Глава 13. Даже в мутной воде можно увидеть дно, если присмотреться.

Дневной свет падал из окон неровными линиями, высвечивая пыль, витающую в воздухе. После первого, «неформального» осмотра Минато и Сого, они особо ничего не трогали. Только прикрыли дверь и надеялись на совесть соседей, которые не станут переть из квартиры уцелевшие артефакты чужой жизни. Благоразумие восторжествовало, и весь хаос остался в первозданном виде. Диван всё так же зиял вспоротыми боками, книги веером лежали на полу. Капли и размазанные полосы крови совсем потемнели, превратившись в коричневое безобразие. А вот злополучное ципао, валявшееся красным пятном, не изменило своим принципам в яркости и цвете. Треснутое зеркало в прихожей отражало, высмеивая в осколках — беспорядок, усталость и бледную рожу с синяками под глазами. Сого зевнул, прикрывая рот ладонью, и тут же скривился от того, как челюсть угрожающе щелкнула. — Гребаный Хиджиката… — монотонный бубнеж вырвался против воли. Он сидел на стуле с мягкой обивкой, которая слишком заманчиво проминалась под ним, увлекая прислониться к спинке и прикрыть глаза. Сого скрестил руки на груди, не позволяя мебели восторжествовать над его контролем. Два криминалиста словно назло убаюкивающе шуршали бахилами и белыми комбинезонами. Их движения были замедленными, вязкими, как в не самом качественном кино, где каждый кадр снят с передержкой. Латексные перчатки на руках протяжно скрипели, когда они одеревеневшими пальцами выполняли любые значимые и полезные действия. Один сыпал дактилопорошок на поверхности и смахивал расхлябисто кисточкой, словно неопытный визажист, слишком щедро наносящий румяна на щеки мертвеца, чтобы скрыть серость кожи. Второй подсвечивал ультрафиолетовым фонариком пол и мебель в поисках остатков других биологических материалов. И судя по кропотливым поискам, Касуми с ее нетерпеливыми гостями были людьми высоких манер, предпочитая всякому непотребству открытую потасовку с хлещущей кровью и расколотой мебелью. Сого сидел как в кинотеатре, отгоняя сон глумливым любопытством. Кто же первый из парней спустит запотевшие очки и промокшую от пота с конденсатом маску, чтобы вдохнуть что-то посвежее парника в их не дышащей амуниции? Он мысленно ставил на того, что помоложе — у него уже минут десять как побелели пальцы, сжимающие кисточку, и каждые тридцать секунд он шумно выдыхал через нос, будто пытался продавить заслон из ткани. Сам-то Сого устроился недурно. Китель аккуратно свисал на спинке вместе с ненавистным платком, рубашка была расстёгнута на верхних пуговицах. И в целом было посвежее, чем в парнике у несчастных прикомандированных криминалистов, тонувших в собственном поту. Однако правила работы с гребаным порошком обязывали не открывать окна. Поэтому духота и спертый запах стоял неимоверный, словно зашел по ошибке в комнату к замкнутому подростку и ощутил силу социального уединения. Запах въелся в ноздри, оседал на языке, заставлял морщиться и тоскливо вспоминать о том, как хорошо было сегодня спать в своем не по-самурайски мягком футоне. В тишине с распахнутыми на улицу фусуме, где никто не шуршит бахилами и не скрипит перчатками. Еще и собранные лучи солнца в оконном стекле удачно объединились, угрожая световым пучком спалить не только улики, но и всех присутствующих в помещении. Старый скол работал как линза, концентрируя свет в одну точку, медленно ползущую по полу, по ковру, по разбросанным бумагам, подбираясь к стулу, на котором сидел Сого. Еще пара часов — и это пятно упрется ему в ботинок, поджаривая подошву, заставив наконец сдвинуться с места. Чего он делать категорически не хотел. Хуево, в общем, было в различных вариациях всем. Первым сдался мужчина помладше. Он быстро отошел в сторону и рывком опуская запотевшие очки с маской, жадно вдыхал имитацию чистого воздуха. Лицо его было красным, мокрым, будто он только что вылез из сауны. Капли пота стекали по вискам, оставляя на шее темные дорожки. — Окита-сан, Вам хорошо сидеть на стульчике и ничего не делать, — он, переводя дыхание, протяжно заныл. Сого хмыкнул, радуясь своей выигранной у самого себя ставки. Во рту было сухо, язык