерживаются на углах, дверных ручках, балках под потолком, на складках тени и всякой мелочи, способной внезапно обнаружить в себе недоброе назначение. Дом уже достаточно ясно дал понять: если он решил сделать из вас добычу, придётся хотя бы пройти по его внутренностям с достоинством дорогой, трудноразделываемой жертвы. Комнаты вы обходите одну за другой. Не все. Только те, что кажутся достаточно подозрительными, чтобы в них могло скрываться хоть что-нибудь полезное. Логика здесь, как и всё прочее, несёт на себе следы гниения, однако иной у вас всё равно нет. В первой комнате находится оружие. Оно не похоже на музейную бутафорию, развешанную ради благородного вида, и не производит впечатления декоративного хлама для стен, которым богатые люди украшают собственную пустоту. Это честные, тяжёлые вещи, созданные с ясным пониманием того, как именно металл входит в плоть. Мечи. Щиты. Несколько кинжалов. Топор с такой основательной тяжестью в рукояти, что Алиса уважительно цокает языком. На клинках кое-где лежит тусклость давнего бездействия, кожа на ремнях пересохла, но ещё держится. Кто-то явно предполагал, что однажды всем этим воспользуются. Вероятнее всего, для убийства гостей. Дом, по крайней мере, последователен в своих вкусах. Во второй комнате обнаруживаются ящики с алхимией. Зелья лечения. Бутыльки с мутной зеленью. Порошки, завернутые в промасленную бумагу. Воздух пропитан травами, спиртом, серой и тем жалким, трогательным оптимизмом, с которым смертные пытаются перехитрить смерть, предварительно разлив её по стеклянным флаконам. Гейл быстро перебирает находки, морщится, подносит к носу, читает выцветшие этикетки. — Половина полезна, четверть сомнительна, ещё четверть способна расплавить кишечник, — сообщает он. — Прекрасно, — говорит Астарион. — Значит, ассортимент богатый. В третьей комнате стоит копьё. Просто стоит у стены. Длинное. Ладное. На вид прекрасно сбалансированное. Наконечник чист, древко без трещин, форма настолько откровенно удобна, что в этом удобстве сразу чудится подвох. В доме, где даже тишина имеет хищную привычку прислушиваться, подобная полезность выглядит почти неприлично. Вы смотрите на копьё все вместе. Копьё, если предметам дозволено смотреть, отвечает вам с укором забытой вещи, слишком долго ожидавшей своего часа. — Нет, — первой говорит Шэдоухарт. — Согласна, — отзывается Алиса. — Слишком старается выглядеть удобным. — Возможно, это просто копьё, — осторожно замечает Гейл. — Возможно, — говоришь ты. — А возможно, ночью оно начнёт шептать или воткнётся хозяину в почку из чистого принципа. Астарион кивает. — Оставим его наслаждаться одиночеством. Вы уходите. Копьё остаётся у стены с такой неподвижной, почти оскорблённой печалью, что ты почти уверена: задержись вы ещё на мгновение, и оно разразилось бы слезами от собственной невостребованности. Коридор выводит вас в атриум. Это большое, открытое вверх помещение с галереями, колоннами и той дорогостоящей архитектурной надменностью, которую особенно любят богатые семьи, древние секты и все прочие разновидности хорошо обеспеченного безумия. Свет купола льётся сверху бледными полосами через высокие окна. Каменный пол вытерт веками шагов. Звук здесь не исчезает сразу; он отделяется от движения, живёт несколько мгновений сам по себе и возвращается эхом, словно дом желает запомнить вас точнее. Напротив стоят большие двери. Тяжёлые. Высокие. Слишком внушительные, чтобы вести в чулан или кладовую с постельным бельём. По расположению можно предположить, что дальше начинается башня. А значит, именно туда вам и нужно. Назад путь уже давно отрезан, да и проверять, какими новыми намерениями успели обрасти прежние коридоры, никто не рвётся. Не все комнаты атриума удаётся осмотреть. Гейл внезапно замирает посреди зала, переводит взгляд с дверей на проход за вашей спиной, затем снова на двери. Лицо у него становится тем особенным, сосредоточенным и опасным лицом человека, в чью голову пришла мысль. Человечество, как известно, редко страдало от чего-либо сильнее. — Полагаю, — произносит он медленно, — за основной дверью нас что-то ждёт. — Какое дерзкое предположение, — вздыхает Астарион. — И полагаю, — продолжает Гейл, не удостоив его взглядом, — что нам следует встретить это что-то подготовленными. Он начинает ходить по атриуму, оценивая пространство. И тогда вы замечаете стол. Хотя не заметить его раньше могли только люди, пребывающие в тяжёлом стрессе. То есть вы. Большой круглый стол стоит почти в центре. Футов шесть с половиной в диаметре, массивный, тёмного дерева, с ногами толщиной почти в человеческое бедро. В мирной жизни за таким устраивают банкеты, советы, наследственные ссоры и семейные праздники, после которых люди годами не разговаривают друг с другом. По бокам стоят кушетки — тяжёлые, низкие, с прочными каркасами. При некотором насилии над назначением вещей они вполне способны стать препятствием. Судьба, судя по всему, именно такого насилия и ожидала. Гейл расправляет плечи. — В своё время мне довелось побывать в Сильверквилле, — начинает он. Все настораживаются. — Разумеется, — тихо бормочет Алиса. — Там я изучал историю, жизнь и восхождение великих полководцев. В частности, кампании Цуле Юэзаря. Теперь, кажется, настораживаются даже стены. — По мотивам его трудов, — продолжает Гейл с воодушевлением, в котором уже виднеется бедствие, — предлагаю возвести циркумвалационные и контрумвалационные укрепления. Наступает тишина. Она сгущается быстро, тяжело, почти вещественно. В такой тишине каждый присутствующий пытается понять, стал ли он свидетелем шутки, последствий удара головой или рождения плана, который потребует переносить мебель. Уилл моргает. Шэдоухарт медленно поворачивает голову к Гейлу. Астарион открывает рот, закрывает его и, проявив редкое благоразумие, решает пока не растрачивать силы. Алиса выглядит так, будто готова заплатить живыми деньгами за переводчика. И только ты, к несчастью обладающая кое-какими познаниями в истории, смотришь на мага вполне разумными глазами. — Ого, — говоришь ты. Гейл оживляется. Его поняли. Это всегда один из самых опасных моментов в жизни учёного. — План таков, — говорит он и уже начинает показывать руками. — Мы все вместе тихо отходим назад и самым большим столом перекрываем проход, откуда пришли. Для устойчивости подпираем его двумя меньшими столами или тумбами. — То есть заваливаем задницу мебелью, — уточняет Алиса. — Если обескровить мысль до вульгарности, то да. — Продолжай, стратег. — После этого с противоположной стороны, у нужных нам дверей, выставляем три кушетки. Не вплотную. С зазорами. Создаём два контролируемых прохода и формируем зону поражения. Последние слова он произносит почти с удовольствием. Астарион приподнимает бровь. — Маг заговорил как наёмник. Мир, кажется, действительно утратил последние приличия. Гейл не сбивается. — Часть прилегающего пространства нам неизвестна, поэтому опираемся на уже изученные комнаты. В случае необходимости отступления и перегруппировки используем комнату слева как маневренное пространство, а также как более замкнутую зону для сохранения целостности группы. Снова тишина. Уилл смотрит на двери. На стол. На кушетки. На проход позади. Потом кивает. — Это... разумно. Шэдоухарт складывает руки на груди. — Ненавижу признавать, но да. Алиса пожимает плечами. — Я ничего не поняла после слова “циркум...” и дальше предпочла жить спокойно. Но если смысл в том, чтобы резать тех, кто полезет в узкий проход, я за. Астарион вздыхает с видом человека, которого судьба снова поставила в один ряд с талантливыми безумцами. — Дожили. Мы дошли до той ступени падения, где я слушаю лекцию по осадному делу от волшебника и нахожу её полезной. Ты смотришь на Гейла. Он стоит посреди атриума с выражением профессора, которому наконец предоставили аудиторию, угрозу неминуемой гибели и подходящую мебель. Все ещё несколько раз молча хлопают глазами. Потом соглашаются.

