Глава 6. Не бей лопатой по голове крота, если он забыл вырытый тоннель.

Вечер накрывал Кабуки-чо, как старая, засаленная простыня — нехотя, углами, оставляя щели, в которые еще сочился тусклый свет. Гинтоки вышел на улицу, седзи с грохотом захлопнулось, придверный колокольчик лавки прощально звякнул. Звук отдался перезвоном прямо по мозгам, застряв где-то между полушарий, как заноза, которую не выковырять. Солнце уже склонилось за горизонт, окрасив крыши в грязно-оранжевый. Вечерняя успокаивающая прохлада и цвет запекшейся крови в небе в данный момент ни хрена не расслабляли. Наоборот, только наращивали уровень тревоги до размеров его седины в голове. Кагура не вернулась домой со вчерашнего обеда. Она не появилась ни вечером, ни ночью, ни утром, ни даже в сегодняшний обед. Целые сутки отсутствия в радиусе его зрения рыжей макушки и белой мохнатой морды. Садахару, видимо, ушел с ней. Ну либо она не успела слезть с его спины, и он умчался за кошкой в соседний регион. Хотелось очень верить во второе. Потому что первое означало, что они оба — и эта дурында, и ее мохнатый придурок — где-то там, в темноте неизвестности. — Нет, она сегодня не покупала данго, — пожимал плечами пожилой торговец, в его глазах плескалось равнодушие к чужой потерявшейся девчонке. Руки его, в мучной пыли, продолжали автоматически лепить рисовые шарики. И на каждый новый вопрос к людям в её привычных местах прогулки — сплошные «не знаю», «не видели». Цукуё не видела, Отаэ не видела, к Сое она бы не сунулась так просто, но даже там по словам Нобуме ни слуху ни духу. Сплошная неизвестность, куда она запропастилась. Кагура не была эгоистичной к переживаниям её близких, она никогда не уходила, не предупредив Гинтоки или Шинпачи. Так и окружение было слишком известным и на громком виду, чтобы не знать местонахождение. Это был закон, неписаный, но железобетонный: свои знают, где свои. А тут полный пробел и нарушение. Гинтоки плюхнулся на скамейку, прожигая взглядом какую-то идиотскую рекламу сока. В душе разрасталось корнями мерзкое переживание — скользкое, холодное, оно ползло по венам, сворачивая кровь, заставляя сердце биться где-то в горле, перекрывая дыхание. Хотя глупость. Кагура сильная, даже возможно неглупая, она в состоянии залезть на самое дно выгребной ямы и суметь выбраться относительно целой и чистой. Гинтоки хотелось искренне верить, что эту несносную девчонку не затащило в какую-то опасную передрягу. Что хотя бы они как обычно вовремя успеют на подмогу. Но внутри, там, где обычно восседали цинизм и пофигизм, сейчас приютился кто-то другой — тот, кто помнил, как легко можно потерять тех, кто дорог. Помнил, что мир не прощает беспечности, даже самым сильным людям. — Гин-сан, нужно идти в Шинсенгуми, — голос Шинпачи дрогнул, то ли от холода, то ли от того, что он битый час бегал по улицам, расспрашивая каждую дворовую кошку. Он стоял, тяжело дыша, с покрасневшим от ветра лицом и съехавшими набок очками. В его глазах, за линзами, плескалось то же самое, что и у Гинтоки — страх, приправленный бессилием, и надежда, которая уже начинала припахивать гнильцой, как фрукт, пролежавший на солнце слишком долго. Гинтоки недовольно взъерошил волосы, грубые подушечки пальцев соскользнули на шею, сжимаясь на загривке, массируя затекшие мышцы, которые ныли от постоянного напряжения. Он смотрел куда-то в сторону, на вывеску лавки с моти, которая уже закрывалась, и думал о том, что этот день — лишнее доказательство того, что все хорошее когда-нибудь кончается. — Ну конечно, последний кого осталось спросить — этот суженый-ряженый садист, — он выплевывал слова, стараясь, чтобы до собственных ушей не дошли, но они все равно долбили по барабанным перепонкам, отдаваясь кипящей злобой. — И что мне спросить его, Шинпачи-кун? Не ночевала ли случаем наша девочка у него? Голос сорвался на последней фразе. Потому что эта мысль, что Кагура могла быть у Сого, была одновременно и успокаивающей, и убийственной. С одной стороны, если она у него — значит, жива, цела, под присмотром этого белобрысого волчары, который, как ни крути, за нее глотки разорвет. С другой — значит, она выбрала его. Не Йорозую, а этого придурка с красными глазами и вечной ухмылкой. Шинпачи