прилипал к нёбу, но удовольствие от победы перевешивало мелкие неудобства. — Неправда, я тут занимаю важную роль, — он закинул ногу на ногу, чувствуя, как затекли колени и ноют мышцы от неподвижности, — Вот скоро начну задавать вопросы, что вы нашли. Это называется «руководство осмотром места происшествия», — пояснил Сого, не открывая глаз. — Я могу — вы работаете. Всё честно. — Вы спите, Окита-сан, — возразил парень уже не так уверенно, хотя в глазах читалась вселенская обида. — Не сплю, — лениво растянул Сого, откидывая затылок к стене. Криминалист, снявший маску, только вздохнул, возвращаясь к своей работе, смирившись с фактом, что начальство будет сидеть на стуле и получать готовые факты, пока ты ползаешь по чужой крови. Световое пятно на полу наконец-то подобралось к его сапогу. Сого чувствовал, как подошва начала нагреваться — сперва едва заметно, потом все настойчивее, пробиваясь сквозь грубую кожу, заставляя пальцы ног шевелиться в поисках прохлады. Но он не двигался. Не хотел. Движение требовало энергии, которой у него не было, требовало желания, которого тоже не было. Только тяжесть в теле, давящая на плечи, на затылок, на предательски закрывающиеся веки. Пальцы криминалиста с кисточкой двигались уже где-то на периферии, их ритмичные движения сливались с тиканьем часов на стене. Они тикали настойчиво, монотонно, въедаясь в сознание. Он поймал себя на том, что считает: один, два, три. Вдох. Четыре, пять, шесть. Выдох. Дышать становилось тяжелее, воздух в комнате загустел, стал вязким. Пылинки, подсвеченные солнцем, двигались тягуче, их траектории стали плавными, предсказуемыми, гипнотическими. Сого дернул головой, прогоняя дремоту. Он вытащил телефон, уставился в экран. Яркий свет больно резанул по глазам, заставив зажмуриться, но он упрямо разлепил веки, вчитываясь в строчки. В сообщениях какая-то хрень от Хиджикаты про забытые подписи. От Соты — про расписание патрулей, которое Сого должен утвердить. От Ватанабэ — мем с цыпленком, который смотрит на яичницу и говорит «сам что-то ты неважно выглядишь». Сого криво усмехнулся. Пальцы скользили по экрану, открывали и закрывали приложения, не в силах сконцентрироваться ни на одном. Текст расплывался, иероглифы теряли очертания, превращались в бессмысленные закорючки, которые он вроде бы узнавал, но не мог сложить в слова. Голоса криминалистов доносились будто из-под воды — глухо, неразборчиво. Они переговаривались о чем-то, но смысл ускользал, оседал где-то на дне сознания, не поднимаясь до понимания. Веки тяжелели, опускались сами собой, сколько бы он их ни открывал. Они были как свинцовые ставни, которые кто-то упорно задвигал, лишая света.  Сого попытался сосредоточиться на чем-то конкретном, удержать себя в реальности. На ощупи под ладонями — дерево подлокотника, гладкое, прохладное, с едва заметными царапинами. На звуках — шуршание бахил по паркету, скрип перчаток, прерывистое дыхание криминалиста, который так и не надел маску обратно. На запахах — затхлость, пыль, старая кровь, химический привкус порошка, въевшийся в нос. Но реальность таяла. Края предметов размывались, теряли четкость, и он уже не мог понять: это свет так падает или его собственное сознание начинает давать сбои? Тишина стала живой, пульсирующей, давила на уши, заполняла голову, вытесняя мысли. Он даже не заметил, когда закрыл глаза. Всего на секунду. Просто чтобы дать им отдых, просто чтобы смыть эту дурацкую резь от духоты и пыли. Всего на жалкую секунду. И в то же мгновение — без плавного погружения, без черноты, без дурацкой кинематографичности, с которой обычно приходят сны.  