Глава 8. Отдай свою боль

***

Где-то вдали раздаётся сигнал трубы. Снова война, снова титаны, снова запах смерти, который уже ничем не вытравить из сердца. Мы с Эрвином уже заканчивали сборы отряда, когда в поле моего зрения появился Леви. Его присутствие всегда ощущалось кожей — холодное, концентрированное, как остриё клинка. Откуда-то из отряда послышались сплетни «о капитане и сестре командира». Проходя мимо этой кучки шепчущихся солдат, я не удержалась и вставила свои пять копеек с привычной язвинкой: — Обязательно посплетничаем еще, ребятки. Сразу после того, как перебьем всех титанов. Леви резко разворачивается, его плащ взмывает, как крыло. Он одним движением вскидывает к лицу капюшон, но не успевает скрыть последнюю вспышку чего-то тёплого в глазах перед тем, как в них снова поселяется привычный лёд. — Болтайте меньше — режьте быстрее, — бросил он, кидая мне запасные клинки. Я поймала их на лету и демонстративно отвернулась. Обида на него всё еще ныла где-то внутри, мешая дышать ровно. Леви толкнул дверь плечом, выходя в коридор, полный топота и выкрикиваемых команд. Но перед тем как исчезнуть за поворотом, он обернулся — всего на секунду. — После… если выживешь… хочу тебе кое-что сказать. Сирену перекрыл оглушительный рёв титанов за стеной. Леви растворился в дыму сигнальных ракет, а мои пальцы крепче сжали рукояти клинков. В груди, прямо под ребрами, разлилось странное тепло — оно казалось прочнее всех моих старых шрамов. — Уж я-то выживу, не переживай! — выдохнула я, срываясь с места. Ветер ударил в лицо. Газ с шипением вырвался из баллонов, подбрасывая меня вверх. Первый титан возник передо мной внезапно, разинув пасть. Трос впился в каменную стену дома, рывок — и я пронеслась над его загривком. Сталь вошла в плоть как в масло. Кровь титана брызнула мне в лицо и зашипела, испаряясь. Я не чувствовала её жжения, только пугающую ясность мыслей и необъяснимую лёгкость. Слева раздался знакомый свист — Леви врезался в группу гигантов с холодной, военной яростью. Он не просто сражался, он словно танцевал в воздухе: стремительное вращение, блеск стали, и сразу две туши начали оседать, испаряясь. На мгновение наши взгляды пересеклись в этом кровавом мареве и мое сердце сделало кульбит. — Фланг прикрыт! Отходим к внутренней стене! — громовой голос Эрвина перекрыл грохот битвы. Леви взмыл ввысь, его клинки сверкали в последних лучах заходящего солнца. — Не отставай, лисичка! — крикнул он через плечо. Я знала, что это уже не было приказом. Это была просьба. Просьба держаться поблизости и не умирать. Вместо того чтобы отступить, он совершил безумный маневр, бросаясь вперед и расчищая мне путь сквозь строй врагов. В разгар этого ада он вдруг начал беречь меня, вопреки всем правилам войны. Оказавшись рядом на долю секунды, он чуть замедлился: — Ты… смотри в оба. Я сделала последний рывок. Мой клинок в последний раз полоснул по шее чудовища, и я, едва дыша, рухнула на черепичную крышу. Силы оставили меня. В небе расцвел зеленый дым — сигнал к окончанию боя. Город окрасился в багровые тона заката, а кровь титанов медленно стекала с карнизов. Леви приземлился рядом. Его клинки с сухим лязгом встали в пазы. Он тяжело дышал, но, едва заметив, что я цела и невредима, его плечи едва уловимо расслабились. Он начал резко вытирать окровавленную сталь платком, не глядя на меня. Чистоплюй. Будто кровь через пару минут сама не испарится с клинка. — Неплохо… для маленького белого лисенка, — повторил он ту самую фразу, которой обычно пытался задеть меня во время тренировок. Но на этот раз в его голосе не было яда. И я поняла, что теперь у этой войны для него появился совсем другой смысл. Закатные лучи с трудом пробивались сквозь гарь и копоть, выхватывая наши с Леви силуэты на краю крыши. Внизу, в развалинах, солдаты уже начали собирать тела, но здесь, наверху, застыла