Глава 9. Даже ради базовых потребностей можно переступить через себя.

Гинтоки искренне считал, что за свою безумную и абсурдную жизнь видывал многое. Ёкаев, пришедших за какой-нибудь очередной хренью в Йорозую. Богов с чужих планет, решивших произвести смену гениталий у мужчин и женщин ради морального эксперимента. Мигрировавших инопланетян, черт возьми, одну из которых он даже поселил под собственной крышей дома. А теперь уже крыша его черепа грозилась покинуть положенное место с протяжным свистом, улетая в рассветные сумерки, как воздушный шарик, из которого выпустили весь гелий. Выматывающий вечер, затем ночь в ожидании рыжей дуры. Затем еще целые день и ночь в изнуряющем переживании и поисках, от которых ищейки нервно перебирали бы лапами, молясь скорее откинуть хвосты. Но Гинтоки и Шинпачи не могли — у них совесть и привязанность, как петля, тащили дальше, мотивируя не останавливаться. И не зря. Еще не сжигающие, но ослепляющие лучи раннего утреннего солнца нагло пробирались в окно. Ни у кого из присутствующих не было физических сил элементарно встать и задвинуть шторы, поэтому каждый гордо жмурил зенки, и без того скошенные в щелочки от бессонницы и усталости. Пар от чая в нетронутых чашках вился вверх, подсвеченный солнцем. Кролик недовольно задергал носом, когда грубая ладонь Гинтоки сильно мазнула по голове, оттягивая глаза назад. Коготки лапок вцепились в бедро, заставляя дернуться от неожиданной боли. — Ай! Ты что творишь, мохнатая?! – он визгливо запричитал, но кролика не сбросил. — Гин-сан, поласковее с ней, Вы ей всю шерсть выдерете такими поглаживаниями, — Шинпачи успокаивающе приободрил, ставя теперь блюдце с нарезанной морковкой на диван. Гинтоки искренне удивлялся ему. Откуда у очкастого было столько нерастраченной энергии? Или это настолько непоколебимые нормы приличия, толкающие в шесть утра заваривать чай и резать морковку? Минато расположился на противоположном диване, скользя взглядом по обстановке Йорозуи с любопытством антрополога, изучающего жизнь аборигенов. Сого, сидевший рядом, смотрел только на рыжий комок шерсти с длинными ушами. На его лице застыло выражение — смесь отупения, неверия и звенящей пустоты, которая наступает, когда мозг просто отказывается переваривать реальность из-за ее глобальной бредовости. — Данна, — сказал он тихо, будто разговаривал с тяжелобольным стариком, у которого диагностировали деменцию в последней стадии. — Вы не могли бы мне объяснить еще раз… — сделал паузу, сглотнул, — …почему на Ваших коленях сидит кролик, который иногда поглядывает на меня так, будто хочет то ли убить, то ли обоссать? И самое главное — почему Вы считаете её Чайной? Гинтоки дернулся, бегло выбирая — дать волю бешенству и объяснить ситуацию максимально доходчиво через вышвыривание пинком за дверь, или как маленькому тупому ребенку разжевать произошедшее. Третий раз за это осточертевшее утро. — Окита-кун, последний раз повторяю, только из уважения к возможностям цепных псов бакуфу, — Гинтоки натужно улыбнулся, нижнее веко предательски подпрыгнуло, — Садахару, еле дышащий, час назад прибежал в Йорозую. Был перемазан в чужой крови, а в пасти галантно держал это чудо, которое я вначале принял за его пойманный завтрак, — он снова провел ладонью по голове кролика, увлеченно пожирающего морковь, — На мой вопрос, где Кагура, умный и преданный пес — выплюнул тушку и радостно затявкал. Сого молчал, безотрывно наблюдая, как пушистые щеки методично пережевывают кусочек за кусочком. Он виртуозно игнорировал ожидающего Гинтоки, держащегося на честной силе самурайского духа, чтобы не наорать и не вмазать паршивцу в форме. Потому что повторить