Перед ним оказалась она. Резко и нагло, как безумное наваждение, вторгающееся в сознание без спроса. Кагура смотрела на него в упор. Стояла в полуметре, всего лишь стоит протянуть руку и коснешься. Слишком близко и отчётливо для чего-то, что существует только под веками. Сого не мог ни открыть глаза, ни отвести взгляд, потому что смотреть было некуда. Она была везде, заполняла всё пространство перед внутренним взором, не оставляя просвета. И это бесило до злой пульсации в висках, потому что ее не звали и не просили. А она лезла несмотря ни на что, будто у неё было право. — Убирайся, — прохрипел он, но голос не слушался, срывался на беззвучный шепот. Кагура не уходила. Синие глаза уставились прямо в него. И он мог поклясться, что ощущал себя распоротым, с болтающимся наружу внутренностями — абсолютно беззащитным из-за ее взгляда. Или из-за непрошенной улыбки, существующей в промежутке между сном и явью, в его больном воображении. Она наклонила по-птичьи голову вбок и мягко улыбнулась. Глаза сузились, возле них появились лучики морщин, что выглядело странным для ее возраста. Пухлые губы размазывались дугой, один уголок поджимался сильнее. Сого заскрежетал зубами. Потому что ее улыбка была как пощёчина. А Сого никогда не хотел замечать, как оно меняется, как блестят глаза и округляются щеки. Ему было всегда плевать, как она выглядит. А теперь лезло в голову, впивалось под кожу, застревало там, где не должно быть места для таких деталей. — Прекрати, — выдохнул он сквозь стиснутые зубы. Злость прорезалась на неё, на себя, на блядское наваждение, которое отказывалось исчезать. Но Кагура, как обычно, не слышала его. Нарочно или в целом налаживание контакта с видениями было труднодостижимым моментом. Просто стояла и улыбалась. А в груди у него разгоралось что-то мерзкое, липкое, от чего хотелось заорать, забиться в истерике, только бы скинуть это оцепенение. Сого сжал ладонью рубашку, сердце билось гулко и бешено. Пальцы вцепились в ткань так, что ногти проткнули тонкий хлопок, впились в кожу. — Я правда устал, — Сого стиснул зубы так сильно, что в челюсти заныло, — Исчезни… Отчаяние, которое он пытался задавить, прорезывалось, делая голос хриплым. Кагура улыбнулась шире. И у Сого внутри всё оборвалось. Потому что ее улыбка была как нож. Острый, тонкий, входящий между ребер так незаметно, что не чувствуешь боли. Только потом, когда кровь уже течет, а ты смотришь на свои руки и не понимаешь, как это произошло. И не знаешь, что делать — зажать рану или просто стоять, смотреть и умирать. Потому что останавливать бессмысленно, бесполезно — все уже случилось, и ничего не исправить. — Хватит, — выплюнул он, срываясь на рык. — Хватит! Но Кагура стояла дальше в пустоте, в мерзкой подслеповатой темноте под веками. В груди у него невыносимо саднило и ныло, но кровь еще не хлестала. Хотелось заорать, чтобы все прекратилось. Зажмуриться до слепоты, только бы не смотреть в одиночестве собственного тупого подсознания, которое вдруг решило, что ему, сука, позволено представлять такое. Вырвать себе глаза, выжечь их кислотой, выбить кулаками, только бы не видеть больше это лицо. Сого поднял ладони вверх. Пальцы тряслись мелко, противно, нервно, как у старика-алкоголика в белой горячке. Он смотрел на эти трясущиеся руки и не узнавал их. Не мог поверить, что его тело предало, не слушаясь остаточных разумных мыслей. Оно дрожало, покрывалось холодным потом. Усилием, через сопротивление мышц, он закрыл лицо, вдавливая веки пальцами. Он распахнул глаза, как вынырнул из ледяной воды. Резко, с хриплым вдохом, разрывающим горло. Сердце колотилось где-то под кадыком, рубашка прилипла к спине, к груди, к животу, пропиталась потом насквозь. Волосы слиплись на лбу, в висках стучало. Перед глазами плыли черные пятна — от усталости, света, липкой дремоты, которая никак не желала отпускать. Было жарко и душно настолько, что хотелось проблевать наконец все лишние ощущения. А может, и вдогонку мысли. Он сидел на стуле, в той же позе, но тело затекло, мышцы ныли. Будто его не полчаса держали в одном положении, а вывернули наизнанку и собрали обратно с ошибками. Подошвы сапог нагрелись от светового пятна. Он тяжело дышал. Пальцы тряслись — он посмотрел на них. Сжал в кулаки, разжал, снова сжал. Тряска не проходила, только усилилась, и Сого с ненавистью уставился на свои ладони, будто они были виноваты в том, что происходило. В голове пульсировало: «снова она». Образ стоял перед глазами, хотя веки были распахнуты, а взгляд уперся в стену с квадратом более светлых обоев. Он зажмурился — и тут же резко и испуганно распахнул веки. Честно боялся, что если вновь закроет их хоть на