7. Мэтр Инголс, 1-й год К.В., 8-й день Зимних Ветров

      Лучшим вечером в своей жизни я обязан Придду:

пара часов воли и неизбежность Нохи сделали прекрасным почти все.

Рассвет-2

             День рождения короля Карла будут праздновать всю ночь.       Алва Инголса от этого спас, стребовав к утру ворох документов и дав тем самым предлог удалиться.       Документы были готовы еще две недели назад, и Алва, конечно, догадался об этом. Можно было спокойно идти спать.       Оставить в кабинете горящие свечи, как он и посоветовал, чтобы все видели, как тяжко трудится новый супрем, и уйти.       Формально он сейчас готовит устав, регламент, полномочия и прочее касательно Малого регентского совета — вот такие задания поручает ему регент Талига. Теперь у Инголса графский титул, членство в Регентском совете и звание супрема. А ведь был простой адвокат когда-то…              Своих предшественников на посту супрема Инголс знал лично. Он начинал при соберано Алваро и расцвел при Вальтере Придде; вернее, при Вальтере Придде он расцвел, пал и снова возродился.       Вальтера он, конечно, знал лучше, но и герцога Алву помнил хорошо. Алваро Алву невозможно было забыть. Блестяще образованный и утонченно светский, абсолютно безжалостный и единовластный, железный соберано был страшный человек.       Именно Алваро и его лучший друг Диомид лишили Талиг правительства и короля. Подмяв всё под себя, воспитав из Фердинанда безвольную марионетку и передав власть в руки Сильвестра, достойно воспитанного ими преемника. Супрем Алваро, как и кардинал Диомид, признавал в Талиге только один закон: Закон — это я.              Из всех детей соберано выжил только младший сын, самый своевольный и бунтующий. Который сбежал из дворца в морские разбойники, поставил всю Торку на рога, будучи там оруженосцем, и шалил тем больше, чем больше соберано требовал за ним присмотра и железной дисциплины.       Мэтр Инголс следил за младшим сыном Алваро, считая, что из него выйдет толк… или эшафот в Багерлее. Из Рокэ вышел толк, и эшафот с Багерлее тоже вышел, а сейчас он был регентом Талига. Всё в свое время.       А Вальтер Придд… Вальтер и Алваро, северный соберано и южный. Их неудержимое властолюбие и беззаконие; их любящие и рано увядшие жены, истощенные беременностями; их красавицы дочери, насильно выданные замуж по приказу отцов, которым в голову бы не пришло спросить у дочерей согласия; их сыновья, воспитанные железной рукой и ломающиеся под ней один за другим, как сломался Фердинанд… кроме одного сына, что вопреки всему сохранил себя, но это узнают только после смерти соберано.              Интересно, что выйдет из сына Вальтера? Ему пришлось повзрослеть еще раньше, чем Рокэ, и свой эшафот в Багерлее он получил в восемнадцать, а не в тридцать семь. В итоге он в свои двадцать кавалер ордена и бригадный генерал, Рокэ в это время был теньентом, блестящим и шальным оруженосцем фок Варзов. Что из Валентина Придда выйдет, и чего он хочет?       А чего хотел Вальтер — того же, что Алваро, но по-своему? Сбросить с престола чужую марионетку, чтобы поставить свою, Сэц-Придда из Агариса? Он мог как хотел манипулировать «Раканом», угрожая раскрыть его истинное происхождение. Мог, наверное, еще и женить его на своей дочери и таким образом основать на престоле династию Приддов. Не зря на гербе Приддов многие века торчала корона. Править Талигом единовластно — этого он хотел?       В любом случае, единственное, чего не хотели супрем Вальтер и супрем Алваро, — это служить Закону. Исполнять свои обязанности супрема, искоренять зло и насаждать справедливость. По мнению Инголса, именно так они погубили Талиг.              Мэтр зевнул и вышел из кабинета.       В коридоре спорили, он открыл дверь на середине фразы:       — … в Гальтаре было чем угодно, но не Золотым веком.       — Но все историки согласны, что при гальтарском народовластии было процветание, а конца света не было.       — Потому что при анаксии из земли вышли Изначальные твари и Эридани Ракан чудом предотвратил конец света? Анаксия закончилась плачевно, но это не добавляет очков гальтарскому народовластию.       ... И супрем понял, что сейчас вернется обратно, притом в достойнейшей компании, которую сам себе накликал.       Не поминай на ночь Закатных тварей, чтобы их не привлечь; Инголс помянул, и обе Твари, сын Алваро Алвы и сын Вальтера, на зов явились.       — Доброй ночи, мэтр Инголс.       — Да, доброй ночи, мэтр, и раз уж вы еще не легли… Герцог Придд хотел бы взглянуть на регламенты, которые вы написали, — сообщил Алва. — Вы всегда вычислите сына супрема, если глубокой ночью помянете юридические акты и кто-то из гостей пожелает изучить их вместо сна. Дорогой мэтр, идите куда собирались, а кабинет мы запрем сами.       — И вы всегда вычислите самого супрема в том, кто не оставит свои бумаги без надзора и не пропустит спор о гальтарском народовластии, — улыбнулся Инголс. — Приглашаю вас зайти, господа. Бумаги на столе.              Две Закатные твари счастливо вгрызлись в документы, и мэтр подумал, что сын супрема — действительно диагноз… а еще это самый точный приговор придворным увеселениям.       — Кажется, вы были рады сбежать с празднования под любым предлогом.       — Читать, как на твоих глазах строятся основы нового государства, всегда поучительно, — заметила Тварь сероглазая. — Но вы правы, нынешний двор мне не нравится.       — Гнусные ощущения, а ощущениям сейчас надо верить, что еще гнуснее, — согласилась синеглазая Тварь.       — Моим ощущениям, — поделился Придд, — вообще не нравится все, что происходит сейчас. Талиг пережил Излом, но я не ощущаю, что опасность миновала. Скорее наоборот, она нарастает с каждым днем.       — Всё так, Талиг идет к кошкам, — зевнула Тварь синеглазая, — но ваших документов, мэтр, это не касается, они как всегда безупречны.       Мэтр поклонился.              — Они превосходны, и они превосходно закрепляют нынешнее положение, — дополнила тварь с глазами серо-зелеными.       — Которое летит к кошкам, вы хотели сказать.       — Монсеньор, это вы сказали.       — А вы предложили противоядие в виде гальтарского народовластия и крайне оскорбились, когда я его отверг.       — И предупредили, что мэтр Инголс поступит так же. Так ли, мэтр?       — В молодости все мы бредим гальтарским народовластием, — поделился мэтр, — да что там, еще два года назад я верил в него как в панацею от всего на свете. Народные собрания, суд присяжных, доступ к должностям независимо от происхождения, принятие законов общим голосованием, равенство… Идеал и мечта, которую я хотел видеть воплощенной. Мое желание исполнилось, я видел зарождение Свободной Данарии своими глазами и чудом ушел живым. Очевидно, эта мечта должна остаться неисполнимой.       — Я знаю о Свободной Данарии только из писем и донесений, — сказал Придд, — но на мой взгляд, это дурная пародия на народовластие и не более того. От принципов подлинного народовластия там ничего не осталось, эта мечта всё ещё ждет своего воплощения.       — Несомненно, идеального и сулящего прекрасное будущее. Я уже говорил вам, - заметил Алва, - и повторю: замолчите, герцог, вы так невинны, что говорите совершенно чудовищные вещи. Вы не были в Данарии, мы с мэтром были, и с этого момента наш спор беспредметен.       — А я повторюсь, что готов в любое время отправиться в Данарию, потерять невинность и продолжить наш спор предметно.       — Я не отпущу вас в Данарию, герцог, — нежно сказал Алва, — потому что мне страшно. За Данарию.       — Да, монсеньор, — сероглазая тварь даже не моргнула. — Тогда, возможно, уместнее будет поговорить о другом. Как вы знаете, завтра меня с виконтом Сэ ждет аудиенция его величества по поводу научного открытия капрала Кроунера. Кроунер лучший в своем деле, он достоин повышения и сделает блестящую карьеру в разведке, но разве он не стоит большего? Родись он бароном, он стал бы сьентификом и его открытия носили бы его имя, а сейчас ему не хватает образования даже чтобы описать свое открытие. В Гальтаре, кстати, Кроунеру не нужен был титул барона, чтобы его таланты заметили, как и мэтру Инголсу не нужно было становиться графом, хотя я не знаю никого достойнее этого титула.              — Вы сильно идеализируете Гальтару, — сказал Алва. — Я сам этим грешил.       — В ней было много ужасного, включая рабовладение, и возрождать ее в стиле покойного Альдо точно не стоит, но некоторые идеи можно брать на вооружение.       — И вообще, — подсказал Алва, — вы только что прочли у Павсания, что народовластие — самая дрянная форма правления, не будь остальные еще хуже.       Все рассмеялись.       — Я займусь этим Кроунером и прочими кроунерами, нам действительно нужна своя система образования и продвижения талантов. — Алва кивнул. — А теперь, я полагаю, вам стоит пойти отдыхать, на рассвете у вас дуэль.       — Не у меня, монсеньор, секунданты не дерутся. Но вы правы, я хотел бы поговорить об этой дуэли, потому что она мне не нравится.       — Не нравится? Как я слышал, ее спровоцировали именно вы.       — Это мне тоже не нравится.       — Виконт Дарзье — крайне неприятный молодой человек, — вставил Инголс, — он здесь недавно, но уже успел наследить. Если речь идет о вашем знаменитом чутье эориев на бесноватость, то я в нем ничего не смыслю, но для оценки господина Дарзье его и не требуется.       — Вам повезло не иметь его, я бы сказал, — заметил Придд. — Для оценки персоны оно, как вы и сказали, излишне, а ощущение крайне неприятное. Даже гнусное и… в чем-то бесноватое. Это желание немедленно убивать. Господин регент советовал доверять своим ощущениям, но как насчет этого? Разве отдаваться ему не дурно?       — Я ничего не смыслю в таких ощущениях, а лучше всего разбирается в них граф Савиньяк, — сказал Инголс.       — И граф Савиньяк собирается бороться или потакать подобным ощущениям?       — Значит, то, что делает граф Савиньяк, вам тоже не нравится, — заключил Алва.       — Если мы одобрим желание убивать, чем мы отличаемся от бесноватых? Полагаю, если бороться с бесноватыми таким способом, мы никогда не дождемся… рассвета.       — У мэтра Инголса лежит мой указ о передаче графу Савиньяку полномочий регента, вы его видели. — Алва потер лоб. — Найдите другой способ избавления от бесноватых, если нынешний вас не устраивает. Открою вам тайну: он никого не устраивает, просто другого нет.              Если сам Рокэ Алва говорит, что другого способа нет, то…       С предельной четкостью мэтр Инголс осознал, что из дыры вернулась только бледная тень Рокэ Алвы.       А началось всё гораздо раньше, в Багерлее; фактически, Багерлее убило его. На Рокэ тогда было страшно смотреть, и он так никогда и не оправился. Он был смертельно болен и умер, и даже воскрес, но прежнего Рокэ Алвы больше нет.       Рокэ совершил подвиг, пожертвовал свою жизнь и здоровье ради спасения других, и не один раз, и за это другие должны воздать ему все почести и носить на руках; он отдал жизнь и здоровье этой стране, и отдал необратимо. Прежнего здоровья и прежней жизни у Рокэ больше нет.       Спасибо, что вернулся, спасибо, что живой, но на этом всё.       Сейчас граф Савиньяк сильнее Алвы, и следует быть ему благодарным за то, что он делает за них грязную работу. И берет на себя самое сложное.              Тем не менее, закатная тварь Придд сдаваться не собиралась.       — Монсеньор, — начал Придд, — люди не бесятся просто так. Они очень долго ведут себя нормально, хотя чутье эория, о котором говорил сейчас мэтр Инголс, дает сигнал, что в них дремлет нечто и при определенных условиях может проснуться. Как и в случае виконта Дарзье, который далек от беснования и нормален, но если его что-то спровоцирует — он сорвется.       Я читал отчет графа Савиньяка об «очищении» Фарны. Жители Фарны жили обычной жизнью, насколько это возможно в условиях войны, переворота и голода, но люди графа Савиньяка специально пустили слух о задержке жалования — и Фарну взорвало. Значит, если бы провокационных слухов не пускали, жизнь продолжалась бы как была.       