***

Вы действительно поступаете так, как предложил Гейл. Уже одно это должно было насторожить всякого здравомыслящего человека. Когда план волшебника, произнесённый словами вроде “контрумвалационный”, внезапно обретает видимость наилучшего из доступных решений, мир, очевидно, давно сорвался с петель и теперь методично бьёт ими по лицам всех, кто имел несчастье оказаться поблизости. Первым сдвигается большой стол. Гейл поднимает руку, сосредотачивается, и массивная деревянная громада медленно отрывается от пола с таким протяжным скрипом, словно сам атриум выразил письменное возражение. Телекинез удерживает её с явным напряжением. Стол кренится, тяжело ползёт по воздуху, поворачивается боком, и вы все невольно подаётесь вперёд, готовые подхватить его, если магия вдруг решит, что на сегодня уже достаточно послужила разумным существам. — Левее, — говорит Уилл. — Я знаю, — отвечает Гейл сквозь зубы. — Он заваливается, — бросает Шэдоухарт. — Я вижу. — Вправо, вправо, — добавляет Алиса. — Удивительно, как много у нас внезапно обнаружилось специалистов по телекинезу. Стол всё же ложится туда, куда нужно: поперёк заднего прохода, откуда вы пришли. Криво, с тяжёлой угрюмостью и без малейшей грации, зато достаточно убедительно, чтобы всякое существо, пожелавшее зайти к вам с тыла, потратило несколько драгоценных и неприятных мгновений на разбор этой мебельной преграды. Вы подпираете его меньшими столиками, тумбами и всем, что удаётся найти поблизости. Сооружение выходит грубым, уродливым, почти оскорбительным для архитектуры и до смешного практичным. С другой стороны, у больших дверей, вы выставляете кушетки. Три штуки. Не сплошной стеной. Гейл объяснил иначе: узкие промежутки между ними должны заставить всякого, кто ринется внутрь, протискиваться по одному или хотя бы терять общий напор. Кушетки приходится волочь руками. Обивка цепляется за камень, ножки скрежещут, пыль поднимается в воздух сухим серым облаком. Атриум постепенно утрачивает вид приличного зала и всё больше напоминает место, где группа усталых безумцев решила встретить гибель при помощи перестановки мебели. Комната слева остаётся открытой. Для отступления. Для перегруппировки. Для того мрачного случая, когда всё пойдёт именно так дурно, как обычно и происходит, потому что у судьбы вкус к повторению хуже, чем у самого ленивого драматурга. Когда баррикады наконец готовы, Астарион и Алиса подходят к большим дверям. Они работают почти без слов. Это сразу бросается в глаза. В обычной жизни они могли бы язвить друг другу до рассвета, но перед замком оба становятся тише, точнее, собраннее; в них проступает то холодное довольство ремесла, которое появляется у существ, наконец оказавшихся перед задачей, достойной их дурной репутации. Алиса присаживается у створки и достаёт отмычки. Астарион становится рядом, прислушивается, проводит пальцами по щели, по металлу, по замочной пластине. Два преступных создания перед честной дверью. Наконец-то кто-то в этом доме занимается своим ремеслом. Остальные расходятся по позициям. Уилл занимает место так, чтобы видеть и двери, и задний проход. Щит уже на руке. Спина прямая. Лицо собрано в суровую, почти утомительную готовность, на которой, вероятно, и держатся города, пока все прочие заняты истерикой, магией и частной катастрофой. Шэдоухарт становится левее, у одной из кушеток. Оружие в руке, взгляд спокоен и неприятен для любого, кто решит подойти слишком близко. Гейл выбирает проход между двумя кушетками. Прямо в центре. Разумеется. Алиса даже от замка отвлекается на секунду. — Ты зачем ставил баррикады, если теперь сам стоишь настолько близко? — Чтобы зажать их в узком пространстве. — А себя? — И себя, если потребуется. — Чудесно. Обожаю планы с самоубийственной геометрией. Ты занимаешь позицию чуть позади и сбоку, чтобы видеть двери и иметь место для заклинания. Сердце бьётся ровнее, чем следовало бы. Возможно, после всего случившегося тело наконец поняло: паника бесполезна, её можно отложить в сторону, как треснувшую чашку, которую никто уже не собирается чинить. Ты призываешь воздушного голема. На всякий случай. Перед тобой сжимается прозрачная дрожь. Сначала кажется, что в атриуме возник сквозняк, но вскоре этот сквозняк обретает волю и очертание. Почти невидимый, ощутимый лишь по пыли, холоду и тонким изгибам света, он собирается в плотный вихрь. Каменный пол под ним мелко дрожит. Пыль закручивается вокруг, словно рядом с вами вдохнуло нечто огромное и терпеливое, лишённое лёгких, но прекрасно знавшее назначение дыхания. Голем безмолвен. Слава богам. Говорящих бед у вас и так хватает. — Милое создание, — замечает Астарион от двери. — Не ревнуй, — отвечаешь ты. — Я и не думал. Просто надеюсь, оно кусается лучше, чем большинство наших планов. Замок щёлкает. Сначала тихо. Потом второй раз, глубже, будто в двери поддалось что-то старое и нехотящее. Алиса коротко улыбается. — Готово. Астарион кладёт ладонь на створку. На миг все замирают. Этот короткий промежуток перед открытием двери всегда мерзок. За деревом уже существует ответ, но он ещё не вошёл в комнату. Ещё можно вообразить пустой коридор, лестницу, проход дальше, очередную нелепо роскошную комнату с подозрительным подсвечником, страдающим от недостатка внимания. Воображение, жалкая тварь, цепляется за любую отсрочку. Потом они открывают. Двери распахиваются. Астарион и Алиса отскакивают назад почти одновременно, быстро и чисто, как люди, прекрасно знающие: после хорошей работы у замка не стоит задерживаться там, куда первым делом ударит то, что ждало по другую сторону. Из темноты выходят первые. Люди. Когда-то. Это слово ещё держится на них, как дорогая ткань на гниющем теле: формально присутствует, но уже не вызывает доверия. На них сохранились остатки богатой одежды. У одной женщины — разорванное платье с вышивкой по лифу. У мужчины — жилет из хорошей ткани, теперь перекошенный и потемневший от пятен. У другого на пальцах блестят кольца, нелепо чистые на фоне почерневших ногтей и судорожно дёргающихся рук. Ты могла видеть их раньше. В бальном зале. На улице. До того, как праздник сорвал с себя кожу и показал, что под ней всё это время зрело. Теперь лица у них почти пусты. Почти — вот в этом и мерзость. Полная кукольная мёртвенность была бы милосерднее. В глазах ещё вспыхивает нечто человеческое: растерянность, боль, краткий испуг, тотчас утопленный чужой волей. Они двигаются рывками, резко и неровно, словно их тянут за внутренние нити, привязанные уже не к суставам, а к чему-то более глубокому, тёмному и постыдному. Они налетают на кушетки. Не ищут обхода сразу. Первый взбирается прямо на обивку, пальцы вцепляются в ткань, ноги скользят, тело дёргается. Второй врезается плечом, почти падает, затем рывком поднимается. Третья, женщина в изорванном платье, лезет следом, широко раскрыв рот, однако из горла вырывается лишь влажный, надсадный хрип, будто лозы внутри неё мешают воздуху проходить. Венки проросли глубже. Гораздо глубже. Теперь это уже не украшения, не знак праздника и не отвратительная прихоть дома, впившаяся в кожу. Они стали частью тел. Шипы ушли под черепа. Стебли просвечивают под кожей на шеях, висках, запястьях. У одного мужчины край рубашки разорван, и в прорехе видно, как под рёбрами шевелится плотный комок лоз. Не дыхание. Не внутренности. Зелёно-розовая масса движется внутри него с мокрой, уверенной живостью. Там, где человеческое тело должно было хранить собственную тайну, разросся чужой сад. У женщины с кольцами изо рта выползает тонкий стебель. Она, кажется, даже не замечает. Или замечает, но право на ужас у неё уже отняли. С потолка доносится скребущий звук. Ты поднимаешь взгляд. Ещё одна тварь ползёт по лозам наверху. Она не падает, не срывается, не карабкается с человеческой неловкостью. Её движения уверенные, почти насекомые. Платье свисает вниз рваными складками, волосы болтаются, голова повернута под неправильным углом. Руки и ноги цепляются за переплетение лоз у потолка, и существо забирается в дальний угол атриума, где тень плотнее, а бледный свет купола ложится хуже. — Прекрасно, — говорит Астарион. — Теперь они ещё и по потолку. — Не отвлекайся, — бросает Уилл. Ты сжимаешь пальцы. Воздушный голем рядом с тобой чуть меняет форму, готовясь сорваться вперёд. И тут вы понимаете странное. Они не бросаются сразу. Не все. Первые существа, выбравшиеся на кушетки, замирают на мгновение, будто навязанное вами пространство сбило их с внутреннего приказа. Один качается на месте. Другая дёргает головой, словно слушает сразу несколько голосов, и ни один не способен стать главным. Тот, у которого под рёбрами шевелится комок лоз, вцепляется пальцами в обивку и раскрывает рот, но дальше не идёт. Вам повезло. Пока. Они выглядят нерешительными. Не слабыми. Не безвредными. Сбитыми. Пространство, которое вы навязали им столами, кушетками и узкими проходами, работает. Не безупречно, разумеется. Ничто доброе не работает безупречно, особенно когда вокруг ползучие растительные покойники в дорогой одежде. Но этого хватает, чтобы общий порыв распался на несколько тупых, задержанных движений. Гейл поднимает руку. На лице у него появляется мрачное удовлетворение человека, который только что получил доказательство собственной правоты в крайне нежелательных обстоятельствах. — Вот, — говорит он. — Именно для этого. Алиса бросает на него взгляд. — Ладно. Ненавижу признавать, но мебельная лекция себя оправдала. — Я запомню эти слова. — Не надо. Уилл уже поднимает щит. Шэдоухарт смещается левее. Астарион вынимает иглу-клинок. Ты чувствуешь, как магия собирается в груди плотным, злым комком. А в дверях тем временем проступают новые силуэты. Пауза, подаренная вам нерешительностью первых тварей, оказывается неприлично короткой.