малейшую секунду, то она снова явится. Со своей невыносимой улыбкой, морщинками в уголках глаз. С дурацкой наклоненной головой, как у птицы, которая смотрит на тебя и не боится. Потому что знает — ты не тронешь. — Блять, — выдохнул он тихо, с ненавистью. Слабо разбирая, к кому обращается — к ней, к себе или к этой гребаной ситуации, которая никак не заканчивалась. Первая ночь на ее футоне — еще можно было списать на изматывающий стресс. На то, что он вдыхал ее запах, косвенно чувствовал рядом. На то, что мозг просто перегрелся от усталости и выдал картинку, потому что ему, видите ли, захотелось отдохнуть от реальности. Но вчера Сого спал в своей комнате. В тишине. Без храпящего Гинтоки, без сопящего Садахару, без Минато, который ворочался на диване. Только свой промятый футон, пропитанный его запахом — ничего чужого, что могло бы напомнить. И она всё равно пришла. Тараном. Пробралась сквозь закрытую дверь и привычную тишину. Сквозь его собственную уверенность, что это было случайностью и больше такого аукциона странных сновидений не стоит ждать. Он объебался по всем фронтам. Сейчас Сого просто вырубился на стуле в чужой квартире, среди пыли и запаха старой крови, под монотонное шуршание криминалистов. Не на ее футоне, не в тишине — просто на несколько минут, пока усталость не взяла свое. И снова как безумный бред в горячке без намека на разнообразие. Сого почувствовал, как внутри закипает глухая, беспомощная злость, от которой хочется бить, крушить, ломать что-нибудь, только бы выплеснуть. На то, что она не оставляет его в покое даже здесь. Когда имеются дела поважнее, чем пялиться в потолок и видеть ее лицо. Он резко встал, и стул жалобно скрипнул, отъехав назад, ударившись о стену с глухим стуком. Сого пошатнулся — голова закружилась, перед глазами поплыли пятна. Но он удержался, вцепившись в спинку стула так, что костяшки побелели. Криминалисты обернулись. Тот, что помоложе, смотрел на него с беспокойством и тупой жалостью, которую Сого ненавидел больше всего на свете. — Окита-сан? — сказал он осторожно, будто разговаривал с больным, который может сорваться в любой момент. — Вам плохо? — Нормально, — грубо процедил Сого, срываясь на нескрываемое раздражение. — Выйду подышать. Он не смотрел на них. Просто развернулся и пошел к двери, чувствуя, как взгляды сверлят спину и где-то на периферии мелькают белые комбинезоны. Он слышал только шаги, тяжелые, гулкие, отдающиеся в висках. И дыхание, которое никак не могло выровняться. На лестничной площадке была та же духота и спертый воздух, только без запаха крови и химии. Сого быстро проскакивал ступени, не заметив, как с четвертого этажа оказался в мелком дворике перед жилым домом. Солнце почти не пробивалось сюда — мешали плотные кроны старых тополей, чьи ветви тянулись к небу, как скрюченные пальцы нищего. Двор казался забытым, брошенным, не нужным никому. Местом, где даже время текло иначе — медленно, с гнильцой. Он прислонился плечом к выцветшей стене, прикрыл глаза на секунду — и тут же распахнул. Всё сжалось от страха. И Сого думал — этому нет конца. Что так и будет просыпаться посреди ночи, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. А перед глазами все еще стоит она — с рыжими волосами, с синими глазами, с этой дурацкой улыбкой, от которой хотелось выть. Он ударил кулаком по стене. Штукатурка посыпалась. Кости хрустнули, по руке прошла тупая боль. Сого замер, глядя на побелевшие костяшки с содранной кожей, с которой медленно проступает кровь. — Да когда ты исчезнешь… — глухой вопрос проглотил шум машин.                                    *** Сого пришел в Йорозую вечером. Уже после полноценного доклада криминалистов о найденных уликах. После того как привел себя в более-менее складное подобие, на которое не было блевотно смотреть самому, не то что другим. Помылся, выбросил потную форму на стирку, влез в кимоно и хакама, превратившись в опрятного хотя бы с виду человека. А не выебанного во все щели обсессиями от собственного безумия, возникшего наверняка на фоне хронического отсутствия полноценного сна и лоботряства. В комнате Йорозуи горела только одна лампа — тусклая, настольная, та, что стояла у стены с журналами. Остальной свет выключили: Шинпачи пожаловался, что от верхнего у него разболелась голова, а Гинтоки было лень вставать и чинить перегоревшую. За окном темнело, но в помещении, залитом теплым ламповым светом, даже затхлый воздух казался уютнее, чем на самом деле. Кролик сидел на коленях у Гинтоки.  