странная, почти нереальная тишина. Леви прищурился, окинув меня коротким взглядом. На его лице, перепачканном кровью и сажей, вдруг промелькнуло некое подобие усмешки — хриплой и неожиданной. — Выглядишь как пережаренный цыпленок, — бросил он, швыряя мне сверток с мазью. Он резко отвернулся, но не ушел. Его спина была напряжена так, будто он всё еще ждал нападения. Ветер гонял между нами клочья дыма, а откуда-то снизу доносился зычный голос Эрвина — он что-то кричал о «проверке южного сектора». В голове пульсировала только одна мысль: после всей этой бойни завтра снова наступит глупое «пять утра, тренировка». И от этой будничной мысли мне вдруг стало… странно тепло. — Шевелись, — Леви внезапно схватил меня за шиворот, буквально ставя на ноги. Я споткнулась, едва удерживая равновесие на ватных ногах, и тут же почувствовала, как его рука стальной хваткой поддержала мой локоть. Ровно на секунду — достаточно, чтобы я не упала, и так незаметно, чтобы никто не увидел в этом жесте слабости. На горизонте зажглись первые звезды, а город подо мной начал потихоньку зализывать раны. Завтра снова будет война… но сейчас — только эта крыша и мы двое — уцелевшие солдаты, которые почему-то всё еще дышат. Город затихал, погружаясь в синюю пелену ночи. Слышны были лишь отдаленные команды и стоны тех, кому повезло меньше. Леви резко развернулся к выходу, его плащ глухо хлопнул на ветру, но у самой лестницы он замер, не оборачиваясь. — Я хотел сказать... Черт… Возьми это, — процедил он сквозь зубы. В мою сторону полетело что-то маленькое и блестящее. Я поймала предмет — это был медальон в виде крыльев. Крыльев свободы. Когда я подняла глаза, Леви уже скрылся в тени дверного проема, оставив после себя лишь резкое: — Не теряй. И… не умирай, идиотка. Я крепко сжала металл в ладони — он всё еще хранил тепло его тела. Это не было прощанием. Это звучало как самая ценная клятва: «до завтра». Из казарм уже доносился знакомый грохот ведер — значит, утро действительно наступит. Я смотрела на город с высоты, где среди руин один за другим загорались маленькие огоньки. Мы всё еще здесь. А значит, завтра будет новый день.

***

Дверь моей комнаты закрылась с тихим щелчком, отсекая меня от шума солдат в коридоре штаба. Я прислонилась спиной к прохладному дереву, чувствуя, как внутри всё дрожит от невысказанных слов. Мысли путались, тяжелые и вязкие, словно деготь. Нет, не сейчас. Разговор с Леви о том, что тянется за мной из прошлого, придется отложить — я просто не вынесу этого веса сегодня. Я стянула куртку и надела медальон Леви. Металл коснулся кожи, обжигая холодом, словно кусочек льда, забытый на морозе. Я сжала гравированные крылья в кулаке, чувствуя их острые края. — Сначала холоден, как лед… — прошептала я в пустоту комнаты, — как же мы запутались, капитан... Комната тонула в полумраке, лишь одинокая свеча на столе отчаянно сражалась с тенями, потрескивая и роняя капли воска. Медальон постепенно впитывал мое тепло, согреваясь, становясь частью меня. Я проводила подушечкой пальца по изгибам «Крыльев Свободы» так нежно, будто они и есть та самая хрупкая часть меня. Внезапно за стеной раздался звук. Узнаваемый, четкий ритм шагов, который я узнаю из тысячи. Легкий, едва слышный скрип сапог по старым половицам. На мгновение шаги замерли прямо у моей двери. Я задержала дыхание, глядя на полоску света внизу. Сердце ухнуло в пятки. Зайдет? Скажет что-то? Но пауза затянулась, и шаги так же медленно, почти неохотно, начали удаляться. Я погасила свечу и еще долго перебирала медальон в пальцах. Где-то за стеной скрипнула кровать — Леви тоже не спал. Я знала это по той особенной тишине, которую выучила за эти дни. Завтра снова будут тренировки, лязг приводов, крики и оскорбления… но теперь между нами натянулась эта хрупкая, невидимая нить. И, видит бог, она казалась мне прочнее всех трех Стен вместе взятых.