снова: «И Вам достаточно гавканья собаки для вывода? А если он на тапок залает, Вы тоже его за Чайну примете?» – было лишним, это и так впечаталось в вымотанное выражение лица, застывшее на Сого мертвой маской. Шинпачи шумно выдохнул, потирая переносицу под очками. Пальцы оставили красные следы на коже — тер он с такой силой, будто пытался стереть себя, а вместе с ним и реальность, в которой они все оказались. — Окита-сан, давайте честно. Вы часто видели рыжих кроликов с синими глазами? Или Вы думаете, что Садахару смог бы сейчас спокойно лежать рядом, не скуля от отсутствия Кагуры-чан? — он едва заметно нахмурился, уже сам уставая доказывать очевидное, — Нюх и верность Садахару – слишком весомые доказательства против скептицизма. Кролик — рыжий, лохматый, с огромными синими глазищами, словно поняв, что разговор о нем, оторвался от своей трапезы. Он встретился взглядом с Сого, пристально играя с ним в гляделки. А потом взял и показательно отвернулся, махнув пушистой задницей, продолжая уничтожать морковку с удвоенным рвением. Брови Сого поползли вверх в изумлении от животного поведения. Однако внутри было абсолютно пустынно и глухо. Тот катарсис, пережитый им пару часов назад в квартире Саюри, выжег все эмоции основательно и без уточнения, когда будет последующее возобновление. В данный момент осталась только сухая степь, по которой ветер гонял перекати-поле, и желание вырубиться в любую секунду. — Понятно, — сказал он наконец все тем же равнодушным голосом. — Значит, Чайна теперь кролик. Сого медленно подпер подбородок рукой, облокотившись о диван. Он сидел так, прикрыв глаза, не двигаясь, еле дыша. В голове ворочались ошметки мыслей, никак не желая складываться между собой. Кроме того, что мир навернул кульбит, как солнышко на детской качели, выронив Сого самым пакостным образом без предупреждения. Оставив сидеть в грязной форме, с мешками под глазами и с ощущением, что его мозг только что выжали, как старую тряпку, и повесили сушиться на веревку. — Что тебе «понятно», садист поганый?! Надо теперь вместе понимать, как делать ее снова прямоходящим существом, любящим мясо, а не сырые овощи! – Гинтоки, видя его реакцию, хотел швырнуть в него свой боккэн. — Невероятно, — вдруг подал осипший голос Минато, до этого молча наблюдавший за происходящим, — Это прям скверная шутка! Ято в форме кролика. Не волка, не медведя, не какого-нибудь тигра-людоеда, а маленького пушистого кролика, у которого, кстати, сердце слабое. Они могут умереть даже от резкого шума. Сого приподнял веки, метнув предупреждающий взгляд. Минато усмехнулся, покачав головой, приподнимая сухие руки в примирительном жесте. — Окита-кун, — Гинтоки тихо спросил. — А это еще что за хмырь с тобой притащился? Я вроде звал только тебя… — он кивнул на Минато, — А не половину налогопожирателей, как болтливых зрителей в кино. Сого только лениво махнул ладонью в сторону Минато, закрывая глаза, ясно показывая масштаб достигнутого вселенского похуизма. — Это из-за него, данна, — он устало выдохнул, — Выходит, этот цирк с зоопарком на выезде и начался. Чайна пропала из-за его больной фантазии. Решил, понимаешь, поэкспериментировать, посмотреть, как я отреагирую, если она исчезнет. Подослал свою подружку, та разыграла спектакль, заманила Чайну к себе, телефон отключила… А потом у подружки этой случились какие-то свои проблемы с какими-то людьми. И вместо милой ночевки вышел шухер на весь город, мой недосып в пару суток и тупой кролик на Вашем диване. Шинпачи в удивлении раскрыл рот, не понимая, как отреагировать. Челюсть отвисла, очки сползли на нос, и он даже не поправил их — просто сидел, уставившись на