Мятеж в Олларии начался с недовольства людей разбойниками-барсинцами, которые грабили и убивали горожан, а городские власти не справлялись. Мятеж в Эйнрехте начался с недовольства граждан властями, затеявшими и проигравшими войну. Мятеж в Паоне начался, когда власти не смогли защитить город от наступления морисков и сбежали, бросив горожан на произвол судьбы. Дальше горожане взбесились и с продажными властями жестоко расправились. Я вижу во всех случаях сходство.       Монсеньор, может ли быть, что лучший способ борьбы с бесноватыми — не провоцировать их? Не создавать условия для бешенства и недовольства властями?       Прежняя система правления с этим очевидно не справляется, ей был отпущен Круг, и он прошел. Мятежи в разных странах разными людьми, никак не связанными, доказывают это. Волнения разные, но все они хотят одного. Полностью сменить устройство государства, потому что прежнее себя исчерпало. Вам может не нравиться народовластие, но оно уже учреждается здесь независимо ни от чьего желания.       Вы пытаетесь сохранить прежнюю форму, взвалив всё управление государством на одного человека, будь он граф Савиньяк, кардинал Сильвестр или вы сами, и вы теряетесь в поисках такого человека, способного удержать мир на одних плечах. Потому что такого человека не существует. Его не нашел кардинал Сильвестр, не найдете и вы. Один не должен отвечать за всё, и даже несколько не должны. Люди должны сами отвечать за себя, насколько это возможно, и они этого хотят — следить за собой сами.       При этом бешенство, как видно на примере Данарии, абсолютно не мешает им создавать новую страну с новыми законами и новыми органами власти, которые работают.       А вам остается выбрать: держаться за прежнее, пока не взбесятся все, включая эориев — раз эории при виде бесноватых сами заражаются жаждой убийства, — или переделать государство по-новому, чтобы все успокоились.              — Как я был прав, когда боялся за Данарию, — сказал Алва. — Валентин, вы хуже бесноватого. Самое страшное, что вы правы, мне не нравится ни нынешняя власть, ни ее устройство, и даже я сам себе не нравлюсь. Мне очень хочется всё переделать… А, к кошкам всё. Талиг и так идет к кошкам, так пусть идет весело!       Мэтр Инголс согласен, что Придд хуже бесноватого, он сам ызарг-искуситель. Когда-то мэтр сам бредил гальтарским народовластием и представлял, как пишет пакет законов по переустройству государства в духе гальтарского народовластия, он мечтал об этом много лет. Демон ударил в самое больное место.       — Это дело не одного дня, — указал Инголс. — Даже одного года. Даже десятилетия…       — И дело не этой безумной ночи, которая скоро пройдет, мы протрезвеем и передумаем, — зевнул Алва и стал гасить свечи.       Все встали.              — Кстати, чуть не забыл. — Регент протянул Придду футляр с бумагами. — Вы просили отпуск в Васспард на два месяца, всё здесь. И ваша подорожная.       — Благодарю вас.       Если бы мэтр Инголс не работал с Вальтером Приддом много лет, он бы не заметил в каменной невозмутимости его сына никаких изменений, но он работал. Валентин явно был не рад. Интересно, что заметит Алва?       — Вы ничего не хотите сказать, Валентин? — Алва щурился и не торопился отдавать бумаги.       Валентин молчал.       — Я недавно советовал вам следовать своим чувствам — и советую снова. Сейчас странное время, когда предчувствиям надо верить, особенно дурным, и это проверено. Вы хотите ехать в Васспард?       — Не хочу.                    — У меня скверное предчувствие, — тихо сказал Придд, — что в родовом замке меня ждет беда и мне нельзя возвращаться.       — Вот и славно, потому что у меня, как ни странно, то же самое предчувствие. Вам не стоит ехать, пусть ваши бумаги пока полежат у меня. Возможно, потом мы посетим Васспард вместе и разберемся на месте со всеми… ощущениями.       — Благодарю вас, монсеньор! — теперь это было сказано совсем другим тоном. — Для меня огромная честь принимать вас в Васспарде, если вы не передумаете.