***

Шэдоухарт стоит дальше всех. Так вышло по самой простой и самой неприятной причине: с её места открывается весь обзор сразу. Распахнутые двери. Узкий проход между кушетками. Первые тела, уже увязшие в вашей жалкой, но действенной мебельной западне. Тёмное нутро комнаты за ними, откуда продолжают проступать новые силуэты. Она видит больше, чем кому-либо из вас хотелось бы. Видит, что их там не трое. И не пятеро. В глубине шевелится ещё множество тел. Они напирают друг на друга, цепляются за дверной проём, ломают собственные плечи о косяки, ползут поверх тех, кто застрял впереди. Видит лица, венки, разорванные рты, руки, в которых человеческого осталось ровно столько, чтобы от этого хотелось выжечь себе память. Видит, как лозы внутри них тянутся к выходу, будто вся комната за дверью набита не людьми, а единым живым, голодным кустом, обрядившимся в дорогую одежду ради последнего издевательства над приличием. И видит вас. Слишком близко. Гейл стоит между кушетками. Уилл держит линию. Алиса уже готова рвануть вбок. Астарион у баррикады, клинок в руке. Ты рядом с големом, чувствуя, как воздух перед тобой стягивается в плотный, холодный вихрь. Любой широкий удар может задеть своих. Любой осторожный удар рискует оказаться пустой любезностью перед лицом надвигающейся бойни. Шэдоухарт принимает решение с сухой, злой ясностью человека, давно переставшего ждать идеальных условий. Идеальные условия, по всей вероятности, были выдуманы мерзавцами, которым ни разу не приходилось драться в атриуме с покойниками, проросшими садом. Она выдёргивает свиток. Пальцы цепляют край, пергамент шуршит, разворачиваясь. Чернила на нём вспыхивают тусклым красным светом, словно само слово прогрелось изнутри и теперь собирается прожечь бумагу. Шэдоухарт читает коротко, жёстко, почти сквозь зубы. В её голосе нет молитвы. Только приказ, произнесённый тем тоном, каким закрывают дверь перед бедствием, прекрасно зная, что засов долго не выдержит. Воздух над её ладонью дрожит. Потом там рождается огненная точка. Маленькая. Неприлично маленькая для того, что ей предстоит совершить. Она срывается вперёд. Пролетает над вашими плечами, между выставленными кушетками, мимо Гейла, который успевает лишь резко втянуть голову в плечи, мимо Уилла и его щита, мимо твоего голема, чья форма на миг сбивается от жара. Ты чувствуешь, как пламя проходит рядом, не касаясь кожи, но оставляя на ней сухой, мгновенный испуг. Волосы у виска шевелятся. Воздух пахнет серой, горячей пылью и той разновидностью магии, которая сперва делает дело, а уже потом снисходит до объяснений. Огненная точка влетает в комнату за дверями. На десять, может, пятнадцать футов вглубь. И раскрывается. Не вспышкой. Ударом. Пламя распирает пространство сразу, словно в тёмной комнате разорвали мешок, набитый солнцем, грязью и чьим-то дурным замыслом. Огонь бьёт в стены, в потолок, в пол, облизывает дверной проём, вздувается наружу горячим дыханием. На миг всё за дверями исчезает в оранжево-белой глухоте. Тени существ ломаются на стенах, вытягиваются, распадаются. Первые твари пытаются дёрнуться. Поздно. Женщина с венком, проросшим через висок, поворачивает голову так резко, что шея хрустит. Мужчина в порванном жилете пытается оттолкнуться от кушетки, но пальцы увязают в обивке, а ноги не успевают повиноваться. Тот, у кого под рёбрами шевелится ком лоз, рвётся назад, прямо в тех, кто напирает следом, и вся эта масса на секунду становится собственной преградой. Существо на потолке пытается отползти глубже в угол, однако лозы, за которые оно держится, вспыхивают под ним, и оно срывается вниз, в огонь, ударяясь о пол с мокрым, тупым звуком. Они не успевают. Их тела слишком плохо принадлежат им. Чужая воля тянет вперёд, остатки человеческого страха рвутся прочь, а мебель, которую вы так унизительно долго таскали по атриуму, исполняет третью гадкую службу: удерживает их вместе. Они бьются друг о друга, застревают, цепляются одеждой, лозами, пальцами. Пламя находит их скученными, нерешительными, плохо собранными. Почти щедрый дар мироздания. Вселенная, эта скуповатая старая тварь, раз в столетие соизволила не плюнуть вам прямо в рот. Огонь берёт их сразу. Одежда вспыхивает первой. Шёлк и бархат горят быстро, жадно, с едким запахом дорогого тряпья, которому наконец объяснили его настоящее место в порядке вещей. Потом загораются венки. Лозы внутри тел шипят. Не трещат сухо, как мёртвые ветки, а именно шипят: влажно, зло, с той отвратительной живостью, какая бывает у сока, начавшего кипеть. Кожа темнеет, стягивается, лопается там, где под ней уже давно было больше растения, чем человека. Крик выходит не у всех. У некоторых горло уже забито стеблями. Они открывают рты, и изнутри вырывается только пар, чёрный дым и обрывки звука, похожие на сломанный кашель. Другие всё же кричат. Коротко, гортанно, без слов. В этих криках слишком много человека для простого чудовища и слишком мало человека для спасения. Ты видишь, как первая женщина падает с кушетки лицом вниз. Её руки ещё пытаются подняться, но локти подламываются. Венок на голове вспыхивает ярким, почти праздничным кольцом, и на секунду кажется, будто дом наконец довёл свою мерзкую символику до логического предела. Мужчина в жилете бьётся о край прохода, задевает плечом кушетку, оставляет на ткани чёрный, жирный след и сползает вниз. Под разорванными рёбрами ком лоз в нём дёргается ещё несколько раз, словно пытается выбраться из умирающего носителя отдельно от него. Потом и он гаснет, сжавшись в обугленный узел. Тот, кто полз по потолку, падает уже горящим. Ударяется о камень. Дёргается. Затихает. Пламя сжирает первых так быстро, что вы все на миг просто смотрите. Гейл, стоящий ближе всех к проходу, поднимает руку к лицу, заслоняясь от жара. Даже на расстоянии его обдаёт так, что волосы у виска шевелятся. Уилл прижимает щит плотнее, удерживая позицию. Алиса отступает на полшага — не от страха, а из здравого нежелания получить в лицо горящим ошмётком чужой ткани. Астарион щурится, губы чуть приоткрыты, и на его лице появляется то неприятное уважение, которое он испытывает всякий раз, когда кто-то совершает вещь жестокую, своевременную и безукоризненно полезную. — Вот это, — говорит Алиса, — было убедительно. Шэдоухарт не отвечает. Она всё ещё держит пустеющий свиток, уже почерневший по краям. Лицо у неё напряжённое, глаза прикованы к дверям. Она не празднует. И правильно делает, что ж, здравый смысл иногда всё-таки находит дорогу к людям, даже если приходит поздно и с сажей на лице. Потому что из глубины прохода доносится рев. Не человеческий. Даже не близкий к человеческому. Гортанный, тяжёлый, низкий, наполненный такой грудной, звериной злостью, что камень будто принимает его в себя и отдаёт обратно дрожью. Звук катится из комнаты за дверями, пробивает дым, проходит сквозь пламя и ударяет по атриуму. В нём нет боли как таковой. Скорее ярость существа, которому внезапно причинили неудобство. Большого существа. Крупного. Достаточно живого или достаточно мёртвого, чтобы реветь так, будто внутри у него не лёгкие, а целая кузница. Лица у всех меняются разом. Первые твари, добравшиеся до кушеток, уже горят, падают, гаснут. Этого удара им хватило. Более чем. Но рев из глубины говорит о другом. Огонь достал не только их. Там, за дверями, в дыму и жаре, есть что-то ещё. Крупнее. И судя по звуку, теперь оно крайне недовольно вами. Астарион медленно поворачивает голову к Шэдоухарт. — Поздравляю, — произносит он. — Кажется, ты привлекла внимание хозяина кухни. — Заткнись, — отвечает она, не отрывая взгляда от дверей. Гейл делает шаг назад из прохода. Очень разумно. Надо бы отметить в календаре, если кто-нибудь из вас доживёт до календаря. — Держим линию, — говорит Уилл. Голос у него ровный, но рука на щите напрягается сильнее. Ты чувствуешь, как воздушный голем рядом с тобой сжимается плотнее. Вихрь ускоряется. Пыль вокруг его невидимого тела поднимается спиралью. В дверном проёме ещё висят огонь и дым. За ними что-то движется. Медленно. Тяжело. И мебельная крепость Гейла внезапно перестаёт казаться чрезмерной.

