Глава 12. Зелёная чума убивает незаметно за сезон.

Медленное размеренное покачивание и плеск воды разбудили Сого. Он не спеша разлепил веки. Раскидистые кроны гинкго тихо шуршали своими веерными листьями. Сквозь них пробивались разводы бледно-голубого неба. Выглядело так, словно ворох желто-зеленых бабочек облепил ветви и сейчас не может решиться — взлететь, оставив только голые палки, или задержаться, понапрасну трепеща крыльями. Ведь все равно сдохнут через пару недель. Журчание рассеченной воды приятно звучало в ушах, землистый запах перемешивался со сладковато-гнилостным. Сого еще не видел, но догадывался, что, вероятно, рядом всё поросло тиной и водными цветами, заставив воду слегка зацвести, стать мутной и зеленоватой. Его собственная ночная юката даже не старалась пытаться согреть. По коже бежали мурашки от влажной прохлады, пробирающей до костей, заставляющей мышцы напрягаться в бессознательной попытке сохранить хоть каплю тепла. Он закинул руки под макушку, всматриваясь в очередное проявление прекрасной скоротечности, игнорируя сырую твердую древесину под своей спиной. Веки невольно прикрылись. — Мне скучно, не засыпай опять, — недовольный голос рядом позвал его. Наглость, уже настолько отшлифованная до идеала в интонации, что Сого невольно дернул уголком губ. Он чуть приподнял голову, переводя взгляд с ажурного неба на нахмуренную морду Кагуры. Она привычно сидела в позе лотоса возле его голых ступней. Точно такая же, какой нахально без его разрешения впечаталась в воспоминания. Буквально как залипательная реклама, заедающая на подкорке после первого же просмотра, от которой уже не избавиться, сколько ни пытайся. — Я на клоуна похож, чтобы тебя веселить? — Сого лениво растянул, всматриваясь в бесстыжее лицо. Кагура неспеша махнула рукой, откидывая рыжие пряди за спину. Он даже не сомневался, что стерва специально каждый раз проворачивала этот жест, наблюдая за его реакцией. — А на кого ты похож? — она наклонила голову, синие глаза смотрели с вызовом. — На дохлую рыбу, которую выбросило на берег и теперь она лежит, пузыри пускает. Я тебя даже в собственных снах не могу добудиться, садист. Это оскорбительно. Сого усмехнулся, не меняя позы, и почувствовал, как заноза впивается в лопатку — остро на грани с кровью. Боль, пусть даже такая дурацкая, от микроскопической щепки, возвращала легкое ощущение реальности. Или того, что за нее здесь пытались выдать. — Значит, это ты меня в свои сны тащишь, Чайна, — сказал он, прикрывая глаза. — Тогда жалуйся на себя. Я вообще-то мирно спал на своем футоне, пока меня не утянуло в эту сырость. Она подалась вперед, и лодка качнулась, отозвавшись кругами на мутной воде, разогнав тину к краям. Кагура фыркнула и звонко шлепнула его по бедру. Беззастенчиво игнорируя его распахнутую юкату, которая держалась на честном слове и слабом поясе. Оголенный торс и волосатые ноги, видимо, не смущали девичью натуру, как полагалось. — А если бы я не утянула, ты бы так и дрых до самого утра, — она надулась, складывая руки на груди. — Потом все равно проснешься и будешь смотреть на меня как на пустое место. Поэтому не переживай и хотя бы во сне не веди себя, как последний гад. — Во сне я вообще себя никак не веду, — он приподнялся на локтях, чувствуя, как лодка снова качнулась, реагируя на его движение. — Сплю и молчу. В отличие от некоторых, кто таскает меня по своим фантазиям. А потом еще жалуется, что я не развлекаю их, как заправский скоморох. — Ну так вали, раз не нравится. Тебя никто не держит, — ее голос неосознанно против воли