Огромными синими глазищами смотрел на Сого с откровенным нетерпением — это было заметно даже сквозь животную морду. Маленькие лапки перебирали кимоно Гинтоки, тельце подавалось вперед, нос дергался. Уши то поднимались, то опускались, ловя каждое сказанное им слово. Он явно хотел спрыгнуть, подбежать к русому паршивцу, забраться к нему куда угодно, лишь бы быть рядом. Но вопреки желаниям Гинтоки держал его крепко. Руки сжались на пушистом тельце так, что кролик недовольно дернулся, пытаясь вырваться. Хватка была непоколебимой. Пальцы впились в рыжую шерсть, и Гинтоки чувствовал, как под ладонями бьется часто и требовательно маленькое сердце. — Сиди, — рыкнул он, но его как обычно не слушались. Кролик продолжал рваться к Сого, сидевшему напротив, закинувшему вальяжно ногу на ногу. Гинтоки перевел взгляд. Рассматривал безразличную в унылом спокойствии рожу, словно дементоры от жалости плюнули в него крохой счастья, а этот гаденыш харкнул им обратно в зияющую черноту. Сого монотонно бубнил, точно имея опыт докладывать рапорты таким способом, чтобы на середине ты уснул и не имел понятия, какую пургу он нес. — Следы обуви принадлежали трем мужчинам и двум женщинам. Мужские три пары носили размеры: двадцать седьмой, двадцать восьмой, двадцать девя… — Окита-кун, нам насрать, в каких башмаках они ходили, мы не в обувном работаем на глаз ногу определять! — Гинтоки нетерпеливо перебил, игнорируя недовольное шиканье Шинпачи. Сого приподнял брови вверх, но не стал спорить. — Маршрут с кровавыми каплями соответствует мужскому размеру. Он двигался, сбегая в ванную. Начало было проложено в прихожей, где самый большой погром и много шерсти Садахару. Вероятно, он постарался навредить одному из нападавших. Гинтоки довольно хмыкнул, смотря на счастливого пса, который снова лизнул кролика так, что тот чуть не оказался в его пасти. Шинпачи потрепал за ухом, поправляя в сотый раз очки. — Отпечатки пальцев троих неизвестных и Касуми по базе не получилось пробить. Либо профи, либо первое дело. Точные группы крови скажут через несколько дней, когда лаборатория сделает анализ, — Сого зевнул, не прикрывая рот ладонью, затем перевел скучающий взгляд на кролика. — Кроличья рыжая шерсть найдена только внутри ципао и на белье. — Она что, выпрыгнула из одежды… кроликом? — Шинпачи изумленно вытаращил глаза. Очки съехали на самый кончик носа, и он замер, глядя на Сого сквозь мутные линзы. В надежде, что тот признается в несмешном розыгрыше. — Гин-сан, а может, Ято умеют обращаться, а мы не знали? У них же в кандзи есть «кролик», видимо, неспроста… Гинтоки цыкнул, отводя взгляд от красных глаз, откровенно тонущих в глобальном похуизме. Он дергано начал гладить кролика, натягивая глаза на лоб. — Пацан, а еще у них есть «ночной». Но я не замечал, чтобы по ночам она помимо пускания слюней на подушку или чтения седзе-манги делала что-то иное. — Также были обнаружены излучения от аманто-устройства. Волн больше всего в спальне, — Сого продолжил все тем же ровным, ничего не выражающим тоном. Гинтоки слушал, и с каждой секундой в нем разгоралось глухое раздражение. Не потому, что информация была бесполезной — нет, он прекрасно осознавал ее важность. А потому что Сого говорил так, будто пересказывал сноску из утренней случайно подброшенной газеты. Без единой эмоции и тени того, что происходящее хоть как-то задевает. Будто речь шла не о Кагуре. Гинтоки ждал, когда белобрысый гаденыш хоть что-нибудь скажет. Не факты из протокола, не сухие цифры и данные. А свое — человеческое, субъективное мнение, которое должно было вылезти наружу после того, как Сого нашел ее вещи в той квартире. После того, как гонял по ночному городу, сбивая ноги в поисках. Но Сого молчал. Или говорил, но не о том. — И что? — Гинтоки не выдержал