***

Второй взрыв приходит почти сразу. Сначала всё вокруг белеет. Не светлеет, не озаряется, не становится ярким в привычном, человеческом смысле. Мир одним ударом лишается очертаний и обращается в слепящую белизну, густую до боли, до рези в глазах, до того мерзкого мгновения, когда пространство перестаёт признавать собственные границы. Атриум исчезает. Двери, кушетки, стол, тела, дым, лица — всё проваливается в эту безликую вспышку, и лишь спустя удар сердца возвращается звуком. Грохот разрывает зал. Баррикады разносит с такой беспощадной лёгкостью, будто всё ваше кропотливое осадное искусство было сложено из бумаги, самоуважения и последних надежд разумных существ. Кушетки, ещё минуту назад казавшиеся полезными, внушительными и почти заслуживающими доверия, взмывают с места, переворачиваются, ударяются о камень и летят назад рваными тушами мебели. Дерево трещит. Обивка лопается. Одна ножка отлетает в сторону и скачет по полу с жалким, почти комичным стуком. Вместе с ними летит Гейл. Разумеется. Если кто-то в этой группе и мог оказаться ровно там, где спустя мгновение взорвётся вся проклятая дверная зона, то, конечно, именно он. Волшебники вообще поразительный народ: способны рассчитать траекторию небесного тела и тут же встать лицом к магическому разрыву, как к кафедре перед лекцией. Ты видишь, как он успевает среагировать. Безупречной красоты в этом нет. Никакой балладной ясности, никакого изящного героизма, каким его потом стали бы расписывать барды, эти невыносимые паразиты, если бы хоть раз видели настоящую драку, а не собственное отражение в кубке. Но в его движении есть другое достоинство: скорость, опыт, жестокая собранность тела, которое раньше мысли понимает, что случится дальше. Он замечает, как в глубине комнаты вновь сгущается жар, как воздух стягивается к одной точке, как огонь уже не догорает, а втягивает в себя дыхание перед новым ударом. Гейл успевает развернуть корпус, увести плечо, прикрыть лицо рукой, перенести вес на заднюю ногу. Этого хватает. Не для того, чтобы удержаться на месте. Боги, разумеется, давно прекратили раздавать вам подарки такого сорта. Но хватает, чтобы взрыв не переломал его сразу. Пламя и сила бьют в него сбоку. Его подхватывает вместе с кушетками и швыряет назад футов на десять. Он тяжело ударяется о пол, скользит по камню, сбивает локтем обломок ножки, переворачивается через плечо и замирает на боку. Воздух вырывается из его груди резким, сухим звуком, словно кто-то одним кулаком выдавил из него весь вдох. — Гейл! — кричит Уилл. Слово почти тонет в звоне. У тебя самой в ушах тут же начинает звенеть: тонко, мерзко, навязчиво, на той высоте, от которой все остальные звуки становятся далёкими и тупыми. Пыль поднимается к горлу. На языке оседает копоть и привкус старого металла. Глаза слезятся от дыма. Гейл шевелится. Сначала пальцами. Потом рукой. Он жив. Выглядит скверно, что для вас уже почти утренняя норма. Волосы у него подпалены с одной стороны, пряди почернели и завились от жара. Край рукава обуглился. На щеке лежит сажа. Воротник прожжён. Одежда пахнет дымом, палёной шерстью и магической неудачей. Вполне достойный аромат для дня, когда вы решили довериться архитектуре. И тогда ты замечаешь странное. Кусок ключа. Он лежал у Гейла в нагрудном кармане, куда тот убрал его после вашего короткого совещания, потому что маги любят хранить важные вещи поближе к сердцу, а потом удивляться, когда сердце снова становится удобной целью. Теперь ткань вокруг кармана светится. Сначала едва заметно. Потом ярче. Ключ отзывается на удар. Или на кровь. Или на близость той силы, что прошла через комнату, сожгла тела и пробудила что-то глубже. Он лежит у груди Гейла и словно пытается защитить его изнутри, расправляя невидимый купол прямо над телом. Свет собирается вокруг мага, плотнеет, поднимается вверх прозрачной оболочкой. На ваших глазах Гейла накрывает магический свод. Не тот великий внешний купол над поместьем, но нечто родственное ему по цвету, дрожи и чуждой торжественности. Над волшебником вздымается сияние, похожее на северное небо, загнанное под крышу атриума. Зелёные и бледно-золотые полосы света поднимаются над ним, извиваются, расходятся тонкими лентами, будто сама магия вытянула руки и начала ощупывать пространство. Затем сияние накрывает вас всех. Ты чувствуешь прилив силы так резко, что на мгновение перехватывает дыхание. Это не тепло. Не утешение. Не мягкая целительная благодать, которую жрецы любят подавать с лицом страдающих существ. Это энергия: сырая, плотная, почти грубая. Она входит в тело без спроса, заполняет мышцы, кости, лёгкие, кровь. Внутри всё расправляется. Сбитое дыхание выравнивается. Боль в ногах отступает сперва на половину, затем почти исчезает. Места, где шипы рвали кожу, стягиваются и перестают ныть, будто кто-то снял с них раскалённые скобы. Ты смотришь вниз. Кожа на голенях светлеет, красные линии закрываются, синяки уходят под поверхность и растворяются. Ладони перестают саднить. В груди становится легче. Усталость, висевшая на плечах мокрым плащом, резко сползает вниз и исчезает где-то у пола, оставив после себя злую, ясную бодрость. Рядом выпрямляется Уилл. Шэдоухарт сжимает пальцы на оружии, и на её лице впервые за долгое время появляется даже не облегчение, а настороженное понимание: ваши раны закрываются слишком быстро, слишком щедро, с подозрительной готовностью мира исправить ровно