приложил руку ко лбу, устало выдыхая, взывая ко всем высшим и невысшим силам даровать ему толику терпения. Он стоял, понурив плечи. — Может, хотя бы сейчас выключите ревность? — голос Шинпачи звучал глухо, почти умоляюще. — Хотя бы до момента, пока мы не нашли Кагуру-чан. Пожалуйста, Гин-сан, просто пойдем и спросим. Если она не у него — значит, он тоже будет ее искать. Гинтоки поднялся со скамейки, чувствуя, как затекли ноги, как противно ноет поясница — возраст, твою мать, не щадит никого, даже бывших демонов. Он посмотрел на Шинпачи, на его осунувшееся лицо, на руки, сжимающие край кимоно так, что костяшки побелели, и кивнул. Коротко, резко, без лишних слов. — Пошли. Они пошли по вечерним улицам Кабуки-чо, мимо закрывающихся лавок и открывающихся баров, мимо пьяных самураев и деловитых торговок, мимо всего того, что составляло обычную жизнь этого безумного квартала. Воздух тяжелел, наливался сумерками, впитывая запахи жареного мяса из открытых окон, дешевых духов прогуливающихся девиц и выхлопных газов редких автомобилей. Где-то лаяла собака, где-то ссорилась парочка, где-то смеялись пьяные. Шинсенгуми встретило их привычным гулом и запахом — табак, пот, полированное дерево, металл. В коридоре орал Хиджиката, новобранцы бегали, звякая оружием. Гинтоки шел, не разбирая дороги, грозно топал, словно на смертельную решающую битву. Хотя, наверное, ощущение битв не были такими изматывающими нервы. Шинпачи едва поспевал за ним, переходя на бег. Сого сидел на подоконнике в коридоре, привалившись спиной к косяку, и медленно листал какой-то журнал. Нога, согнутая в колене, болталась в воздухе, носок сапога описывал ленивые полукруги. Увидев Гинтоки, он приподнял бровь — ровно настолько, чтобы обозначить удивление, не больше. Гинтоки бросился в глаза слегка заёбанный вид этого паршивца. Серые глубокие мешки под глазами, выражающими уж слишком натянутое спокойствие. Он был бледнее обычного, как человек, которого тошнит уже несколько часов подряд, но он упрямо делает вид, что все в порядке. Да и журнал у идиота был верх ногами. — О, данна собственной персоной, — протянул он, не меняя позы. — Какими судьбами? Хиджиката-сан в своем кабинете, если Вы за ним. Хотя выглядите так, будто не за майонезным маньяком пришли. Что стряслось? Квантовый скачок цен на джамп? Гинтоки остановился напротив, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Он смотрел на этого развалившегося наглого типа и чувствовал, как внутри закипает знакомая ярость — привычная, почти родная. Но сегодня к ней примешивалось что-то другое. То, от чего перехватывало горло. — Кагура у тебя? — спросил он без предисловий. Сого замер. Журнал перестал шелестеть страницами. Нога перестала болтаться в воздухе. В красных глазах мелькнула секундная животная паника, заставляющая Гинтоки искренне удивиться. — Чайна? — переспросил Сого, и голос снова утонул в бесстрастии. Дерганном и кривом, как порванный лист бумаги. — Нет. С чего вы взяли, что она у меня? В мужской казарме особо не уединишься. Шинпачи, стоявший за спиной Гинтоки, сглотнул, чувствуя, как атмосфера в коридоре становится гуще, тяжелее, будто перед грозой. — Она пропала, — сказал он тихо. — Со вчерашнего дня, не ночевала дома, никто ее не видел. Мы обошли всех — Цукуё, Отаэ, даже к Сое ходили, но там Нобуме ничего не знает. Сого молчал ровно три секунды. За эти три секунды Гинтоки успел увидеть то, чего не видел никогда — как с лица этого белобрысого ублюдка сползает маска ленивого похуизма, обнажая что-то острое, затравленное, напуганное. Красные глаза расширились, зрачок дрогнул, пальцы, державшие журнал, сжались так, что глянцевая бумага жалобно хрустнула, пошла мятыми складками. Кадык дернулся, когда он сглотнул — судорожно, будто в горле застрял ком размером с кулак. — С каких это пор? — голос Сого сел, стал низким шепотом, от которого волосы дыбом вставали. — Со вчерашнего обеда, — Шинпачи шагнул вперед, вставая рядом с Гинтоки. — Мы думали... ну, мало ли, может, она с вами или с кем-то из знакомых. Сого спрыгнул с подоконника — резко, без своей обычной ленивой грации. Журнал упал на пол, раскрывшись мятыми страницами, но он даже не посмотрел в его сторону. — Садахару? — спросил он коротко, глядя