Минато круглыми глазами, в которых читался весь спектр эмоций от шока до едва сдерживаемого желания вмазать этому типу. Гинтоки слушал молча. Рука, лежавшая на рыжей шерстке кролика, замерла. Пальцы перестали гладить, только лежали, тяжелые и неподвижные, на маленьком тельце, которое лизало лапку, сосредоточенно вычищая мордочку. Маленький розовый язычок методично проходился по пушистой шерстке, уши то поднимались, то опускались, прислушиваясь к возникшей тишине. Он рассматривал Минато. Тощего, бледного типа с черными глазами и лисьей мордой, который сидел на его диване, в его доме, пил его чай и имел наглость комментировать произошедшее, как дешевый телевизионный обозреватель. Тип, из-за которого вечно ухмыляющийся белобрысый ублюдок сейчас сидел с лицом человека, пережившего клиническую смерть и вернувшегося по врачебной ошибке обратно на этот свет издеваться над людьми. Тип, из-за которого Гинтоки и Шинпачи не спали, не жрали, не пили и гоняли по ночам, как последние психи, в компании полицейских. Гинтоки аккуратно, почти нежно, переложил кролика на колени Шинпачи. Рыжий комок недовольно фыркнул, но быстро уткнулся в ладонь, получая очередную порцию ласки. — Шинпачи-кун, — голос Гинтоки был ровным, спокойным, — подержи-ка нашу девочку. И сделай вид, что ты меня сдерживал. Шинпачи побледнел, мигом считав интонацию. — Гин-сан, Вы что… Гинтоки поднялся с дивана, слыша, как хрустнули колени, как заныла поясница, как все тело вопило от усталости. Но внутри разгоралось знакомое, привычное и ужасно настойчивое чувство, заставляющее усталость испуганно отступить на второй план. Минато, кажется, только сейчас понял, что происходит. Улыбка сползла с его лица, оставляя вместо себя настороженное выражение. Он дернулся, пытаясь встать. Но Сого, сидевший рядом, не открывая глаз, положил ладонь ему на плечо — давяще, фиксируя на месте. — Сиди, — сказал Сого все тем же безразличным голосом. — Ты хотел посмотреть, как я реагирую, теперь в качестве акции держи реакцию данны. Аукцион невиданной щедрости. — Окита-сан! — Минато дернулся, но хватка Сого была железной, несмотря на все его изнеможение. — Я же не специально! Ну специально, но не в таком ключе… — А никто тебя и не обвиняет в случившемся, — Сого даже не повысил голос, тихо хмыкнув. — Данна, можете начинать. Гинтоки подошел. Остановился прямо перед Минато, загораживая собой весь солнечный свет своей нагроможденной тенью. Сверху вниз холодно смотрел на затянувшиеся в больном волнении черные глаза. На тонкую шею, на которой уже сиял неаккуратный порез от катаны Сого. — Значит, эксперимент, — Гинтоки повторил шепотом для самого себя. Удар вышел сочный, с вложением всеобщей усталости, злости и пережитого страха. Кулак впечатался в скулу Минато с глухим мокрым звуком, от которого Шинпачи зажмурился и отвернулся к стене, прижимая кролика к груди. Сого отпустил его вовремя, поэтому Минато отлетел в угол дивана, с грохотом врезавшись затылком в деревянный подлокотник. Изо рта брызнула кровь — видимо, неудачно прикусил щеку. Он рвано выдохнул, хватаясь руками за лицо, мыча что-то нечленораздельное. — Держи награду, — Гинтоки потер ушибленные костяшки, разглядывая краснеющую кожу, — За рвение к экспериментам, — он кивнул на кролика, который с интересом приподнял уши, прислушиваясь к шуму, — В возвращении ее обратно ты будешь участвовать. И не дай Бог не получится – тебе лучше не проверять, насколько моя фантазия богаче фантазии вашего садиста. Минато сидел, прижимая ладонь к разбитой губе, гематома на щеке уже ярко наливалась, распухая на глазах. Ему не сломали скуловую кость, что можно было считать великой жалостью и