те повреждения, которые он сам только что вам нанёс. Алиса моргает, ощупывает бок, где ещё минуту назад явно что-то болело, и тихо произносит: — Ну хоть что-то сегодня решило не быть отвратительным. — Подожди, — говорит Астарион. И, конечно, он прав. Потому что свет касается не только вас. В дверном проёме, в дыму и горящем тряпье, начинают подниматься существа. Те, что уже должны были умереть. Те, чьи тела огонь успел обуглить, чьи венки вспыхнули, чьи внутренние лозы кипели и лопались под кожей. Они снова шевелятся. Зелёное сияние проходит по ним так же, как по вам. Только на их телах оно выглядит не спасением, а новым надругательством. Раны затягиваются поверх ожогов. Разорванная кожа смыкается, пока под ней всё ещё тлеют стебли. Обугленные пальцы выпрямляются, хотя пламя продолжает жрать остатки рукавов. Один мужчина поднимает голову, и ты видишь, как дыра на его щеке затягивается зелёным светом; через мгновение там же снова вспыхивает огонь, разъедая свежую ткань. Они заживают. И продолжают гореть. Среди всего, что этот дом успел вам предложить, зрелище оказывается почти выдающимся по мерзости. Конкуренция, надо признать, уже давно перешла в профессиональную лигу. Женщина в разорванном платье встаёт на колени, вся в пламени, с лицом, где свежая кожа расползается поверх чёрных трещин. Она открывает рот, и из него вырывается хрип, полный пара и дыма. Венок на её голове отрастает заново прямо в огне, пуская новые тонкие побеги в уже сожжённую кожу. Мужчина с лозами вместо внутренностей бьётся о камень; его грудная клетка стягивается, тут же снова рвётся от жара и опять смыкается под зелёным сиянием. Живое растение внутри него не позволяет телу умереть правильно. Огонь не даёт ему жить. Это уже не бой. Это производственный брак мироздания. Гейл, всё ещё лежащий на полу под сиянием купола, резко вскидывает голову. Он видит то же самое. — Аккуратно! — кричит он. Слишком поздно. Волна грома бьёт в проход. Ты не успеваешь понять, что именно её породило: сам взрыв, тварь за дверями, отклик купола, чья-то магия или очередная шутка дома, которому давно следовало бы заткнуться навсегда. Сначала приходит давление. Оно ударяет в грудь, живот, лицо, будто весь воздух атриума разом стал стеной и решил пройти сквозь тебя. Тебя сносит с ног. Пол исчезает из-под подошв. Тело бросает назад. На миг ты ощущаешь только собственные рёбра, позвоночник, сердце, резко сбившееся с ритма, и лёгкие, сжатые до пустой, беспомощной попытки вдохнуть. Всё внутри сопротивляется удару. Мышцы сводит, горло перехватывает, кровь шумит в висках. Ты успеваешь удержаться сознанием за саму себя, как за край стола во время падения: не провалиться, не отключиться, не позволить этому грохоту выдавить тебя из тела. Ты падаешь на бок. Больно. Но кости остаются целы. Звон в ушах расползается почти до белого шума. Камень холодит щёку. Во рту снова пыль. Воздух возвращается в лёгкие рывком, словно тебя сперва сжали, а потом небрежно бросили обратно в пользование. Ты кашляешь, переворачиваешься на локоть и пытаешься понять, кто ещё стоит. Двое ближайших врагов уже не поднимаются. Волна разрывает их хуже огня. Одного отбрасывает к дверному косяку, и он ударяется так, что тело складывается под невозможным углом. Вторую тварь ломает на месте: лозы внутри неё рвутся наружу, кожа раскрывается по старым ожогам, и зелёное сияние уже не успевает собрать всё обратно. Она бьётся несколько секунд, затем оседает на пол кучей пепла, ткани и мокрых стеблей. Существо в углу тоже срывается. То самое, что ползало по потолку. Его отрывает от лоз, бросает вниз, и оно падает почти перед тобой. Тяжело. С мокрым, окончательным звуком. Тело ударяется о камень и переворачивается на спину. И только тогда ты видишь, кем оно было. Девочка. Подросток. Совсем юная. Лицо ещё хранит ту мягкость, которую жизнь обычно сдирает позже, методично и безо всяких магических домов. Богатое платье обгорело и порвалось, венок пророс через кожу у виска, тонкие лозы выползли из-под ключицы и теперь лежат на камне, уже неподвижные. Глаза открыты. В них нет злобы, приказа, чужой воли. Только пустая, обожжённая неподвижность. Она лежит прямо перед тобой. Символично до тошноты. Дом, конечно, не мог уронить рядом очередное безликое чудовище. Ему требовалось показать ребёнка в праздничном платье, превращённого в потолочную тварь, а потом сломанного о камень, чтобы всем было особенно удобно продолжать день. Очень изящно. Почти воспитанно. Хочется аплодировать черепом об пол. Ты замираешь на секунду. Ровно на секунду. Дольше нельзя. За дверями всё ещё что-то движется. Гейл пытается подняться, держась за бок. Купол над ним гаснет, оставляя в воздухе остаточное северное сияние тонкими, дрожащими полосами. Уилл уже снова на ногах, щит поднят. Алиса ругается сквозь зубы, выбираясь из-под обломка кушетки. Шэдоухарт смотрит на горящих существ с выражением человека, которому только что напомнили: даже хорошее заклинание в этом доме найдёт способ стать мерзостью. Астарион оказывается рядом быстрее, чем ты успеваешь позвать. — Жива? — резко спрашивает он. Ты откашливаешься. Смотришь на девочку у своих ног. Потом на дымящиеся двери. Потом на него. — Да, — говоришь ты. — К сожалению для всех причастных. Он протягивает тебе руку. Ты хватаешься за неё, поднимаешься, и где-то впереди, в глубине прохода, снова раздаётся тот самый низкий, гортанный рев. Теперь уже ближе.