дрогнул. Она тихо сжала кулаки на своих коленях. — Я бы с удовольствием, но таблички выхода не найти, — Сого злобно усмехнулся, медленно перевел вес, аккуратно усаживаясь, чтобы не смотреть на нее снизу вверх. Но тут же замолк, не решаясь продолжать свой словесный паритет. Кагура нахмурилась, поджав губы. Настороженно вглядывалась, то ли в его отсутствующую совесть, то ли сквозь все обветшалое в нем. В синих глазах мелькнула снова назревающая непонятная обида, насильно укрытая привычной наглостью и хамством. И ему честно захотелось прикусить язык посильнее. — Может, я специально тебя сюда тащу, — она отвернулась, разглядывая берег, заросший ивняком, склонившимся к самой воде. — Потому что в реальности ты только насмехаешься и бесишь, называя меня уродкой. Тут хотя бы иногда ради захудалого приличия сидишь спокойно. Они замерли посреди пруда, течение — если оно вообще здесь было — перестало двигать старую лодку. Вода под днищем успокоилась, и теперь в ней отражались кувшинки, листья гинкго, размытые, похожие на пятна старой акварели, которую забыли высушить вовремя. Сого смотрел на этот расплывчатый мир и ощущал, как его обычно острый язык барахтается где-то на дне. Он видел ее спокойное и сдержанное лицо, осознавая, что не в состоянии вымолвить слово. В парке был наглядный итог его потрясающего красноречия, от которого даже уткам стало стыдно. Но непоколебимая, полностью нездоровая упертость не позволяла молчать. — Если так тебя вывожу — выброси меня в пруд. Я даже разрешаю, — Сого процедил, отводя взгляд в сторону. — Только объясни перед этим — какого черта, даже заснув вдалеке от тебя, я очутился здесь? Кагура, видимо, в отместку решила не утруждать себя ответом. Она смотрела в проплывающие мимо цветы кувшинок и кубышек, и лицо ее вдруг просветлело, потеряв прежнюю колючесть. Рыжие волосы скользнули по плечу, когда она наклонилась к борту, перегнувшись через край так, что лодка опасно накренилась. Сого быстро вцепился в край борта, пальцы побелели на шершавой древесине, но он не сказал ни слова — только смотрел, как она тянется к цветку. — Какая красивая, — выдохнула Кагура, и ее пальцы почти коснулись лепестка. Лодка качнулась сильнее. Сого дернулся, перехватывая ее за локоть, второй рукой вцепившись в борт так, что дерево жалобно скрипнуло. Рывок вышел резче, чем он планировал. Кагура охнула, отшатнулась назад, и лодка снова выровнялась, только вода под ней заходила ходуном, раскачивая их в разные стороны. — Совсем из ума выжила? — он прохрипел, срываясь на какую-то непривычную ноту. Сого держал ее за локоть, ощущая под пальцами горячую, чуть влажную кожу. — В этом корыте перевернуться — раз плюнуть. Не хватало мне в твоих же снах тонуть ради ядовитого цветка. — Ядовитого? — Кагура замерла, забыв выдернуть руку. Синие глаза округлились, глядя на нежно-лиловые соцветия, которые покачивались на воде с такой невинной грацией, будто их единственное предназначение — радовать глаз. — С виду вроде ничего такого. Обычный красивый цветок. Сого посмотрел туда, куда она только что тянулась. У самого борта, там, где вода была темнее и глубже, покачивались цветы почти сиреневые на солнце, собранные из множества мелких лепестков. Водяной гиацинт держался на толстом стебле, округлые листья-поплавки колыхались вокруг него, словно охраняя. Цветы были крупными, яркими, совершенно чужеродными в этой мутной воде, в этой тине, в этом заросшем пруду, где всё давно уже приняло оттенки болотной зелени и коричневой гнильцы. — Водяной гиацинт, — сказал он, не отпуская. — Считается красивым, пока