Глава 14. Китайская пытка бамбуком – наглая выдумка.

Сого глубоко вдохнул до рези в рёбрах. Лёгкие расправились, принимая в себя густой воздух, напитанный дождевой свежестью и цветами. Которых явно не было и не будет в его комнате. Казалось, ещё немного — и они прорастут в грудной клетке, пустят корни, забьют лепестками дыхательные пути и наконец задушат. Конечно же, против его воли. Хотя о чём он — его воля никого не колыхала в последнее время, особенно собственные мозги. Он открыл веки. Сердце гулко билось где-то в горле, но зрение не желало фокусироваться. Туманная дымка размывала окружающую обстановку, превращая её в акварельное пятно, в котором тонули очертания. По ушам мягко, но настойчиво тарабанил шумный ливень, ударявший по металлу, деревьям и водной глади. Он дробился на тысячи капель, и каждая влетала в его сознание отдельным выстрелом. Сого лежал как выброшенная на берег рыба. Пытался перевести дыхание и восстановить его частоту, заставив лёгкие работать не в режиме паники. Взамен по телу прокатилась дрожь от холодной сырости под хлипкой ночной юкатой. Ткань промокла насквозь, прилипла к лопаткам, к пояснице, вытягивая остатки тепла. Волосы слиплись, по лицу и шее стекала вода, попадая за воротник противными ручейками. Он приподнялся на локтях, озираясь. И тут же с протяжным мычанием выдохнул. — Да убейте уже, — Сого жалобно прошептал. Беседка была с крышей, изогнутой на восточный манер. Дождь лился сплошным потоком, образуя водную завесу. Красные лакированные колонны по углам, резные перила, скамьи вдоль стен. В центре — каменный столик с чабанем, на котором дымились две пиалы. Она сидела спиной к нему. Рыжие волосы были собраны в косу, и Сого на секунду опешил, думая, что теперь его голова — сплошной проходной двор для Ято. Но это была Кагура, а не её психованный братец, который был бы более примитивен в своих способах прикончить. Движения её были плавными, почти медитативными — длинные пальцы держали глиняный чайник и с непривычной грацией разливали чай. Пар вился над чашками, и даже сквозь промозглый ливень он почувствовал древесный аромат. Сого уселся поудобнее на мокрых досках, прислонившись спиной к резной балюстраде. Он прикрыл глаза, считая мысленно до десяти. Не помогло. Терпение и контроль махали ему издалека ручкой, уплывая вдаль, растворяясь в ливневой дымке. Уверенно оставляя наедине с ней и очередным местом, который мозг проецировал, видимо, из-за постоянной депривации сна. Сегодня был тот же самый пруд, который Сого еле признал. Гиацинты заполонили всё. Они росли плотным, почти непроницаемым ковром. Лиловые, сиреневые, белые цветы возвышались над водой на толстых стеблях, тесня друг друга, переплетаясь, душась в собственной красоте. Сого смотрел на цветущий апокалипсис и вспоминал, как рассказывал ей тогда, в лодке, про кислородное голодание, мёртвую воду и рыбу, которой нечем дышать. Ирония — теперь он сам чувствовал себя тупой рыбой, задыхающейся в этом изобилии. Белые кувшинки ещё виднелись кое-где — пробивались сквозь плотный массив гиацинтов. Но выглядели больными, хилыми, их лепестки поникли, края пожелтели. Ряска вообще превратилась в зелёную слизь, покрывающую редкие прогалины между лиловыми соцветиями. Другие водные растения, названий которых он не знал, торчали пожухлыми стеблями, напоминая скелеты утонувших деревьев. Сого догадывался, что наверняка пахло гнилью и застоявшейся водой — тяжёлым, сладковато-тошнотворным букетом разложения. В обычный день он заставил бы скривиться и отойти подальше. Но дождь умело