***

Алиса стреляет первой. И промахивается с такой безнадёжной скверной точностью, что даже дом, имей он хоть крупицу приличия, предпочёл бы сделать вид, будто ничего не заметил. Стрела уходит слишком высоко, режет дым, чиркает о дверной косяк и исчезает в горячей, мутной глубине прохода. Ни крика. Ни удара. Ни малейшего признака, что она задела хоть что-нибудь, кроме общего чувства достоинства. Алиса тут же шипит сквозь зубы и тянется за следующей стрелой; лицо её твердеет, становится злым, упрямым, почти оскорблённым. Страх выглядел бы мягче. — Чёрт, — бросает она. Уилл оборачивается к ней на долю секунды. И в этой ничтожной доле у него, как всегда, каким-то возмутительным чудом находится место не только для щита, дыма, врагов, грохота и вашей общей весьма вероятной гибели, но ещё и для чужого срыва. Люди вроде него раздражают именно этим: они ухитряются быть полезными в те мгновения, когда остальным приличным существам остаётся только ругаться, падать и надеяться, что пол примет их без лишних вопросов. — Алиса, — говорит он резко. — Смотри на цель. Не на дым. Не на страх. Твои стрелы всегда находят дорогу. Она бросает на него быстрый взгляд. — Сейчас не время для красивых речей. — Тогда считай это приказом. Голос у него ровный, плотный, с тем внутренним нажимом, который не ломает волю, а подставляет ей плечо. Почти бардовское вдохновение, если бы среди вас водились барды, а не этот набор травмированных специалистов по выживанию в чужих кошмарах. Слова ложатся в воздух странно крепко. Алиса выдыхает. Пальцы на тетиве перестают дрожать. Глаза сужаются. Вторая стрела уходит иначе. Чисто. Красиво. Она прорезает дым, и вокруг наконечника вспыхивает огонь: тугой, злой, свёрнутый вокруг древка тонким пламенным кольцом. Стрела летит прямо в дверной проём, туда, откуда только что донёсся рев. На миг огонь вокруг неё расходится в дыму, как раскалённая игла в грязной ткани. Потом она исчезает. Где-то за гарью и полыхающим мраком что-то хлюпает. Или трещит. Или просто рушится очередной кусок уже давно испорченного мира. Понять, попала ли стрела в цель, невозможно. Дальше всё происходит слишком быстро. Новая тварь вываливается из прохода и почти сразу оказывается рядом с тобой и Астарионом. Когда-то она была человеком. Вероятно. Эту мысль приходится удерживать усилием, потому что тело перед тобой почти отреклось от человеческой формы. В нём ещё угадываются плечи, голова, руки, обрывки одежды, однако всё собрано с омерзительной небрежностью, натянуто поверх другой, растительной логики. Лозы идут под кожей толстыми жилами, бугрятся на шее, выпирают из-под ключиц, вьются между рёбер. Венок пророс так глубоко, что отдельные стебли входят прямо в глазницы. Один глаз ещё смотрит. Второй зарос розоватой плотью и зелёным побегом. Тварь бросается на вас рывком. Астарион уходит в сторону, клинок мелькает коротко и точно, вскрывая ей бок. Из раны вместо крови лезет мокрая зелёная масса, и запах сразу ударяет в нос: сырость, гниль, сладкая растительная вонь и горелое мясо. Ты бьёшь следом, вкладывая в удар не изящество, а простое, благородное желание убрать эту мерзость подальше от собственного тела. Тварь не падает. Она разворачивается к тебе всем корпусом, как дурно сколоченная дверь на ржавых петлях, и вдруг из её плеча выстреливает шип. Ты видишь движение. Понимаешь, куда нужно уйти. Не успеваешь.

Хрясь.

Шип входит в плечо. Он не царапает, не задевает вскользь, не оставляет милосердного предупреждения. Он входит. Толстый, жёсткий, с рваной поверхностью, пробивает ткань и мясо с отвратительной уверенностью инструмента, созданного именно для таких человеческих глупостей вроде кожи. Боль вспыхивает сразу — белая, плотная, резкая до тошноты. На мгновение мир сжимается в одну точку под ключицей. Воздух вырывается изо рта, пальцы судорожно стискиваются сами. Астарион резко оборачивается. — Хизер! Тварь тянется ближе, уже наваливаясь, чтобы вогнать шип глубже. И тут твой голем врезается в неё сбоку. Воздух ударяет с такой силой, что существо сносит с тебя. Шип выходит из плеча с мокрым, злым звуком, от которого тебя едва не выворачивает. Кровь тут же идёт по руке, горячая, липкая, слишком настоящая. Голем закручивается вокруг твари плотным вихрем, сбивает её с равновесия, давит к кушетке, не даёт снова добраться до тебя. Ты отступаешь на шаг. Плечо горит. Астарион оказывается рядом слишком быстро, слишком близко, но сейчас ты даже не успеваешь дёрнуться. Он хватает тебя за здоровую руку и оттаскивает назад. — Держись за мной, — бросает он. — Даже не мечтай. — Боги, какая неожиданность. Новые твари уже подходят. В дверях опять шевелятся тела. Они лезут через обломки кушеток, через своих же сгоревших, через остатки мебели. Узкий проход больше не удерживает их с прежней надёжностью. Ваша баррикада развалилась, и всё, что вы выиграли у дома, дом теперь забирает обратно с процентами. Почти трогательно: даже мерзкий особняк освоил экономику. Гейл, всё ещё обожжённый, с копотью на лице и злостью в глазах, поднимает руку. — Назад! — кричит он. Ты видишь, как вокруг него собирается воздух. Понимаешь слишком поздно. — Гейл, голем! Заклинание уже срывается. Волна грома бьёт вперёд. Воздух складывается в невидимую стену и с чудовищной силой проходит через атриум. Ближайших тварей отбрасывает назад, одна ударяется о косяк и оседает бесформенной кучей. Обломки мебели скачут по полу. Дым рвётся клочьями. И твоего голема просто сносит. На мгновение он ещё держит форму: вихрь, пыль, плотное дрожащее тело из воздуха. Потом волна проходит через него насквозь, разворачивает, разрывает структуру, как сильный ветер рвёт паутину. Он рассыпается. Даже не умирает. Просто перестаёт быть собранным. Воздух, только что бывший твоим защитником, снова становится обычным воздухом — свободным, бесполезным и до омерзения нейтральным. — Прекрасно, — выдыхаешь ты. — Он только что спас мне жизнь. Гейл бросает на тебя взгляд, полный усталости и мгновенного сожаления. — Я знаю! — Очень утешает! — Потом! — рявкает Уилл. — В комнату!

План.

