Глава 12. Кошмары всегда возвращаются неожиданно

***

От злости и отчаяния я бреду по городу. Слезы застилают глаза. Никогда не возвращаться, значит? Да пожалуйста, капитан-придурок. Так будет лучше всем. В груди жгло так, будто я наглоталась углей. Каждое его слово — «убирайся», «не возвращайся» — било под дых точнее, чем колено капитана на тренировке. Я ведь просто хотела… а впрочем, какая теперь разница? Город за пределами штаба встретил меня холодным ветром. Я не нашла ничего умнее, чем завалиться в первую же попавшуюся таверну. Грязное, прокуренное место, где на солдат смотрят либо с жалостью, либо с плохо скрываемой ненавистью. — Самогон. Самый крепкий, — бросила я монету на липкую стойку. Один стакан, второй, четвертый. Горечь напитка медленно вытесняла горечь слов Леви. Сначала мир стал уютно-размытым, потом звуки превратились в невнятный гул, а в голове осталась только одна мысль: «Больше никакой дисциплины. Никаких отчетов. Никакого Леви». Последнее, что я помню — это как чья-то тяжелая рука легла мне на плечо, а перед глазами все окончательно поплыло, превращаясь в густую черноту.

***

Я очнулась от резкого холода и запаха плесени. Тело было свинцовым, голова раскалывалась, а руки… руки были связаны за спиной грубой веревкой. — О, очухалась, куколка, — раздался хриплый голос. Я с трудом сфокусировала зрение. Серое помещение, низкие своды, капающая с потолка вода. Подземный город. Меня утащили на самое дно, туда, откуда я когда-то с таким трудом выбралась. Напротив меня стоял тощий мужик с сальными волосами. Он лениво точил обломок ножа о камень. На столе рядом я заметила жуткие инструменты: пилы, крюки и тазы. — Не дергайся. Ты из разведкорпуса, девка крепкая. Твои почки и сердце кучу денег стоят на черном рынке. Ты же всё равно подыхать собралась, судя по тому, как наклюкалась в баре? Считай, приносишь пользу обществу. Страх парализовал лишь на мгновение, а затем пришла ярость. Рефлексы, вбитые капитаном в кровь и кости, сработали быстрее, чем я успела осознать. Когда он подошел ближе, чтобы проверить узлы, я резко выбросила ноги вперед, сбивая его с ритма. Перекат. Веревка на запястьях натянулась, но я использовала острый край его же стола, чтобы перетереть путы. Боль была адская, кожа лопалась, но адреналин заглушил всё. Он замахнулся ножом, выкрикивая ругательства. Я ушла в сторону — неуклюже, пьяное состояние еще давало о себе знать, — и, перехватив его руку, вогнала его же нож ему под челюсть. Мужчина захрипел, его глаза закатились. Я оттолкнула обмякшее тело. Меня вывернуло прямо там же, у стола. Руки дрожали, кровь смешивалась с грязью на полу. Я смотрела на свои ладони. Кровь была горячей, липкой и пугающе настоящей. В Разведкорпусе нас учили убивать гигантов. Нас учили, что разрезать затылок чудовища — это доблесть, это спасение человечества. Но никто не предупреждал, что сталь так легко входит в человеческую плоть. Что она не встречает почти никакого сопротивления. — Прости… — прошептала я, и мой собственный голос показался мне чужим, надтреснутым. За что я извинялась? За то, что он хотел вырезать мои органы? Или за то, что я оказалась способна на это? В голове всплыло лицо Леви. Его холодные, стальные глаза, которые видели сотни смертей. «Принимай решение и не жалей о нем», — всегда говорил он. Я выбралась из конуры этого мясника в темный переулок. Сверху, где-то за сотни метров камня, был город, солнце и полк. А здесь — только вечные сумерки и сырость. Я понятия не имела, в какой части трущоб нахожусь. Я шла, прижимаясь к стенам, стараясь не привлекать внимания. Голова кружилась, каждый звук заставлял вздрагивать. Внезапно из-за поворота вышел человек. Он не был похож на обычных бродяг. Кожаная куртка, тяжелые сапоги, в руках — обломок лезвия от УПМ и факел. — Гляньте-ка, — один из них, самый крупный, оскалился, преграждая мне путь. — Форма разведки. Какая птичка к нам залетела. Командир тебя вышвырнул? Ха! Значит, и у ангелов есть пределы. Он бросает факел в лужу, и пламя гаснет с шипением. В последних всполохах света я видите ещё троих — все с ножами, все с голодом в глазах. — Иди сюда, мышка… В кромешной тьме раздается лязг ножей о бетон. Я резко отступаю назад, спина ударяется о сырую стену. В нос бьет запах крови и затхлой воды — знакомый, детский ужас сковывает легкие. — Ой, дрожит! Точно мышь… Пальцы