не начинает выжирать всё вокруг. Растет мигом — не успеешь глазом моргнуть, а он уже всю поверхность затянул. — И что с того? — Кагура нахмурилась, пытаясь уловить подвох. — Растет себе, цветет. Выглядит безобидным. — Безобидный, — согласился Сого, не убирая руки, потому что она всё еще сидела слишком близко к краю, продолжая коситься на цветы. — Настолько, что под ним вся рыба и другая живность, восхищенная его красотой, дохнет. Кагура удивленно повернула голову, вглядываясь в его лицо, словно ища правду в услышанном горячечном бреду. Сого даже на секунду сам бегло поразмыслил, а не говорил ли он выдуманную хуйню. — В смысле дохнет? — переспросила она тише. — Кислород забирает, — Сого кивнул на воду, которая под цветами казалась совсем неподвижной, почти мертвой. — Затягивает поверхность плотным ковром, свет перестает проникать, газообмен нарушается. Рыбе нечем дышать, и она либо задыхается, либо пытается уплыть. А гиацинт всё разрастается, пока воду не превратит в болото, где из живого — только он сам и комары. Кагура слушала, и лицо ее менялось — медленно, как облака над прудом, которые тащил невидимый ветер к солнцу. Она смотрела на гиацинты иначе, чем минуту назад. Взгляд стал тяжелее, в нем появилось что-то, похожее на понимание, которого Сого не мог объяснить. — Откуда ты вообще в цветах разбираешься? — спросила она с обычной насмешкой. — Садист, псих, полицейский, а тут — цветочки, водичка, кислород. Ты что, в ботаники податься решил на будущей пенсии? Сого усмехнулся, чувствуя, как уголки губ сами тянутся вверх, а глаза непроизвольно закатываются. Его ладонь отпустила ее локоть, пальцы сами собой начали постукивать по борту, отбивая какой-то бессмысленный ритм. — Ты сама вечно меня деревенщиной называешь, Чайна, — ответил он, глядя на воду, где гиацинт продолжал мерно покачиваться, внушая безопасность. — В деревне от этих цветов рыбаки доставали утром пустые сети и матерились так, что половину ругательств я от них узнал. Поверь, мои знания о флоре и фауне привиты против моего любопытства. На ее лице загорелось плохо скрытое восхищение, она невольно качнулась вперед, опираясь руками о деревянный покоцанный борт. И Сого готов был поклясться, что увидел в отражении синих глаз свою серьезную рожу с взлохмаченными волосами. — И ты правда много знаешь о растениях и животных? — Кагура сдерживала восторженную улыбку, которую он абсолютно не желал видеть. Очередное явление чужих эмоций, заставляющее чувствовать себя тупым остолопом, не понимающим, как нужно верно среагировать. — Достаточно, чтобы сообразить, кого нужно за километр обходить. А что лучше не жрать, если имеется желание пожить или хотя бы двигаться без паралича, — Сого пожал плечами, молясь, чтобы выглядел как обычно — делающим ленивое одолжение. Он вовсе не имел сейчас колыхавшейся гордости от произведенного на нее впечатления. — К примеру, плоды гинкго воняют прогорклым маслом, и их трогать нельзя — ожог будет. Кагура потянулась вперед к нему, пальцы аккуратно коснулись его волос. Сого дернулся как ошпаренный, отклонившись назад и выпучив глаза. Она усмехнулась, показывая ему вытащенный листок гинкго. Прокатывая между пальцами и мягко улыбаясь, всматривалась внимательно в прожилки, подсвеченные слабым светом. — А листья зато очень утонченные, как крыло стрекозы, — она зажала черешок между пальцами, поворачивая лист так, чтобы солнечные лучи проходили сквозь полупрозрачную ткань. — А у нас на Ракуе ничего такого не было, — сказала она вдруг тихо, будто рассказывала не ему, а воде, цветам, ушедшему