Тот самый заранее оговорённый план, который ещё недавно казался почти излишним. Комната слева. Пространство для манёвра. Замкнутая зона. Целостность группы. Гейл, чтоб ему пусто было, всё-таки оказался прав. Какая гадость. Мир не обязан быть настолько унизительным. Вы отступаете. Пока ещё не бегством. Уилл прикрывает щитом, Шэдоухарт тянет магию к раненым и одновременно держит оружие наготове, Алиса стреляет на ходу — коротко, зло, не позволяя ближайшим тварям сомкнуться. Астарион идёт рядом с тобой, всё время смещаясь так, чтобы оказаться между тобой и проходом; ты замечаешь это и ненавидишь примерно с той же силой, с какой благодарна. Ты держишь раненое плечо прижатым. Кровь течёт по рукаву. Пальцы немеют, но ещё слушаются. Дышать больно. Двигаться больнее. Значит, можно. Вы вваливаетесь в комнату слева. Здесь теснее. Потолок ниже. Стены ближе. Толпе негде развернуться. Вход можно превратить в горлышко бутылки и заставить всякую дрянь лезть к вам по одной или по две. Гейл хотел целостности группы. Получите. Чудесное слово для ситуации, где все просто стараются не умереть одной кучей. Битва сжимается. Теперь всё рядом. Слишком рядом. Клинок Астариона входит в горло одному существу, однако вместо крови из раны лезут мелкие лозы, и ему приходится выдёргивать оружие с таким выражением, будто он только что сунул руку в чужую кастрюлю с гнилью. Уилл встречает следующего щитом, вдавливает его в дверной косяк, бьёт мечом снизу вверх. Алиса режет сухожилия тому, кто пытается пролезть сбоку, и тварь падает на колени, царапая пол пальцами. Шэдоухарт добивает её коротким ударом, не тратя ни слова, ни лишнего жеста. Гейл колдует осторожнее. Пламя. Ледяной осколок. Короткий разряд. Никаких больших волн в замкнутом пространстве, хвала хоть чьему-то позднему обучению. Ты бьёшь из-за плеча Уилла, экономя движения, потому что рана не даёт размахнуться как следует. Каждый раз, когда плечо тянет, перед глазами на миг темнеет. Каждый раз ты возвращаешь зрение обратно одной только злостью. Сколько это длится, понять невозможно. В доме время ведёт себя как пьяный счетовод: что-то записывает, что-то теряет, что-то удваивает из вредности. Потом в проходе становится тихо. Тишина не приносит облегчения. Она приходит так, как приходит пауза перед ударом топора. Сначала ты слышишь влажное волочение. Потом бормотание. Много голосов сразу. Не слова. Не молитва. Не речь в человеческом смысле. Десятки ртов открываются и закрываются вразнобой, производя одно общее, липкое, глухое звучание. Оно ползёт по стенам, забирается под кожу, шевелит тошноту в горле. Бормотун. Многоротый. Но в этом звуке уже есть иная порча: шелест листьев, скрип растущих стеблей, влажное хлюпанье лоз, проходящих через плоть. Ты смотришь в проход. И видишь его. Существо появляется по частям. Сначала из-за дверного проёма вываливается тяжёлый бок: мясо, слизь, зелёные стебли, обрывки одежды, лица, сросшиеся с общей массой. Оно шире прохода. Гораздо шире. Его тело не должно туда пройти. Однако оно проходит, потому что сжимает само себя. Ты видишь, как оно буквально сужает собственную плоть. Бок втягивается внутрь с мокрым, отвратительным звуком. Многочисленные рты на этой стороне закрываются, складываются, уходят друг под друга, словно существо на миг упаковывает себя для удобства. Лозы натягиваются, пережимают мясо, тащат его внутрь, придавая этой дряни временную, насильственную форму. Рёбра, если это рёбра, трещат. Чьи-то пальцы, вросшие в бок, ломаются и тут же зарастают стеблями. Оно продавливается через проход медленно, тяжело, с мерзкой настойчивостью твари, которой не нужно быть изящной, чтобы быть неизбежной. Внутри него видны люди. Фрагментами. И от этого хуже. Лицо мужчины, припаянное щекой к дрожащей массе, с открытым глазом и лозой, входящей в рот. Женская рука, торчащая из общего тела по локоть; пальцы всё ещё сжимают кусок ткани. Плечо ребёнка, едва различимое под слоем зелени и серой кожи. Несколько грудных клеток, переплетённых стеблями так плотно, что уже невозможно понять, где кончался один человек и начинался другой. Они не лежат в нём. Они встроены. Сплетены. Использованы как строительный материал. Существо лишено всякой благосклонности формы. Правый бок больше и тяжелее левого, отвисает массивной, переполненной тушей, из которой то и дело открываются пасти. Большие. Маленькие. Некоторые почти человеческие. Некоторые — рваные дыры с зубами, растущими в два ряда, в три, без всякого порядка. Они открываются и закрываются, бормочут, чавкают, тянут воздух, будто пытаются говорить за всех тех, кого в него вплели. Один рот смеётся. Другой плачет. Третий просто жуёт пустоту. Над самой большой пастью, как над алтарём, поднята молодая девушка. Вернее, распята. Лианы держат её под руки, за запястья, за рёбра, за горло. Молодые побеги, ещё гибкие, светло-зелёные, почти нежные на вид, проходят через кожу и фиксируют тело в позе, слишком похожей на торжество, чтобы это не было особенно мерзко. Платье на ней разорвано, грудь и живот оплетены лозами. Голова запрокинута. Рот открыт. И по лицу невозможно понять, чем оно застыло. Предсмертным воплем. Или экстазом. Вот это делает зрелище почти невыносимым. Не уродство. Не пасти. Не люди внутри. К подобным вещам разум, к собственному стыду, начинает приспосабливаться. Невыносимым становится выражение её лица: последняя секунда словно вместила столько боли, страха, наслаждения, чужого приказа и растительного безумия, что ни одна человеческая черта не смогла удержать единственную правду. Астарион рядом с тобой тихо произносит: — Что за прелестная семейная композиция. Голос у него сухой, но слишком низкий. Значит, его тоже задело. Гейл бледнеет. — Многоротый бормотун, — говорит он. — Но искажённый. Сращённый с растительной структурой. — Спасибо, — отвечает Алиса. — Без твоей помощи мы бы приняли его за утреннюю выпечку. Уилл поднимает щит выше. — Держим дверь. Не даём ему войти целиком. — Он шире двери, — говоришь ты. Существо в этот миг сжимает себя ещё сильнее. Большая пасть растягивается, края губ лопаются, изнутри показываются зубы и тёмная, мокрая глубина. Девушка над ней дёргается, хотя глаза её остаются неподвижными. Лианы на запястьях натягиваются, как струны. Тварь бормочет громче. Теперь в этом звуке почти различимы обрывки слов. Почти. И это куда хуже молчания. Ты перехватываешь оружие здоровой рукой. Плечо пульсирует болью. Кровь снова теплеет под тканью. Ноги стоят крепко, хотя тело уже начинает понимать, что сил на подобные развлечения у него не бесконечно. Перед вами в проходе шевелится живая куча ртов, людей и лоз. Позади — комната для перегруппировки, внезапно утратившая всякое сходство с убежищем и всё больше напоминающая банку, куда вас аккуратно сложили перед тем, как снять крышку для чудовища. И где-то внутри всей этой бормочущей туши люди всё ещё выглядят так, будто их можно было бы узнать. Если бы у кого-нибудь хватило глупости смотреть достаточно долго.

***

На шее у девушки что-то светится. Сперва ты принимаешь это за отблеск огня: случайную вспышку на влажной коже, на лианах, на чудовищной живой массе, которая продолжает протискиваться в проход, сжимая собственную плоть так, будто та была всего лишь мокрой тканью, пригодной для отжима и нового расправления. Потом сияние становится ровнее. Холоднее. Чище.

Кусок ключа.