первым. — Это все, что ты можешь сказать? Перечислил нам размеры обуви, отпечатки пальцев, про волны эти… А сам-то что думаешь? Сого лениво пожал плечами, как будто Гинтоки его, блять, спрашивал о любимом блюде, а не о том, как их близкого человека превратили в животное. — Думаю, что нужно ждать результатов анализов и проверять связи Касуми. Искать тех, кому могла перейти дорогу. Обычная работа, данна, — он спокойно ответил. — Обычная работа? — Гинтоки вцепился в кролика крепче, тельце под ладонями напряглось от его интонации. — Ты серьезно? Кагура сейчас сидит у меня на коленях в виде пушистой твари, при условии, что ты сам мелешь про аманто-устройство и нападение! — А что вы хотите услышать? — уголки губ поползли вверх, скалясь, как у зверя, которому надоело притворяться ручным. — Чтобы я немедленно собрал всех в Шинсенгуми и перестрелял всех аманто в Эдо? Извините, но я не питаю таких революционных взглядов, какие были когда-то у Вас, — он рвано фыркнул. — Я хочу услышать, что ты думаешь! — Гинтоки рявкнул, и кролик испуганно дернулся, прижимая уши. — Не рапорт, не пересказ протокола. А твое мнение! Ты был там, ты видел ее вещи, ты… — Гинтоки запнулся, потому что внутри все кипело, и слова вылетали быстрее, чем он успевал их обдумывать. Сого развел руками — жест нарочито театральный в своем равнодушии. У Гинтоки засвербело в кулаках. — Мое мнение, данна, такое: либо мы найдем способ вернуть ее обратно, либо нет, — он опустил руки. — Пока у нас нет данных, строить гипотезы — только время терять. — Ты… — Гинтоки не договорил. Сого наклонил голову, и улыбка стала шире, размазалась в наглой откровенной провокации. Искорки плясали в красных глазах, предвещая, что он начнет говорить что-то особенно едкое, намеренно смакуя чужую реакцию. — Может, мне разреветься еще? — он размазал пальцем под глазом, изображая слезу, и противно захихикал. — Посмотрите или платочек дадите? Шинпачи дернулся, как от удара. Он перевел взгляд с Сого на Гинтоки и обратно, быстро обдумывая, кого первым задержать и далеко ли лежит его собственный боккен. Очки съехали на нос, его взгляд резко метался, следя за движениями и дыханием каждого. — Не надо, Окита-сан, — вымолвил он с мольбой, предупреждающе, но его не услышали. Потому что Гинтоки уже закипал. Пар внутри него поднимался, застилая глаза, превращая спокойствие в кипяток, который вот-вот перельется через край. Слова Сого падали в этот кипяток раскаленными камнями — шипели, взрывались, поднимали волны. — Знаешь, в чем твоя проблема, Окита? — Гинтоки проговорил сквозь зубы. — Ты даже сейчас, когда она в таком состоянии, не можешь выдать ни хрена человеческого. Прячешься как смазливый сосунок за своей показушной язвительностью, которая никому здесь не всралась. Улыбка Сого дрогнула. Лицо его застыло — ни эмоции, ни мысли, только красные глаза, как кровавая свернувшаяся лужа. Он смотрел на Гинтоки острым взглядом с пока скрытым намерением побольнее разрезать. — А что Вы хотите, данна? Человеческого? — Сого произнес тихо, почти ласково, но веяло таким холодом, что Шинпачи поежился. — Лимит на человеческое был исчерпан вчера. Извините, но пределам есть всему, поэтому сегодня выдаю только факты. — Факты? — Гинтоки хрипло засмеялся, но смех тут же оборвался, перешел в кашель. — Хочешь фактов? Вот тебе факт: Кагура вечно как идиотка терлась вокруг тебя, влезала в твои разборки, таскалась за тобой по всему городу, пока ты строил из себя хер пойми кого. И именно из-за этого какой-то псих решил, что она — твое слабое место. Решил поиграть в Бога, посмотреть, как ты отреагируешь. И вот результат, — он тряхнул кроликом, который жалобно пискнул, — Кролик на моих коленях вместо девчонки. Ты понял? Из-за тебя. Тишина плотно накрыла комнату. Шинпачи затаил дыхание, ему показалось, что он слышит, как пылинки падают на татами. Садахару перестал лизать кролика, навострил уши и замер, чувствуя напряжение. Даже чай в чашках, кажется, перестал парить. Сого неспешно вздернул подбородком. Улыбка вернулась на его лицо. Скользкая, как змеиная чешуя, от которой хочется отшатнуться, но не получается, потому что она уже обвилась