6. Реми Варден, 400-й год К.С., 4-й день Летних Молний

      — Забыл спросить, ваш полковник жив?

      — Который?

      — Гирке. Ну, и Валентин…

      — Гирке ранили перед тем, как мы рванули к вам.

Придда я последний раз видел у Болотного.

Надеюсь, что жив, он у нас заговоренный…

      СВС-Закат

             Наше счастье, что заговоренный, думал две недели спустя Реми Варден, теньент Западной армии и командир эскадрона «лилового» полка. Иначе бы никто из нас в тот день не выжил. И после того дня тоже.       Счастье служить в полку, командиру которого помогает Леворукий.       Может, именно поэтому Реми и попросился перед марагонской кампанией в «лиловый» полк?       «Спрутов» он знал еще с Олларии, они вместе бежали из столицы в ночь освобождения герцога Алвы. Как мог их маленький отряд отбить Алву? Наверное, Леворукий уже тогда помогал им. Реми думал, что он помогает Алве, но если и «спрутам» самим по себе — тоже?       Алве-то в ту ночь никто не помогал: спасенный передумал и вернулся в тюрьму. Правда, полк Придда с собой он не взял, а отправил к фок Варзов, в Западную армию. Так Реми здесь и оказался, и Алва был прав, здесь ему нравилось.       Хотя по прибытии Реми оторвали от Придда и перевели к Давенпорту, кончилось тем, что Реми попросился обратно. Под покровительство земных талантов (не зря же Алва из ничего произвел Придда в полковники, это в восемнадцать-то лет! А еще рядом талант Гирке!) и неземных сил. Как чувствовал.       Потому что на Мельниковом лугу их армия проиграла, хотя Придд при Реми творил полководческие чудеса, а потом он сотворил чудо настоящее, какие описаны в Книге ожидания и которые поэтому никогда не чаешь видеть вживую, поскольку никто не думает о себе, как о персонаже Книги ожидания.       Реми таким персонажем стал, и ему не понравилось.       На лугу внезапно возникли из ниоткуда и разгулялись водяные смерчи, они носились по полю боя и побеждали все армии на своем пути. Один ураган несся на полк Придда. Придд на глазах всего полка моргнул и… развернул его.       Когда на тебя прет свистящая воронка, ветер уже рвет за волосы, и тут твой полковник сдвигает брови — и разворачивает ее обратно.       Око урагана, внутри которого тайна, неведомая даже сьентификам, отлетает от тебя все дальше и дальше, и ты благодаришь любые силы, помогающие полковнику. Хоть Леворукие. И весь твой полк благодарит.       Дорогой Леворукий, не оставь нас своей милостью. Помогай и дальше.       И он действительно помогает все следующие недели.       Армию так и не добили и даже один раз у дриксов выиграли — причем именно они, кавалеристы, и выиграли. День спустя Мельникова луга на разбитую армию пошел арьергард Бруно, а против него маршал Ариго мог выставить только корпус Гаузера и кавалерию, и они смогли отбиться.       Потрепанные, не отдохнувшие, против арьергарда Бруно и свежих его подкреплений.       Наверное, потому что на стороне кавалерии был Леворукий. И дальше всё было настолько хорошо, насколько смог устроить Леворукий: Бруно почему-то раздумал давать последнее, явно победоносное для него, сражение, а потом подошел Савиньяк.              И даже раненый Гирке будет жить, уверяли лекари. Его успешно отправили домой, в Альт-Вельдер, а когда он вернется в строй, его ждет от маршала Савиньяка перевязь генерала.       Реми помнил, что перед отъездом Гирке успел с Валентином поспорить. Тогда как раз уверились, что теньент Сэ пропал и мог попасть в плен.       — Будьте спокойнее, — наставлял раненый. — Приказ Алвы о запрете обмена пленными давно отменен.       — Я помню: «переговоры о выдаче заложников и пленных в ответ на те или иные уступки с нашей стороны»… Какие уступки может запросить маршал Бруно, и на какие готов пойти граф Савиньяк?       — Валентин, — Гирке говорил это явно не впервые, — теньент Сэ не в Багерлее. Граф Савиньяк очень любит брата, он пойдет на любые уступки. Если это вообще потребуется, потому что пока Бруно никаких условий не выдвигал. Тем более, что графа Савиньяка здесь нет, а есть маршал Эмиль, несомненно очень привязанный к младшему.       — К герцогу Алве они тоже были очень привязаны, однако не пошли ни на какие уступки ради него.             Гирке повторял, что для спасения теньента Сэ делается всё возможное. Валентин не соглашался. Закончил Гирке уже сердито, на слова Валентина «Я что-нибудь придумаю»:       — Что вы можете придумать — сами вести переговоры с дриксами? Так это государственная измена, оно вам нужно? Сэ не в Багерлее, и он ценный заложник, а больше мы ничего не знаем и не можем сделать.       — Плен бывает разный, — сказал полковник Придд.       — Даже Багерлее, как вам известно, бывает разное, — парировал Гирке. — Кстати, вы же успели объяснить Сэ, что такое Багерлее? Он вспомнит ваши советы и подготовится.       — Я почти ничего не рассказал, сразу остановился. И я убедил Сэ, что говорю не о себе.       Спасет ли теньента Сэ Леворукий? Реми Варден не знал. Но раз Зараза обещал, что что-нибудь придумает, то… в Заразу Варден верил. Весь полк верил.              И теперь, когда после генерального разгрома маршал Ариго слепил новые подразделения из остатков выживших и Валентин командовал сборной солянкой из драгун и кавалеристов, старожилы объясняли новеньким, к кому они попали, в кого надо верить и как им повезло.       Объясняли так, что… даже сами верили. А приятели из других полков им помогали. Особенно фульгаты, бергеры и ополченцы.       — Клянусь эсперой, — вдохновенно вещал новичкам фульгат Кроунер, — мы когда с Заразой на Печальном-то Языке в разведку ходили по реке, он по воде ходил аки посуху! У меня на глазах встал на воду и пошел!       — Ага, и полетел, — поддевал новенький.       — И полетел! — не смущался Кроунер. — Точно, бывало. Он на лед ступает, а лед тоненький — и даже не хрустнет. Прошел и ни следа не оставил, как пушинка какая пролетела, во!       — А на Мельниковом-то лугу три смерча завернул. Идет, а как мимо видит смерч, так и заворачивает.       — Обратно на дриксов заворачивает, — добавляет со знанием дела какой-то бергер, — то-то их так постригло, что Бруно до сих пор оправиться не может.       — А на вид такой сдержанный…       — Сдержанный? — вступает «лиловый» из бывшей городской стражи. — А я слыхал, как он поет. Здорово поет, да еще… вместе с Алвой!       Эту байку любили все, и рассказчик выдавал ее на бис уже в сотый раз.       — Это когда мы, значит, Алву из тюрьмы увозили. Алва как ехал, так всю дорогу пел, и здорово пел! Его посадили на коня, так он выехал из города и поет. Он до того и в карете пел, но тихо, а как на воле оказался!.. Да как не запеть, в городе муть зеленая, а как за ворота выехали, так такая радость в душе, и благодать, и воздух прозрачный, и небо со звездами — красота! И Алва рядом скачет и поет. Герцог наш гарцует с Алвой рядом — и тут как сам запел! Алва даже засмеялся. А потом и герцог рассмеялся… Вот так скачут они рядом на конях и поют — то вместе, то по очереди. На разных языках, незнакомых, и по-разному, а вместе как-то сочеталось… Пели и смеялись, а как до рощи доехали, Алва решил взад вернуться, да это вы уже знаете…       — И зачем он так решил…       — У герцога аж лицо перекосилось, когда Алва ему сказал. И у второго полковника тоже. Уж как они его уговаривали! Но не удержали. Алва сказал: спасибо, значит, герцог, это лучший вечер в моей жизни — и уехал.       — И что они пели?       — Да я этих языков не знаю, и песен не знаю. Алва, видимо, по-кэналлийски, а Придд по-здешнему, и еще немного на талиг. А красивые песни, я бы выучил.              — Когда я увидел вас впервые, — признается один фульгат, — я думал, герцог ваш такой всегда расфуфыренный, даже после атаки чистенький, как на прием к королю собрался. Ну, думаю, весь полк целыми днями только и делает, что кружева ему отмывает, а воевать-то вам некогда.       Тут «спруты» делают таинственные лица и начинают веселиться по-особому, по-спрутьему. Спрута поймет только спрут, все дела!       — А это потому, — страшным голосом рассказывает один, — что герцог-то наш заговоренный, его сестра ведьма была и закляла его. К нему грязь не пристает, и одежду стирать никак не надо — он всегда чистый!       — Пройдет по мокрому льду и сухим останется, — прибавляет со значением Кроунер. — Под дождем не мокнет, и снег его сам собой облетает. Ведьмак он у вас как есть.       — Ага, его денщик сказывал, что пятна на одежде сами собой стираются. Герцог как глянет на пятно, как нахмурится на него, пальцами пошевелит — оно само собой и смывается! И становится еще чище прежнего!       — Ага, мне денщик маршала Ариго то же рассказывал. У маршала всё разбросано, а как приходит ваш Зараза и смотрит, так вещи сами собой по местам разлетаются и в штабеля укладываются.       И «спруты» первыми начинают хохотать.       — Всё они врут, — отрезает денщик полковника Придда. — Никто не заваливает меня работой, герцог всё убирает сам. И к маршалу Ариго приходит убираться сам, а с ним еще барон Райнштайнер!       И спруты хохочут еще больше.              — А вот хотя оне настоящий герцог, — добавляет кто-то из драгун, — а неприхотливый. И спать может на голой земле, и есть что попало, и не жалуется никогда. И с нами разговаривает уважительно. А уж какой выносливый…       — Будешь выносливым после Багерлее… — догадывается другой драгун.       — Уважительный он, точно, — подтверждает какой-то бергер. — Кроунер говорил. Герцог, а с простым капралом вызвался в разведку ходить, и ходил, и очень вежливо.       — Вежливый, да как-то Жан говорил, что передал полковнику дурной приказ, а Жан как раз за дверью ответа ждал, ну он и услышал. Герцог прочел да как выругается — чисто по-тюремному.       — Людей он не бережет, как мне рассказывали, — начинает кто-то из ополченцев, — он же у вас отчаянный. Посылает в самое пекло, и с крутого склона на лошадях скакать, и по непроходимым дорогам — как вы еще все головы на плечах сохранили?       — А вот сохранили, да с малыми потерями при таких-то авантюрах, — говорит «лиловый». — Не знаю, как у нашего полковника это получается, видать, и вправду Леворукий хранит.       — Он кажется отчаянным, а на самом деле он знает, что делает. И людей он умеет беречь.              — Это ваш полковник-то настоящий герцог? — вмешивается новичок. — Моя тетка служила в Борне, так там все шептались, что старый граф Олаф, который дед нашей покойной королевы Катарины, упокой ее Создатель, так вот он вовсю гулял с герцогиней Придд, и отец вашего герцога точно был от него. Не Придд ваш полковник на самом деле, а бастард Борна. Отберут еще у вас Придду…       Новенький сказал это очень зря, на него налетают как коршуны.       — Наш герцог — настоящий, — отрезает один из людей Придда.       — Да если ты из Васспарда, то сам должен всё знать. Что, у вас не судачили никогда про бастардов графа Олафа?       — Я знаю, — говорит «спрут», — что герцог наш — настоящий. От кого бы его не родили. Он наш герцог, мы его выбрали. Пусть попробуют отобрать его у нас, пусть только попробуют!       — А то прежнего герцога не попробовали? Сгноили в Багерлее, и наследника прежнего кокнули, и ничего вы не сделали.       — А теперь сделаем, — говорит «спрут». — А теперь — сделаем.