поблажкой. Всего лишь профилактика для будущих оплошностей – думать двести раз, четче предугадывая последствия в случае форс-мажора. Кровь капала с подбородка на белую рубашку, впитываясь в ткань, оставляя на ней некрасивые, рваные разводы. — П-понял, — прошепелявил он сквозь разбитые губы, сглатывая кровь. Кадык дернулся, когда он с усилием проглотил соленую, теплую жижу. — Я понял, Саката-сан. Сого, сидевший до этого с абсолютно каменным лицом, вдруг дернулся. Плечи его затряслись. Из горла вырвался хриплый звук, похожий то ли на кашель, то ли на всхлип. А потом он заливисто и громко засмеялся. Он откинулся на спинку дивана, хохоча, как от самой лучшей услышанной истории ракуго. — Ты как тенгу, которому нос отрезали! — Сого тыкал пальцем в Минато, давясь смехом. Он согнулся пополам, хватаясь за живот. Гинтоки с нескрываемым ужасом осознал, что хохочущий садист на его диване в шесть утра – худшее сочетание для восприятия. Хуже, чем похмелье после дешевого саке, хуже, чем встреча с кредиторами, хуже, чем внезапное появление бывших клиентов с претензиями. Он плюнул, думая, что, кажется, у всех окончательно полетел мозг, сорвался с катушек и укатился под диван. — Вообще-то мне больно, Окита-сан, — Минато взял протянутую Шинпачи салфетку, прижимая к губе. — Вообще-то мне похуй, Нагаи, — он переводил дыхание, утирая скопившиеся слезы. Щеки его покраснели от смеха, глаза блестели. --- Сого обрадовал Хиджикату ранним звонком, оглашая весть о том, что поручение принцессы Сое фактически выполнено — пропажа найдена. Но с маленькими огрехами, которые он уточнит после обеда, а может вечером, а может завтра. Ну в общем, когда выспится, как мертвая скотина, тогда и сообщит. Сонные причитания и ворчания замкома ему было неинтересно слушать, поэтому он быстро выключил телефон, даже не заводя будильник. — Окита-сан, а почему Вы меня не отпросили с работы? — Минато чуть обиженно приложил ладони к груди. — А потому что у меня отгул, а у тебя прогул, — Сого довольно хмыкнул, удобнее устраиваясь в футоне, — Поздравляю с дебютным выговором на новой работе. Шинпачи, понимая, что все вакантные места для сна заняли новоприбывшие гости, ушел спать к себе домой. Минато нарочно уложили на самый затюканный и неудобный диван, на котором теперь виднелась парочка засохших капель его крови. Сого, судя по недовольной роже Гинтоки, пристроился на футоне рыжей дуры. Тот, скрепя сердцем, достал из её шкафа матрас с одеялом и, швырнув на пол в гостиной, забубнил что-то ворчливо под нос: «Даже в кровать ее пробрался, урод». Ну отчасти он был согласен. Такой концентрации её запаха он в жизни не чувствовал. Запах — легкий, едва уловимый, но въевшийся в каждую нитку постельного белья — оказался совсем не тем, что можно было ожидать от дикарки. Не потом, не уличной пылью, не чем-то резким или неприятным. Напротив, это было что-то нежное, почти незаметное — цветочный аромат, смешанный с чем-то мягким, напоминающим сухие лепестки в деревянной шкатулке. Если бы не дикая усталость, Сого, возможно, испытал бы настоящую неловкость — словно залез в её шкаф, в её личное пространство, куда его никто не приглашал. Но вся энергия из резерва была потрачена на то, чтобы переодеться в задрипанную юкату Гинтоки и уложить голову на подушку. Он провалился в сон мгновенно, даже не успев додумать мысль о том, как странно пахнут чужие вещи. Спал он на удивление спокойно. Просто ровное, глубокое посапывание, полное отключение от реальности. Руки раскинулись в стороны, одна на татами, вторая небрежно брошена поперек подушки. Грудь мерно вздымалась, лицо расслабилось, разгладились даже те морщинки напряжения, что въелись за