нащупывают в кармане складной нож — подарок Леви. «Для выживания», — буркнул он тогда. Лезвие со щелчком раскрывается в темноте. Тело само вспоминает движения, разум отключается. Первый удар приходит справа. Я падаю на колени, чувствуя, как лезвие рассекает воздух над головой. Теплая струйка крови стекает по виску, но адреналин уже выжигает боль. — Ах ты… Он не успевает договорить. Мой нож вонзается во что-то мягкое. Крик. Тяжелое падение тела. В темноте начинается хаос — остальные трое натыкаются друг на друга, ругаясь. Где-то вверху, в казармах, Леви вдруг резко поднимает голову. Его чашка разбита, а сердце бьется так, будто пытается вырваться из груди. Он вскакивает, хватая УПМ-снаряжение. — Черт… ЧЕРТ! — рычит он себе под нос с внезапной яростью. Но я этого не вижу. Я бегу по туннелям, сердце колотится в такт капающей воде. Нож в руке липкий. Я понимаю: никто не придет. И это осознание делает меня сильнее… на мгновение. А потом меня настигают. Крупный мужик выламывает мне руку и роняет лицом в грязную лужу. От боли и воспоминаний глаза застилает слезами. Нет, нет, я не могу сдаться… Я… Еще двое держат меня за руки и ноги. Их четверо. Они вооружены. Тот, что уронил меня в грязь, упирает нож в мою шею и хватает за волосы. — Прическа у тебя моднявая, мышка. Блондиночек у меня еще не было. Дальше всё как в тумане. Мир разваливается на куски боли и унижения. Они делают со мной то, что страшнее смерти, а затем оставляют валяться в грязи, изломанную, в разорванной одежде. От бессилия я тихо лежу и плачу. Годы тренировок, сотня убитых титанов — и вот меня сломил страх, ставший реальностью. На этот раз никто не спас. От шока я проваливаюсь в обморок. Тьма. Липкая, непроглядная. Я прихожу в себя под ледяным дождём, просачивающимся сквозь трещины в потолке. Тело — один сплошной ожог. Рубашка разорвана, на запястьях — кровавые полосы. Где-то в отдалении слышен смех. Один из них справляет нужду у стены, бормоча про «ангелов в грязи». Боль становится топливом. Унижение — оружием. Я шевелю пальцами. Они находят рукоять ножа — моего ножа, лежащего в луже крови. Леви говорил: «Это не для титанов. Это для себя». Шаги. Ближе. — О, мышичка очну… — не договаривает он. Я вскакиваю с земли, вцепившись ему в горло окровавленными пальцами. Мой нож вспарывает ему живот снизу вверх — точно так, как учил Леви на тренировках. Тёплая кровь хлещет мне в лицо. Остальные трое застывают в ужасе. — Кто… следующий? — хриплю я, чувствуя вкус крови на губах. Где-то наверху Леви сносит дверь в туннели. Один местный пьяница рассказал, что девчонку из Разведкорпуса утащили на органы. Его снаряжение ревёт, как раненый зверь. Но я не слышу. Я уже иду на второго — хромая, держась за стену, с дрожащим ножом. Я не ангел. Я не жертва. Я — та самая белая мышь, что сожрёт кота целиком. В моих глазах больше нет страха. Только ледяная, всепоглощающая ярость. Крики. Лязг металла. Горячая кровь брызжет на стены. Я падаю на колени. Вокруг — три трупа. Четвертый уползает в темноту, волоча за собой разорванный живот. Тишина. Только капли дождя и мое хриплое дыхание. Внезапно — движение. Я оборачиваюсь и вижу его. Леви стоит в трех шагах, его лицо искажено немой яростью. Его тросы еще дымятся. — Ты… — тихо, с дикой интонацией произносит он. Он видит мои руки, разорванную одежду, следы на шее. Его зрачки сужаются. — Они… Он падает перед ними на колени, его руки дрожат. Он тянется ко мне — и останавливается, когда я инстинктивно отшатываюсь. — Я… про… — его голос надрывается. Я поднимаю окровавленный нож между нами. Как барьер. — Не трогай меня! — кричу я в панике. — Проваливай! Я грязная! В истерике я кидаю нож ему в ноги и утыкаюсь носом в холодный камень. Нож со звоном отскакивает от его сапог. Леви не отступает. Он делает шаг вперед, его пальцы впиваются в мои плечи. — Ты. Не. ГРЯЗНАЯ, — рычит он сквозь зубы. Я снова теряю сознание. И только тогда он осмеливается прижать меня к груди так сильно, что рёбра трещат. Его руки дрожат, но объятия стальные. — Это они грязные. Мёртвые. Как и все, кто посмеет… Его голос прерывается. Он поднимает меня на руки и несет к выходу, игнорируя кровь на моей одежде. За его спиной из темноты выходят солдаты. Эрвин впереди, его глаза холодны как лед. — Остальных? — тихо спрашивает Смит. Леви даже не оборачивается. Он уже несет меня к свету. — Добей.