***

Ночью снова вернула меня к кошмарам. Снова те же грязные переулки, запахи перегара и дешевых сигарет, те же тени, от которых не скрыться. Я кричала во сне, захлебываясь собственным ужасом, и проснулась от того, что этот крик разорвал тишину моей комнаты. В комнате было темно и душно. Я вскочила и бросилась к умывальнику. Ледяная вода обожгла лицо, смывая остатки липкого кошмара, но не прогоняя холод внутри. Трясущимися руками я собрала волосы в небрежный хвост и, накинув плащ на плечи, побрела на крышу казарм. Мне нужен был воздух. Много воздуха. Я уселась на холодный край, обхватив колени руками и дрожа всем телом. Лунный свет серебрился на моих ресницах, которые всё еще были мокрыми от слез. Ветер безжалостно трепал выбившиеся пряди. Город внизу спал безмятежным сном, даже не подозревая, какие демоны сейчас раздирают меня на части. Сзади раздался тихий, знакомый звук ботинок. Я не обернулась — знала. Леви стоял в трех шагах, его лицо тонуло в глубокой тени капюшона плаща. В руках он держал два стакана. — Держи, — коротко бросил он, протягивая мне один и снимая с себя капюшон. От него шел густой пар. — И плед накинь, не хватало еще, чтобы ты слегла с лихорадкой перед вылазкой. Он швырнул мне грубую ткань, которая пахла им — сталью и чистотой. В его стакане я заметила чай, а в своей... — Здесь… молоко с медом. Если расскажешь кому-то, что видела меня с этой дрянью — убью лично. Он поставил свой стакан рядом небрежно, пара капель выплеснулась на пол. Но когда я невольно вздрогнула от резкого порыва ветра, его пальцы на долю секунды задержались на моем плече, чтобы удержать плащ, который я забыла застегнуть. Шершавые, покрытые мозолями от рукоятей клинков, но удивительно теплые руки. Иногда тишина становится громче любых слов. Леви сел рядом, но намеренно смотрел в другую сторону, на чернеющий лес за стенами. Его профиль, резко очерченный луной, казался строгим. — Мне тоже снится. Иногда, — голос его прозвучал с хрипотцой, которую я никогда не слышала раньше. В этой короткой фразе, брошенной в ночную пустоту, была вся боль мальчишки из трущоб, который, несмотря на звание «Сильнейшего воина человечества», всё еще прятался в темноте. Я обхватила стакан с теплым молоком, пытаясь согреть пальцы. — В тот раз я хотела рассказать тебе... о своем детстве, — мой голос дрогнул, — но каждый раз, когда я хотя бы начинаю думать об этом, страх побеждает. Я могу убить сколько угодно титанов, Леви, но… уроды из Подземного города всегда побеждают меня в моих мыслях. Потому что они опасны. А я была всего лишь маленьким ребенком. Леви резко замер. Я видела, как его пальцы судорожно впились в край каменного парапета, так что костяшки побелели. Его челюсть сжалась с такой силой, будто он перемалывал мои слова зубами, чтобы проглотить. — Расскажи, — выдавил он сквозь спазм в горле. Он вдруг встал, его тень накрыла меня, лишая лунного света. Я ждала резкости, холодного приказа идти спать, но вместо этого он опустился передо мной на корточки. Мы оказались на одном уровне. Глаза в глаза. Его рука поднялась, на мгновение зависла в воздухе, словно он сомневался, имеет ли право касаться меня, и наконец осторожно обхватила мое запястье. Крепко. — Ты… не там теперь, — прошептал он тише, когда понял, что я молчу и собираюсь с мыслями. Это не было утешением. Это был факт, обещанный им. Его большой палец непроизвольно провел по моему пульсу. Один раз. Будто он проверял: «Жива. Здесь. Моя». Я смотрела на него, и слезы снова подступили к глазам. — Эрвин перерезал