куда-то сквозь Гинтоки, в стену, в коридор. — Тоже нет, — Гинтоки покачал головой, чувствуя, как внутри отпускает одна тревога и тут же приходит другая. Кагура не у Сого. Значит, она вообще неизвестно где. — Пес с ней, видимо, увязался. Но его бы кто-то заметил — туша здоровая, белая, не спрячешь. В коридоре повисла тишина, которую нарушал только далекий гул голосов и топот сапог. Гинтоки смотрел на Сого и видел, как тот медленно, с усилием, будто через боль, возвращает на лицо привычное выражение — насмешливое, почти сонное. Чертова способность Гинтоки считывать чужие эмоции сейчас не шла на пользу. Под этой напяленной маской он видел дрожь в пальцах, которые Сого спрятал в карманы. Судорогу, пробежавшую по скулам, то, как дернулся уголок рта, когда он попытался улыбнуться. — Ну, Чайна у нас девочка взрослая, — Сого пожал плечами, но жест вышел дерганым, неестественным. — Может, просто загуляла с подружками, напилась саке и дрыхнет где-нибудь в канаве. С нее станется. Или нашла себе более интересную компанию и забыла предупредить. В конце концов, она не обязана перед вами отчитываться. Гинтоки дернулся, собираясь рявкнуть что-то в ответ, но в этот момент раздался топот — тяжелый, быстрый. — Сого! — Хиджиката вылетел из-за угла, чуть не сбив с ног какого-то бедолагу, который вовремя не увернулся. В руках он сжимал лист бумаги, исписанный иероглифами, и вид у него был такой, будто ему только что сообщили о новом вторжении аманто. — Сого, мать твою, где тебя носит?! У меня тут поручение от самой принцессы Сое, а ты прохлаждаешься! Он подлетел к ним, размахивая бумагой, и только тут заметил Гинтоки с Шинпачи. На секунду завис, но потом махнул рукой — некогда, потом разберемся. — Короче, слушай сюда, — Хиджиката ткнул пальцем в документ, тяжело дыша после бега. — Принцесса Сое лично просила поднять всех, кого можно. Ей какой-то левый человек сказал... — он заглянул в бумагу, потом на Шинпачи и Гинтоки, щурясь, — А ну понятно. Тогда тебе уже сообщили «левые» люди, что эта рыжая идиотка пропала. — Она не идиотка, — Сого рыкнул быстрее, чем успел подумать. Хиджиката удивленно замер, вторгаться в новый спектр бреда шизофрении Сого ему не хотелось абсолютно. Но фраза вырвалась с такой звериной, собственнической интонацией, что стало немного некомфортно, хотя он считал, что привык ко всем закидонам этого мальчишки. Он перевел взгляд на вновь протяжно вздохнувшего Шинпачи и скривившего в отвращении лицо Гинтоки, и в этом взгляде читалось: «Ваш псих, разбирайтесь сами». Они обошли все — от фешенебельных чайных домиков, где пахло дорогим чаем и благовониями, до самых задрипанных забегаловок, где пахло так, что у неподготовленного человека могла случиться остановка дыхания. Смесь прокисшего саке, дешевой еды и немытых тел въедалась в ноздри, оседала на языке горечью, от которой хотелось плеваться. Спрашивали каждого — торговцев, сворачивающих лотки, прохожих, спешащих по домам, нищих, греющихся у мусорных баков, пьяниц, выползающих из баров. Даже бродячих собак, которые шарахались от вооруженных людей в форме и поджимали хвосты, скаля зубы в беззлобном рычании. Час сменялся часом. Солнце окончательно село, и город накрыла ночь — липкая, душная, полная теней и шорохов, полная звуков, которые в темноте кажутся угрожающими. Фонари зажглись не везде, и в темных переулках приходилось работать вслепую, полагаясь только на чутье и редкие крики патрульных, перекликающихся в ночи. Голоса звучали глухо, терялись в лабиринтах улочек, и каждый раз, когда очередной крик «Никого!» разносился над крышами, у Гинтоки внутри что-то обрывалось. — Нигде нет, капитан, — докладывал запыхавшийся боец, вытирая пот со лба, и в его глазах плескалась усталость и разочарование. — Опросили всех, кого могли. Никто ничего не видел. Как сквозь землю провалились. Они искали до полуночи. Облазили каждый угол, каждый закоулок, каждую дыру, куда могла забиться кошка, не то, что человек с собакой. Поднимали на ноги всех, кого могли, стучались в каждую дверь, заглядывали в каждое окно, пугая мирных жителей и получая в ответ ругань и проклятия. Но Кабуки-чо молчало. Квартал, который знал всё и всех, вдруг потерял дар речи, будто язык проглотил. Кагуру так и не нашли.