Глава 11. Затишье и невысказанные слова

***

Я открываю глаза и тут же зажмуриваюсь — свет лазарета бьет наотмашь. — Л-ле… ви. Эр… вин… — мой голос похож на шелест сухой травы. В горле пересохло, я кашляю, и эта судорога отзывается в ребрах невыносимой, острой болью. Я осматриваю себя: бинты, бинты, повсюду белая ткань. Но руки и ноги на месте. Жива. Дверь распахивается с оглушительным треском. В проеме стоит Леви. Чистая форма, безупречный вид, но глаза… они горят каким-то лихорадочным, диким блеском. Увидев, что я пришла в себя, он с такой силой бьет кулаком в косяк, что дверь жалобно дребезжит. — Ты… три дня. ТРИ ДНЯ! — выплевывает он сквозь зубы. Он подходит к койке, его пальцы впиваются в металлическое изголовье, оставляя вмятины. Он едва сдерживает дрожь — не от слабости, а от ярости и ужаса, который он пережил. — Если ты еще раз… — голос срывается. Он вдруг грубо хватает мою руку и прижимает её к своему лицу. Его кожа, обычно бледная, сейчас обожжена солнцем и покрыта мелкими царапинами. — Я притащу тебя с того света за волосы. Поняла? За его спиной появляется Эрвин. У него перевязана правая рука, но он улыбается мне — той самой улыбкой, которую хранит только для семьи. Он ставит стакан воды на тумбочку и молча уходит, оставляя нас одних. Леви внезапно роняет голову мне на грудь, осторожно, избегая сломанных ребер. — Чертова упрямая… — шепчет он. Его дыхание горячее, сбивчивое. Я снова закрываю глаза, чувствуя, как пульсирует висок. — Прошу тебя, н-не… кричи. Голова… раскалывается. Он мгновенно затихает. Его пальцы, обычно такие жесткие, нежно поправляют мое одеяло. — Хорошо. Не спи, — это звучит почти как мольба. Его рука остается на моем запястье, считая пульс, будто боясь, что я снова ускользну в темноту. Но я снова проваливаюсь в сон.

***

Когда я открываю глаза в следующий раз, за окном уже ночь, а рядом сидит Эрвин. Один. — Он пошел заполнять отчеты об операции. Стена перекрыта, — Эрвин слегка улыбается, поднося стакан воды к моим губам. — Удачно? Все прошло удачно? — Мы потеряли треть отряда, — его голос звучит горько. — Но Эрен справился. Когда тебя схватил аномальный… я испугался. Думал, потерял тебя. Я смотрю на брата и чувствую вину. — Никогда даже не думай об этом. Я до самой старости буду тебя донимать, братик. — я делаю паузу, собираясь с мыслями. — Послушай… помоги мне. И сохрани это в тайне, пока меня не выпишут. Я прошу бумагу и, превозмогая боль, пишу рапорт. Перевод в другой отряд. Я обещала себе: если он начнет рисковать собой ради меня, я уйду. Это вопрос принципа. Это вопрос его жизни. Эрвин читает листок, и его лицо каменеет. — Ты уверена? — он указывает взглядом на дверь, за которой слышны шаги Леви. — Он только начал… спать по ночам. Он сжимает мой палец — это наше с ним негласное: «Ты идиот(ка), но я тебя прикрою». — Отряд Ханджи будет ждать тебя через неделю.

***

Эта неделя была тихой гаванью посреди шторма. Днем я помогала Эрвину с бумагами, а по вечерам приходил Леви. Мы разговаривали обо всем, обнимались, и в один из вечеров он поцеловал меня — отчаянно, с яростью человека, который слишком долго держал дистанцию. — Теперь ты никуда не денешься, — прошептал он тогда. А я молчала. Сердце разрывалось, но я молчала.

***

Утро выписки. Я крадусь по коридору с мешком вещей, надеясь уйти незамеченной. Глупая затея. Ханджи, встретив меня, лишь шепчет: «Он тебя убьет», и исчезает. А за спиной — знакомый скрип сапог. — Так вот как оно, — голос Леви страшно спокоен. Я оборачиваюсь. Он стоит в трех шагах, руки в карманах. В глазах — ледяная пустота. — Я неделю играл в эту дурацкую игру. Думал, дам тебе время. А ты просто собиралась сбежать? Он хватает меня за запястье и тащит в кабинет. Дверь захлопывается с грохотом. — Ты вообще представляешь, что я пережил?! — он срывается на крик и швыряет мне мой медальон с крыльями. От него не осталось живого места. — Вот что ты со мной сделала! — Ты… ты все знал? — я сжимаю кулаки, пряча дрожь. — Эрвин рассказал? — Эрвин молчал, — Леви поворачивается к окну, впиваясь пальцами в подоконник. — Я сам увидел рапорт в его документах. Верил, что ты наберешься своей хваленой смелости и сама мне раскажешь. Он разворачивается, и я впервые вижу его таким — без масок. В его глазах невыносимая боль предательства. — Беги. Пока я еще могу тебя отпустить, — его голос режет как лезвие. — И никогда не возвращайся. Он бросает мне под ноги мой окровавленный медальон. Окончательный разрыв. Всё кончено. Я держу спину прямо, лицо — каменная маска. Но как только я вылетаю из казарм, маска рушится. Я бегу, задыхаясь от холодного воздуха и слез, которые застилают мир. — Было бы проще, если бы ты меня ударил, — шепчу я в пустоту, глотая рыдания. — Было бы проще, если бы ты меня… не спас.