***

Это был самый страшный момент в моей жизни. Грязь, бессилие и тьма, которая, казалось, поглотила меня целиком. Но даже в самом глубоком аду я не осталась одна. Дождь на поверхности нещадно омывает мою окровавленную кожу. Леви несет меня на руках, вырывая из пасти безумия обратно в мир живых. Ливень заливает кровь на моих руках, смешивая её с грязью разрушенных улиц. — Ты выжила. Это единственное, что важно, — хрипит он сквозь стиснутые зубы. Я чувствую, как его пальцы едва заметно дрожат. Его плащ накрывает меня, пытаясь оградить от этого мира, который только что меня растоптал. В лазарете нас встречает Ханджи. Её глаза красные от слёз, она суетится с полотенцами и чаем, глядя на меня так, будто я — хрупкое стекло, готовое рассыпаться от одного вздоха. Когда Леви уходит, я медленно поднимаюсь. Смотрю в зеркало. Противно. Мерзко. Грязно. Снимаю одежду, оставаясь в одних бинтах. Синяки, порезы… и эти следы. Укусы, засосы — клейма моего позора. Ненависть захлестывает меня, и я начинаю раздирать собственную кожу ногтями, оставляя кровавые борозды на животе и щеках. Хочется содрать с себя всё это, отмыться, но мыло не поможет. Мой взгляд падает на кинжалы на моем поясе, подаренные Леви и Эрвином. Холодная сталь манит. Что, если закончить всё прямо сейчас? Я провожу ножом по запястью сверху вниз, оставляя неглубокий порез, словно пробуя. Дверь распахивается. Леви застывает на пороге, глядя на кровь на моей руке. — Нет, — выдыхает он. Он медленно опускается на колени — он, сильнейший воин человечества, стоит ниже меня. — Отдай, — он протягивает ладонь вверх. За его спиной застыл Эрвин. Он даже не смотрит на мою наготу, его взгляд пригвождает к месту. — Ты не одна. Никогда, — чеканит он. — Рви меня на части! Врежь мне! Но живи! — почти кричит Леви, срывая нарукавники и обнажая свои старые, уродливые шрамы. — Видишь? Грязный. Как ты. Как все мы. Я отшатываюсь, как от пощечины. — НЕТ! ТЫ НЕ ТАКОЙ! Ты не грязный! А я… они меня… — слова застревает комом в горле. Я чувствую себя жалкой. — Ты сильнее их! — Леви бьет кулаком в пол, и доски трещат. — Ты выжила. Они — мертвы. Эрвин кладет на кровать мою новую форму. — Ты идешь с нами. Они останутся гнить, — его голос спокоен, как перед атакой. Леви встает. Указывает на кинжалы, на форму, на себя. — Убей их снова в своих мыслях. Но не себя. Никогда не смей убивать себя. Я зарываюсь лицом в подушку, содрогаясь от рыданий. — Я не сильнее… Они просто скрутили меня… Я вспоминала приемы, тренировки… и ничего не смогла сделать! Я лежала в луже… — я плачу в голос, выплескивая всю ту боль, что копилась внутри. Грохот. Леви швыряет таз с водой в стену, брызги летят на меня, как холодный душ. — ДА ПОТОМУ ЧТО НЕЛЬЗЯ БЫЛО ВЫРВАТЬСЯ! Их было четверо! — рычит капитан. Он падает на колени перед кроватью, прижимая мои руки к своим старым ранам. — Они проиграли, потому что ты дышишь, а они сдохли. Я касаюсь пальцами своей новой чистой формы, знака крыльев на рукаве, и внутри что-то щелкает. Ледяная стена рушится. — Одевайся. Мы ждем, — бросает Эрвин и выходит, хлопнув дверью. Он знает, что холод — единственное, что поможет мне сейчас собраться. Я остаюсь одна. Но тьма больше не душит. Я натягиваю сапоги, беру меч — он ложится в руку как влитой. За дверью я слышу их голоса. Эрвин отправил отряд сжечь то место дотла. Леви считает, что этого мало.

***

Я распахиваю дверь. На мне новая форма. Я смотрю на них — на моих командиров, на моих братьев по оружию. — Капитан Леви, в вашем отряде все еще есть местечко? — я заставляю себя улыбнуться. Хрупко, но искренне. Леви резко оборачивается. Он делает шаг ко мне и с почти болезненной точностью поправляет складки моего плаща. — Место было. Есть. И останется. Эрвин едва заметно усмехается: — Капитан только что уволил трех новобранцев. Сказал, что они «громко дышали». Леви не оборачивается, лишь раздраженно закатывает глаза, скрещивая руки на груди. Он идет к выходу, закуривая на ходу, но я вижу, как он замедляет шаг у двери, дожидаясь меня. Мой капитан. Мой якорь. Моя стальная стена, которая устоит перед любым штормом.