каждого из них. — слова сами срывались с губ, я больше не могла их держать. — И когда он просил меня не открывать глаза, я на секунду открыла. Он не оставил от тех троих уродов ни единого живого места. У меня до сих пор перед глазами та грязная лужа крови… и останки одного из тех… И гребаная вывеска борделя, черт бы ее подрал! Леви вскочил так резко, что я отпрянула. Он загородил собой луну, и я оказалась в полной тьме. Я слышала только скрежет его зубов и тяжелое, хриплое дыхание зверя, загнанного в угол. Он шагнул к краю крыши, схватился за парапет так, что камень, казалось, вот-вот треснет, а потом развернулся и со всей силы швырнул свой стакан с чаем в стену. Осколки со звоном разлетелись по всей кровле, сверкая в лунном свете, как маленькие звезды. — Чёрт! Чёрт, чёрт, ЧЁРТ! — выкрикнул он сорванным голосом. Он снова рухнул передо мной на колени, его руки стальными тисками сжали мои плечи. Не больно, но так властно, будто он пытался влить в меня свою силу, вытеснить мои воспоминания своими. Его глаза горели яростью, способной испепелить целый город. — Я бы… я бы разрезал их на куски. Медленно. Каждую связку, каждый миллиметр кожи… — голос его дрожал от чистой, незамутненной ненависти. Увидев, как я вздрогнула от его напора, он тут же разжал руки, будто обжегся. Леви отстранился, резко провел ладонью по лицу, пытаясь вернуть самообладание. Мой плащ на мгновение показался тяжелым, давящим на плечи. Казалось, я забыла как дышать, потому что некоторые раны не заживают даже с годами. Он откинулся спиной на парапет, скрывая лицо. Из-за пояса он достал что-то небольшое и протянул мне на раскрытой ладони. Маленький боевой нож, заточенный до идеальной остроты. — Бери. Спрячь за поясом. Если… если когда-нибудь приснится опять, просто сожми его. Почувствуй сталь. Она реальна. Они — нет. Его пальцы на мгновение сжали мои, передавая нож. Это был быстрый, почти солдатский жест, но в этом коротком контакте было столько невысказанной боли и преданности, что у меня перехватило дыхание. Где-то в городе пропел первый петух. Горизонт начал едва заметно светлеть. Я посмотрела на клинок в своей руке, а потом на него. — Ты предлагаешь мне сразу вскрыться, если снятся кошмары? — я попыталась перевести всё в шутку, хотя голос дрожал. — Но клинок я оставлю. Знаешь… всё, о чем я думала в тот момент… когда это случилось… Это были твои глаза. Те, что я видела на площади. Жаждущие свободы. Они давали мне силы. Леви застыл. Его пальцы, тянувшиеся к ремню, замерли. В его взгляде пронеслась целая буря: ярость сменилась шоком, а затем чем-то настолько глубоким и беззащитным, что он тут же нахмурился и отвернулся. Но было поздно — я успела увидеть эту трещину в его броне. — Глупая… — хрипло бросил он, кусая губу. Он встал, его тень вытянулась на стене казармы. Долгое время он просто стоял, глядя на розовеющую полоску неба. Затем резко обернулся. В его глазах отражался первый луч солнца и… решимость. — Я… уходил. Но вернулся. Теперь я рядом. Эти слова прозвучали тяжелее любой клятвы на крови. Он погладил меня по голове, не так, как обычно это делал Эрвин, чтобы успокоить меня, а нежно, почти невесомо. Он резко одернул руку и направился к лестнице, но у самого входа снова замер. — Придешь утром на тренировку? — спросил он тише шепота. В этом простом вопросе было всё: и забота, и признание, и просьба не исчезать. Он скрылся в темноте дверного проема прежде, чем я успела ответить, но я уже знала — теперь я его якорь. И теперь у него есть причина возвращаться из боя.