вокруг. — Она не терлась возле меня, данна, — сказал он мягко. — Это ошибочные представления Минато о моем окружении. Он решил, что, если кто-то меня бесит, значит, я к нему неравнодушен. Вот незадача – ошибся, — Сого по слогам растянул последнее слово. Гинтоки смотрел на него и не верил своим ушам. Не верил, что этот гаденыш может сидеть сейчас с отвратной улыбочкой и уничижительным тоном, будто Кагура для него — пустое место. Будто не он гонял по ночному городу, чуть не прирезав Минато — Гинтоки не слепой, прекрасно видел порез на шее того урода. Будто не он пялился на неё как помешанный, каждый раз как ищейка, находя в любом уголке их огромного района. Будто не он чуть не визжал от недовольства, когда Кагура пару дней его игнорировала. — Ты… — начал Гинтоки, но голос предательски сел, — Ты сейчас серьезно? — Абсолютно, — Сого кивнул, Шинпачи отвернулся к стене, не в силах смотреть. — Что мне еще сказать? Что я должен был предотвратить? Это я должен был знать, что какой-то архивный псих решит провести эксперимент на моих нервах? — Ты должен был… — Гинтоки не договорил. Потому что не знал, что сказать. Внутри все клокотало, и слова застревали в горле, превращаясь в бессильную злость. — Что, данна? — Сого подался вперед, и красные глаза его вспыхнули. — Что я должен был? Посадить ее под замок? Приставить охрану? Не подпускать никого ближе, чем на километр? Она взрослый человек, который сам принимает решения. Я не ее нянька. — Ты не нянька, — Гинтоки аккуратно переложил кролика на колени Шинпачи. Тот охнул, прижимая тельце к груди, и попятился. — Ты просто кусок дерьма, которому плевать на всех, кроме себя. Сого криво усмехнулся без капли веселья, с долгожданным ожиданием выпустить весь накопившийся яд. — Данна, Вы такой наблюдательный! Ах как жаль, что мой новый знакомый оказался с противоположным мнением на этот счет, — Сого высоко протянул, прижимая руки к груди. — Прекрати меня выводить, сученыш, — Гинтоки поднялся с места, и ноги его дрожали — то ли от усталости, то ли от ярости, которая наконец прорвала плотину. — А что будет? — Сого тоже встал, наклонив голову вбок, скользя взглядом по трудам своих слов. Рука его легла на рукоять катаны, пальцы сжались на оплетке, побелели на разодранных костяшках. — Надеюсь, не будете просто кулаками махать? Это скучно, возьмите лучше свой боккен. Между ними хлипкой крепостью стоял столик — расстояние, которое можно преодолеть за секунду. Метр, на котором катана выходит из ножен быстрее, чем кулак достигает цели. Садахару начал рычать. Глухо, раскатисто, с низкой вибрацией, от которой по полу разбегалась дрожь. Звук нарастал, становился глубже, опаснее. Белая шерсть на загривке встала дыбом. Кролик дернулся в руках Шинпачи. Резко, судорожно, всем маленьким тельцем. Лапки заскребли по кимоно, когти царапали ткань, пытаясь найти опору. Уши прижались к спине, нос дергался, ловя запахи, которых быть не должно. Маленькое сердце колотилось так, что пульсация передавалась в ладони, заставляя пальцы сжиматься крепче, чтобы не выронить. — Тихо, тихо, — Шинпачи прижал кролика к груди, гладя по спинке дрожащей рукой. — Не надо, Кагура-чан, все хорошо. Шинпачи переводил дыхание, чувствуя, как горло дерет от невышедшего крика, как очки запотели. — Вы оба сейчас заткнетесь и сядете на свои места! Кагура-чан в таком состоянии, а вы… вы… Он запнулся, потому что внутри все горело. Потому что ему надоело быть тем, кто их разнимает. Особенно когда надо объединиться, а не соревноваться, кто быстрее глотку перегрызет. — Мы все в одной лодке, — сказал он тише, но тверже. — Или вы забыли? Мы еще не нашли способа вернуть ее обратно, а вы тут хорохоритесь как два петуха на боях, — Шинпачи кинул взгляд на Сого, прожигающего в упор Гинтоки. — Окита-сан, вы пришли помочь или просто позлить Гин-сана? Гин-сан, вы хотите выместить ревность или вернуть Кагуру-чан? Потому что если первое — то продолжайте. Я выйду и кролика заберу. Не хочу, чтобы она на это смотрела. Садахару опустил голову на лапы, но уши его все еще были насторожены. Кролик перестал вырываться, замер в руках Шинпачи, только маленькая грудка ходила