~~~ 5 ~~~

      Возвращался Иван Сергеевич Тургенев с охоты в самом мирном расположении духа. День был тих, воздух прозрачен, в камышах у реки посвистывали пичужки.       Вдруг — шум, лай, возня, плеск воды!       Иван Сергеевич замер на месте и вскоре увидел, как из воды, отфыркиваясь и оступаясь, выбирался здоровенный мужик в мокрой рубахе. В руках он держал маленькую собачонку — белую, взлохмаченную, лупоглазую и с тем выражением морды, которое у людей называется злобным характером.       Собачонка визжала, хрипло лаяла и с ожесточением кусала своего спасителя за пальцы.       — Ишь ты, вражья сила! — пробормотал мужик, невольно разжимая руки.       Освобожденная бестия пулей метнулась по берегу — и прямо к Ивану Сергеевичу. Не успел он отступить, как собачонка с яростью вцепилась ему в штанину.       — Пошла прочь! — замахнулся на нее Тургенев.       Но в ответ лишь затрещала ткань добротных охотничьих штанов, а в пасти остался клочок немецкого сукна.       — Ой, барин, вы лучшей бегите! — замахал здоровой рукой мужик. — Эта басурманка русского не разумеет, один французский!       Тут Иван Сергеевич имел многое сказать, в том числе и по-французски — если бы из-за деревьев не выбежала дама в кружевах, оброках и кисейной шляпке.       — Mimi! Ma joie! Ma beauté! — истошно завопила дама, и тут, наконец, чертова Мими отцепилась от штанов и мигом очутилась на руках у своей хозяйки. Та не удостоила Ивана Сергеевича даже мимолетным взглядом, словно его тут и не было.       Иван Сергеевич посмотрел на свою растерзанную штанину, потом на мужика, который стоял перед ним мокрый, грязный и, по-видимому, покорный своей судьбе до того, что находил в ней немало забавного.       — Что же это тут, любезный, делается? — строго спросил Тургенев.       Мужик охотно ухмыльнулся:       — А что-с? Собачка барынькина по мостику бежала, да и бултых в реку. А барыня как закричит: «Спасай! Спасай Мими! Ежели утопнет, с тебя, дурака, шкуру спущу!» Ну, я и полез. Это вон там было, глядите! Вон на том мостике. Который кривоватый. Его Ерошка плотник ладил, а он ежели трезвый, так мастер супротив него не сыщется, а ежели после праздника, то и церковь у него набекрень встанет. Он, как мост тот ставил, два бревна, поди, припрятал. Сказывают, к бане себе уволок. Хотя баня у него и без того была справная, на всю округу. Правда, потом она сгорела, да то уж от невесткиной глупости: та самовар в сенцах запалила, а сама за порог, к соседке — выведать, правда ли, что у дьячка корова двойню принесла. Корова, между прочим, не у дьячка была, а у тестя его, да и не двойню вовсе, это все Лушка выдумала, такая девка языкастая! Ну да это к слову. А мост, значит, оттого узкий и сделался. О прошлом годе с него кузнец Аким сверзился. Но тот, надо сказать, был выпимши, шел от кумы Марфы, а у той наливка крепкая, аж в пятки шибает. Это ее зять сказывал…       Иван Сергеевич переступил на месте.       — … А зять-то у нее, между прочим, не тот, что из нашего села, а по первой дочери, которая в Спасское вышла…       Тургенев почувствовал легкое головокружение и поморщился.       — …а в Спасском том мельник был, такой пройдоха, что…       «Экий ты, братец, словоохотливый, — подумал он, глядя на дыру в штанине. — Угореть от тебя можно».       — Тебя как кличут? — успел спросить он, когда мужик затих на секунду, чтоб набрать в грудь воздуху.       — Герасимом, барин! — радостно доложил мужик.       «Угу, угу…» — подумал Тургенев, потирая ноющий висок.