Он висит у неё на шее, вплетённый в молодые лианы, словно украшение, давно утратившее всякую связь с красотой и ставшее частью казни. Металл лежит у горла, чуть ниже подбородка, среди зелёных стеблей, крови и натянутой кожи. Он светится тем же странным светом, что и ваш обломок, однако в этом сиянии есть большая глубина, будто оно не падает на поверхность, а исходит из самой вещи. — Ключ, — выдыхаешь ты. На мгновение это слово совершает с комнатой больше, чем любое заклинание. Все видят. Даже существо, кажется, чувствует, что вы заметили. Его большие пасти раскрываются шире, бормотание густеет, делается рваным, насыщенным каким-то вязким нетерпением. Девушка над главной пастью дёргается на лианах, и свет у её горла вспыхивает ярче. И тогда толпа за ним расступается. Неохотно. Обугленные, горящие, заживляющиеся и вновь разрываемые жаром тела отступают в стороны. Одни падают, другие ползут, третьи пятятся, как дурные куклы с перепутанными нитями. Даже огонь словно расходится вдоль пола и стен, оставляя перед огромной тварью дорожку. Безопасной её мог бы назвать только человек с тяжёлым повреждением рассудка. Она просто достаточно свободна, чтобы чудовище могло двигаться. — Нет, — говорит Уилл. — Здесь мы его не удержим. И он прав. Комната, ещё минуту назад казавшаяся разумным местом для перегруппировки, внезапно сжимается вокруг вас. Стены подступают ближе. Дверной проём, который должен был служить вам преимуществом, теперь похож на горлышко бутылки, куда кто-то пытается затолкать бочку гнилого мяса, ртов и проросших костей. Если эта тварь пролезет внутрь целиком, вам останется умереть дружно, тесно и, возможно, достаточно компактно для последующей уборки. Дом, конечно, едва ли заботится об уборке. Совесть у него давно выселили за неуплату. — В атриум, — бросает Уилл. — Сейчас. Вы выходите через сквозной проход. Алиса первой скользит к выходу, стреляя назад почти на бегу. Астарион прикрывает твой правый бок, то и дело оглядываясь на тварь, будто пытается найти место, куда можно воткнуть клинок и получить за это хоть какой-то результат, кроме очередного омерзительного ощущения на руке. Шэдоухарт держит середину; лицо её собрано в одну жёсткую линию. Уилл замыкает, щитом отсекая ближайших горящих существ, которые всё ещё тянутся к вам, хотя собственные руки у них уже тлеют до кости. Ты выбегаешь в атриум и на секунду едва не спотыкаешься об обломок кушетки. Всё стало хуже. Баррикады разбросаны. Стол у заднего прохода перекошен, одна подпорка лежит на боку. На полу горят куски ткани. В воздухе висят дым, пыль, зелёное свечение, остатки магии и тот густой запах, от которого желудок собирается выразить официальный протест, но вовремя вспоминает, что сейчас не время. Камень под ногами скользкий от сажи, крови и сока лоз. Шикарный атриум, надо признать, наконец обрёл характер. Жаль, характер у него как у бойни после свадьбы. Гейл, всё ещё подпаленный, с копотью на щеке и злой сосредоточенностью в глазах, резко поднимает руку. — У меня есть идея. Все смотрят на него. Даже в такой ситуации это звучит опаснее, чем рев чудовища. Ты поворачиваешь голову и говоришь с тяжёлым, почти ласковым осуждением: — Идея одна. Волна грома. Гейл застывает на полсекунды. — Я собирался выразиться несколько иначе. — Но смысл тот же? Он медлит. Алиса фыркает. — Значит, тот же. — Если грамотно выбрать направление удара, — начинает он, и в голосе его уже появляется то болезненное академическое упрямство, которое вы все, к сожалению, успели полюбить как симптом приближающейся катастрофы, — мы сможем отбросить основную массу назад, выиграть пространство и, возможно, сорвать с девушки часть ключа или хотя бы ослабить удерживающие лианы. — Он огромный, — говорит Шэдоухарт. И правда. Существо выползает из прохода в атриум. Там, где в комнате оно казалось невозможным, здесь оно становится ещё страшнее. Пространства хватает, чтобы вы наконец поняли масштаб ошибки, допущенной природой, магией, домом и всеми прочими ответственными инстанциями, которые, разумеется, уже давно сбежали с места преступления. Тварь растекается по камню тяжёлой, неравномерной массой. Правый бок ниже, шире, тянет всё тело в сторону. Левый подёргивается быстрее, нервнее. Пасти открываются по всей туше, и каждая живёт в собственном ритме: одни шепчут, другие чавкают, третьи стонут. Большая пасть под распятой девушкой раскрывается так широко, что кажется, будто могла бы проглотить дверь вместе с косяком и потом раздражённо попросить добавки. Девушка над ней висит неподвижно. Ключ на её шее горит. Ты смотришь на него. На свет. И тогда замечаешь другое. Между лозами внутри силуэта существа что-то просвечивает. Не ключ. Не огонь. Глубже. В раздувшейся, сросшейся туше мерцает внутренний источник света. Небольшие желтоватые вспышки пробегают под переплетением стеблей, под кожей, между лицами, в складках мяса. Они появляются и исчезают неровно, будто внутри этой массы бьётся старая лампа, которую то раздувают, то душат. Ты смотришь. Всего на мгновение дольше, чем следовало бы. Вот и всё. Так обычно всё и рушится. Без величия, без знамения, без торжественного барабана судьбы. Один лишний взгляд в неправильную щель. Человеческая трагедия, как всегда, начинается с мелочи. Какая экономная мерзость. Жёлтый свет вспыхивает снова. И всё внутри тебя становится мягче. Сначала исчезают края звуков. Рев, крики, команды, треск огня, бормотание пастей отходят назад, словно кто-то положил между тобой и миром плотную тёплую ткань. Затем отступает боль в плече. Рана не закрывается, кровь не останавливается, но всё это вдруг теряет значение. Тело ещё стоит в атриуме, держит оружие, дышит дымом, однако связь с ним слабеет. Ты словно смотришь на собственные руки из глубины воды. Жёлтый свет пульсирует. И ты забываешь, что происходит. Не сразу. Сперва отдельными кусками.

Зачем ты здесь?

Почему в воздухе дым?

Почему Астарион кричит твоё имя так резко?

Почему у Шэдоухарт лицо человека, который видит, как кто-то падает в яму?

Мысль пытается ухватиться за край реальности, но пальцы соскальзывают. Всё слишком гладкое. Тёплое. Ласковое. Подозрительно милосердное, а значит, конечно, абсолютно чудовищное. Но распознать это ты уже не можешь. Тебе вдруг становится легко. До неприличия. Будто ты проснулась после сна, который длился не одну ночь, а годы. Будто всё, что прежде держало тебя за горло, наконец разжало пальцы. Не давит Отец. Не пахнет Шэдоуфэллом. Не тянет рана. Не болит город. Не стоит за спиной замок. Не нужно выбирать, кого спасать, кому верить, кого ненавидеть, где твоя воля, где чужая, где любовь, где рычаг. Всё это оказывается далеко. Смешно далеко. Чужое. Бессмысленное. Ты стоишь в свете. И видишь, что все танцуют. Атриум больше не похож на бойню. Он широк, тёпел, залит мягким золотом. Дым становится праздничной дымкой. Огонь — свечами. Кровь на полу — тёмным узором камня. Горящие тела кружатся в странном, торжественном движении, и венки на их головах кажутся почти прекрасными. Их руки тянутся друг к другу, пасти существа открываются и закрываются в ритме музыки, которую ты не слышишь ушами, зато чувствуешь костями. Девушка над самой большой пастью больше не кажется распятой. Она ведёт танец. Руки раскинуты. Голова запрокинута. Лианы держат её бережно, почти благоговейно, как партнёры, поднимающие танцовщицу над залом. Свет у её горла сияет мягко, и лицо уже не застывает между криком и восторгом. Оно прекрасно. Не потому, что изменилось. Потому что ты перестала видеть, что с ним сделали. Где-то очень далеко кто-то кричит. — Хизер! Наверное, Астарион. Милый голос. Злой. Напуганный. Смешной. Ты почти улыбаешься. Ему не нужно бояться. Никому не нужно. Всё ведь хорошо. Наконец-то хорошо. Открытие оказывается таким простым, что даже обидно: стоило всего лишь перестать держаться за боль. Люди вообще ужасно упрямые существа. Сжимают свои раны обеими руками, потом жалуются, что им тяжело. Блестящая вершина эволюции, аплодисменты в зал, занавес можно уронить прямо на головы. Ты делаешь шаг. Или тебе кажется, что делаешь. Пол под ногами мягок. Кто-то проходит мимо в танце, задевая тебя плечом. Может, Уилл. Может, один из горящих гостей. Это уже не важно. Движения сливаются в единый узор. Всё наконец имеет смысл. Даже дом. Даже София. Даже это существо. Особенно оно: огромное, тёплое, многоголосое, полное людей, которые больше не одиноки, потому что их сплели так тесно, что никакая смерть не сможет разлучить. Какая мерзкая мысль была бы, сумей ты её узнать. Но ты уже не умеешь. Тебя здесь нет. Где-то за краем сознания продолжается битва. Тела сталкиваются. Сталь входит в плоть. Магия бьёт по камню. Гейл что-то кричит; возможно, действительно выпускает свою проклятую волну грома. Алиса ругается. Шэдоухарт отдаёт короткие приказы. Уилл пытается удержать линию. Астарион, должно быть, рвётся к тебе, потому что он всегда, в самые неподходящие мгновения, выбирает именно это. Всё это происходит там, где ещё существуют опасность, боль и необходимость сопротивляться. Ты туда не смотришь. Ты не знаешь. Не слышишь. Не помнишь. Перед тобой только свет между лозами. Жёлтые вспышки. Мягкое золото под кожей чудовища. Танец. Покой. И то безобразно сладкое чувство, будто после всего, что с тобой сделали, кто-то наконец положил ладонь тебе на лоб и сказал без слов: больше не нужно бороться. Ты веришь. На этот раз слишком легко.