ходуном. Гинтоки первым отвел взгляд, переводя дыхание. Он запустил пальцы в волосы, ероша их. Плечи его опустились, напряжение схлынуло, оставляя после себя только пустоту. Он смотрел на кролика, на то, как Шинпачи гладит его дрожащей рукой. Внутри неприятно скреблись совесть вперемешку с усталостью. — Это он, — просипел Гинтоки, кивая на Сого. — Он тут строит из себя короля садистичного хладнокровия. Нарочно выводит. Знает, что у меня нервы ни к черту, и давит. Ему же скучно, понимаешь? Сого, стоявший напротив, аккуратно разжал пальцы на рукояти катаны. Но не сел. Только сжал челюсть так, что желваки заходили под кожей. Он тяжело выдохнул, с присвистом. — Претензии начались у данны, — выдавил он низко, глухо, словно выдавливая из себя гной. — Ему не понравилась моя рожа и вовлеченность во время доклада. Хотя я делал ровно то, что должен был — перечислял факты. — Факты, — Гинтоки криво усмехнулся, в глазах плавала горечь, которую он не мог выплюнуть, как застрявшую кость. — Нехрен пороть пургу про Кагуру, как будто она случайная жертва из криминальных хроник. Она — не «потерпевшая №...», не строчка в протоколе. Она — наша девчонка. Понимаешь? Наша. И ты говоришь о ней так, будто… — Будто что? — Сого резко поднял голову. — Будто она мне никто? Что Вы от меня хотите? Чтобы я сейчас сказал, что она для меня значит больше, чем просто… Он заткнулся, сжав губы. Замер, перевел дыхание и покачал головой, как будто отгонял наваждение. — Забудьте, — сказал он тише. — Неважно. Гинтоки шагнул вперед, обходя столик, и Шинпачи напрягся, готовясь их разнимать. Гинтоки просто подошел и замер, всматриваясь в воспаленные от недосыпа, обведенные синевой глаза Сого. — Важно, — он приглушенно проговорил. — Очень важно. Но ты не хочешь это произносить, потому что тогда придется что-то делать. А делать тебе ничего не хочется. Проще сидеть и ждать, когда всё само рассосется. Сого дернулся, будто его ударили. Глаза сузились, и он прохрипел — сдавленно, с надрывом, словно у него перехватило горло: — Перестаньте лезть ко мне в голову, — он отчеканил каждое слово отдельно. — Мне хватило диверсии Минато. Я не подопытная крыса, чтобы каждый норовил заглянуть в мое нутро. Что в моих силах – я сделаю, но личное оставьте при себе. Гинтоки стоял напротив, смотрел в рожу этого паршивца. Внутри него нехотя, через силу собственной неприязни прорезывалось горькое неудобное понимание. Под слоями напускной спесивости, под маской ленивого садиста, под этой отвратной провокационной улыбкой было то, что он хотел услышать. Человека, который рвет и мечется в клетке собственного вранья, вымотавшегося настолько, что даже ненависть к самому себе вызывает усталость. Он тонул в собственной лжи, намеренно ни за что не держась, просто шел ко дну, глядя в мутную воду открытыми глазами. — А ты, Окита-кун, прекрати обманывать самого себя, — Гинтоки мягко улыбнулся. — Самовнушение плохо тем, что в какой-то момент перестаешь понимать, где правда, а где твоя же выдумка, в которой ты себя убедил. Грань стирается, и уже не вспомнить, что было на самом деле, а что выдумано. — Я не вру, — рявкнул Сого сквозь зубы. Гинтоки смотрел на подрагивающие пальцы, на сведенные скулы, на красные глаза, которые не могли скрыть того, что происходило внутри, как ни старались. — Врешь, — сказал он просто. — Но это пока не важно. Делай, что должен, а сам с собой разберешься потом, если смелости хватит, — Гинтоки замолчал, собираясь с мыслями, потом добавил тише: — Как бы горько мне ни было это признавать. Сейчас ты главное звено в этой цепочке. Ты нужен, чтобы вернуть ее обратно. Гинтоки кивнул, не ожидая ответа. Опустился на диван, пододвинулся к столу, взял чашку с давно остывшим чаем и сделал глоток — поморщился, но пить не перестал. Шинпачи тихо выдохнул, и напряжение в комнате схлынуло — не до конца, но достаточно, чтобы перестало звенеть в ушах. Кролик в его руках перестал дрожать, только уши все еще были прижаты, а нос дергался, улавливая запахи. Садахару положил голову на лапы и закрыл глаза. Только рычание, замершее в горле, напоминало о том, что еще минуту назад здесь было всё на грани.