последние дни. Гинтоки чувствовал себя так, будто ему семь лет, и он только что получил в подарок самого лучшего питомца во всей вселенной. Кролик лежал у него на груди — тёплый, пушистый, доверчиво сопящий во сне. Лапки поджаты, уши разметались по сторонам, маленький носик подёргивался, когда Гинтоки гладил рыжую шерсть. Потрясающая идиллия, ужасно контрастирующая с недавно пережитым ужасом. — Моя девочка, — шептал Гинтоки в темноту, поглаживая кролика по спинке. — Все будет хорошо, я в обиду не дам. Кролик довольно жмурился, принимая ласку как должное. Ворчащий беловолосый самурай в её личном списке надежных людей пока занимал почетное лидирующее место. Гинтоки еще немного понежился в этом животном счастье, а потом вырубился, едва закрыв веки. И захрапел. Кролик дёрнулся, когда первый раскатистый звук сотряс тишину комнаты. Поднял голову, уши приподнялись в непонимании. Что это было? Гинтоки храпел. Не просто посапывал, не просто всхрапывал во сне — храпел, как лесопилка, как старый трактор, как демон, которого заперли в грудной клетке и теперь он пытается выбраться через нос. Звук то нарастал, достигая крещендо, то спадал до угрожающего урчания, то снова взлетал до таких высот, что стёкла, кажется, начинали жалобно вибрировать. Кролик посмотрел на Гинтоки. Гинтоки спал с таким блаженным лицом, будто не он только что издавал звуки, способные разбудить мёртвых. Рот приоткрыт, слюна стекает по подбородку, одна рука всё ещё лежит на кролике, прижимая к груди. Кролик пошевелился, пытаясь высвободиться. Рука Гинтоки сжалась крепче. И тут добавился запах. Футон Гинтоки пах — не то чтобы плохо, но весьма настойчиво. Потом, старым журналом «Джамп», который он читал пожизненно, и чем-то ещё, неуловимым, но настолько родным и одновременно чужеродным для кроличьего носа, что маленькое тельце передёрнуло. Хрупкая животная душа не выдержала. Кролик дёрнулся сильнее, вывернулся из-под тяжёлой ладони Гинтоки. Соскользнул с груди на футон, с футона — на пол. Приземлился на все четыре лапки, потряс ушами и замер, прислушиваясь к размеренному, неугомонному храпу. Кролик посмотрел на седзи. Они были чуть приоткрыты — лаз, достаточный, чтобы просочиться. Рыжая тушка метнулась к выходу. Лапки прыгали по татами почти бесшумно — лёгкое шуршание, не громче мышиного. Кролик просочился в щель, выскользнул в коридор и замер, оценивая обстановку. В коридоре было темно, тихо и пахло... собакой. Садахару лежал поперёк коридора, заняв своим телом всё пространство от стены до стены. Громадная белая туша мерно вздымалась и опускалась. Пёс посапывал во сне — не так громко, как Гинтоки, но достаточно, чтобы создать фоновый шум. Кролик посмотрел на него, оценил как лежанку. И отверг. Садахару был тёплым, это да. Но, во-первых, спал он беспокойно — лапы дёргались, хвост подрагивал, видимо, снилась охота на чаек. Во-вторых, от него тоже пахло — собакой, улицей и чем-то ещё, что идентифицировалось как «опасность». И в-третьих, залезать на эту тушу пришлось бы через голову, а голова Садахару была повёрнута прямо к нему, и пасть была чуть приоткрыта, демонстрируя внушительные клыки. Нет уж, спасибо. Как-нибудь в другой раз. Кролик обогнул пса по самому краю — там, где оставался узкий проход между его задними лапами и стеной. Протиснулся, чуть не задев пушистым хвостом собачий нос, и двинулся дальше по коридору. Комната, где спали Сого на полу и Минато на диване, была последней. Кролик замер перед чуть приоткрытой дверью, принюхиваясь. Из-за седзи тянулась тонкая струйка запаха — вначале ударил горький табак и кровь. Но сквозь него пробивался легкий, едва уловимый аромат мыла, древесной коры — ненавязчивый, как ветер после дождя. Кролик постоял, шевеля носом, втягивая этот запах, и почему-то решил, что там безопасно. Как минимум нет содрогающего чувствительные уши шума и клыков. Он толкнул дверь мордочкой — седзи поддалось легко, с тихим шорохом. Кролик просочился внутрь. Был слабый полумрак, шторы плотно закрыты, свет с улицы проникал, но все его игнорировали. Минато тыкался носом и лбом в обивку дивана, стараясь лишний раз не дергаться, чтобы не задеть расцветший фингал и треснутую губу. Кролик гордо махнул мордой, не акцентируя внимание на этом пропахшем табаком человеке. В личном списке надежных людей он не вручил бы ему даже последнее место. Дальше на футоне лежал человек, спавший как убитый, не издающий лишних звуков. Кролик подошёл ближе, забрался на футон, прошёл вдоль тела, изучая. Остановился у головы. Русые волосы Сого разметались по подушке, в полумраке они казались еще более светлыми. Кролик склонил голову набок, разглядывая эту копну. Она выглядела... заманчиво. Очень похоже на сено. Кролик потянулся носом, понюхал прядь. Пахло всё тем же — мылом, чистотой, в целом источая низкую опасность и отсутствие угрозы. Просто тёплый, спящий человек с очень удобной на вид причёской. И тут любопытство одержало верх, и он не удержался. Кролик аккуратно взял зубами прядь волос возле самого виска Сого и легонько пожевал. На пробу. Вдруг это действительно сено? Вкус оказался странным — не травяным, просто безвкусным и не жующимся. Кролик пожевал еще немного, задумчиво перебирая зубами русые прядки, и даже чуть потянул на себя, проверяя на прочность. Сого дёрнулся. Сознание возвращалось медленно, сквозь ватную пелену сна. Что-то тянуло за волосы. Кто-то жевал его голову. Мозг, еще не проснувшийся, пытался классифицировать угрозу: бандиты? Садахару? Мыши в штабе Шинсенгуми? Он промычал, не открывая глаз, и попытался отмахнуться рукой. Ладонь шлёпнула по пустому месту рядом с подушкой, пытаясь найти ножны. Не получилось. Кролик не отстал. Он только отодвинул голову, уворачиваясь от слепого взмаха, и снова потянулся к волосам — теперь к другой пряди, та была длиннее и пушистее. Сого нахмурился во сне. Веки дрогнули, но не открылись, слепленные как на суперклей. — Отстань… Скормлю… — он пытался сформулировать что-то разумное в слова, но разум был в отключке. Кролик замер на секунду, услышав приятное слово, но дальше последовало только мерное сопение. Люди часто бормочут во сне всякую ерунду. А волосы — вот они, тут, такие манящие. Он снова потянулся пожевать. Сого вздохнул, сдаваясь. Принимая фатальное поражение от наглости, которая, кажется, была главным критерием в доказательстве, что рыжих реально немного в его окружении. Они только форму могут поменять. Одна рука медленно поднялась и накрыла кролика. Ладонь легла на пушистую спинку, прижимая маленькое тельце к подушке, прямо рядом со своей головой. — Ну спи…— пробормотал он хрипло, едва не канюча. Кролик шокированно застыл. Шерсть на загривке чуть приподнялась от неожиданности, но потом он расслабился. Вздохнул, сворачиваясь клубочком прямо у виска Сого. Уши прижались к спине, нос уткнулся в подушку. Рядом с этим человеком было неплохо, с выбором места в своем списке он определится попозже, а пока понаблюдает. В комнате наконец воцарилась долгожданная плотная тишина. Где-то за стеной всё ещё утробно храпел Гинтоки, в коридоре посапывал Садахару, на неудобном диване ворочался Минато с разбитой губой. Сого сквозь тяжелый сон нащупал пальцами край одеяла и натянул его повыше, прикрывая себя и неожиданного гостя. Получилось криво, но кролик оказался укрыт и не топорщился в попытках сожрать его волосы.