на дно солнцу. — Там вообще ничего не росло. Дожди шли месяцами, стены покрывались грибком, воздух стоял такой, что дышать трудно. И серые, мокрые, холодные камни многоэтажек. Сого не перебивал. Он сидел, прислонившись спиной к борту, и смотрел на свет, потерявшийся в рыжих волосах, приглушая и размазывая её дымкой. Даже задумался, как удивительно работает разное освещение, потому что в этот раз она не полыхала огнем. Ее внешность была туманной и одновременно мерцающей в бликах воды, словно в лодку без спроса запрыгнула сирена, желающая изящно утопить затерявшегося путника. Только тут история складывалась так, что сирена сама заплутала по своей воле и даже не пыталась выпутаться из сложившегося положения. — Мами мечтала, — Кагура продолжила, и слова падали в воду, расходились кругами, исчезали, не оставляя следа. — Слетать на Землю. Говорила, там все тонет в голубой воде и солнце, и зелени много. Говорила, что однажды мы полетим всей семьей — она, папи, Камуи, я. Сядем на корабль и улетим туда, где можно дышать, не чувствуя плесень на языке. Кагура замолчала. Руки ее лежали на коленях, пальцы переплелись, сцепившись в замок, который она, казалось, забыла разжать. Сого видел, как напряглись костяшки, как побелела кожа под ногтями. Но улыбка была мягкой, утопающей в знакомой ему тоскливости, что Сого поморщился, зажмурив глаза. Под веками непрошено всплывал образ сестры. Ее мечты, которые никто не успел исполнить. — Не полетели, — он раскрыл веки, стараясь, чтобы гребаная тяжесть в груди не разливалась так настойчиво. Кагура кивнула, горько усмехнувшись. Рыжие ресницы не дрожали, она не плакала. — Да, мами умерла, — она проговорила шепотом. — Поэтому, как только я подросла, сразу же при первой возможности оказалась на этой планете. Сого смотрел на нее, и воздух казался слишком тяжелым, слишком плотным, чтобы дышать. Он хотел сказать что-то — колкое, едкое, привычное, разбавить гнетущее молчание, но язык не слушался. Он плавно, будто против собственной воли, протянул руку к воде, зачерпнул и резко сорвал ближайшую белую кувшинку. Стебель хрустнул, оставляя в пальцах влажный, чуть склизкий след. Кагура подняла глаза, рассматривая цветок в его ладони, с которой капли тихо падали на дно лодки. Глаза ее расширились, в них отражалась вода, небо, листья, и он сам — взлохмаченный, с мокрой от тины рукой. — Держи, — сказал Сого севшим голосом, протягивая ей. — Гарантировано безопасный. Кагура взяла цветок. Пальцы ее дрожали совсем чуть-чуть, почти незаметно. Она поднесла его к лицу, вдохнула запах — пресный, чуть горьковатый, пахнущий водой и тиной, — и улыбнулась. Открыто, без прежней тоски, от которой только ослепнуть хотелось. У Сого внутри всё сжалось, перевернулось и застряло где-то под ребрами тяжелым, теплым комом. — Спасибо. Сого отвернулся, уставился на цветущую воду, на листья, на далекий заросший берег, на что угодно, только не на нее. Он ощущал, как предательски горит шея, а плечи напряжены. Пальцы сами собой сжались в кулаки, спрятавшись в складках юкаты. — Пустяки, — буркнул он в сторону. — Трава, одним словом. Кагура рассмеялась тихо, почти беззвучно. Сого покосился на нее краем глаза. Она сидела, сжимая цветок в руках, и смотрела на его профиль, на то, как напряжена челюсть, как он упорно не поворачивается. Лодка медленно дрейфовала к середине пруда, где вода темнее, где тина не колышется, где только небо, отраженное в мутной глади. И листья гинкго, кружащиеся в медленном танце, чтобы упасть на воду и остаться на ней, пока не намокнут и не пойдут ко дну.