скрывал. Ливень забивал все запахи своей свежей чистотой, почти стерильной промозглостью. Оставлял только холодную влагу и ритмичный шум, от которого хотелось закрыть глаза и провалиться обратно в сон. В настоящий. Кагура поставила чайник на столик, взяла одну пиалу в обе руки и, наконец, повернулась к нему. — О, очухался, — Кагура усмехнулась, отпивая чай. — А-то я думала, ты того, — она махнула головой в сторону пруда, — В вечность отчалил. Пришлось бы тебя здесь хоронить, прямо под дождём. А копать могилу в такую погоду — удовольствие ниже среднего. Она сидела на подушке, поджав под себя ноги. Ципао промокло насквозь, облепило тело так, что Сого отвёл взгляд. Потому что смотреть было чревато для его собственного душевного равновесия, которое и так шаталось, как дерьмо на вентиляторе. — Не дождёшься, — буркнул он. — Я живучий и надоедливый, как рыжий таракан. Тебе ли не знать. — Ты сейчас меня с тараканом сравнил? — Кагура нахмурилась. — А ты ноешь, как старая бабка на боли в пояснице при плохой погоде, — она кивнула на дождь, который хлестал по листьям бамбука, гнул ветви, превращая сад в сплошную серую пелену. — У тебя что, других дел нет, кроме как портить мне сны? — Это ты мне портишь сны, — Сого недовольно ответил, проводя рукой по лицу, стирая воду. — Я вообще-то мирно спал в сухости и тепле, пока меня не затянуло в твою шизофреническую фантазию. Лодки тебе показалось мало? Решила утопить меня окончательно? Промочить до костей, чтобы я потом неделю чихал и кашлял тебе на радость? Кагура цыкнула, брови сдвинулись к переносице. На лице проступила неуверенность, будто она сама не понимала, как здесь оказалась, но упрямо делала вид, что так и надо. — Не нравится — вали, — фыркнула она, отворачиваясь к водяной завесе. — Я тебя не звала, сам припёрся, сам и убирайся. Дверь вон там, — Кагура махнула рукой куда-то в сторону, где за дымкой дождя ничего не было видно, только смутные очертания деревьев, — Только не обессудь, если заблудишься. Аллеи тут запутанные, сад большой. Можешь до утра плутать, я не против. Сого не двинулся с места. Только откинул голову назад, прислонившись затылком к резной балюстраде, и прикрыл глаза. Дождь барабанил по крыше беседки, создавая мерный, почти гипнотический ритм. Влага продолжала сочиться сквозь щели в досках, пропитывая юкату, заставляя его вздрагивать от каждого нового холодного прикосновения. — Гениальный план, — процедил он, — Затащить меня в свой сон, а потом выгнать под дождь. Ты всегда такая гостеприимная или это я заслужил особое отношение? — А ты особенный, — Кагура вскинула голову, сжимая пиалу. — Весь из себя садист, который не может двух слов связать, чтобы не уколоть. Может, тебе просто язык отрезать? Хоть польза будет. — Угрожаешь? — Сого усмехнулся, внутри разгоралось знакомое, привычное бешенство. — А у тебя кишка не тонка? Ты же у нас добрая, пушистая, всех жалеешь. Даже тех, кто не заслуживает. Кагура дрогнула, возможно, просто от озноба. Пиала в её руках дёрнулась, чай плеснулся через край, горячими каплями упал на ципао. Но она не поморщилась. Только сжала керамику крепче, так, что та жалобно покрылась кривыми трещинами. — Заткнись, — она предупреждающе просипела. — Если ничего не знаешь, просто закрой свою пасть. — А что я должен знать? — Сого подался вперёд, опираясь ладонями о мокрые доски. Вода с рукавов юкаты закапала на пол, смешиваясь с лужами, которые уже натекли с крыши. — Что ты тут развела целый сад из своих комплексов и теперь пытаешься утопить меня в нём? Что ты обижаешься на каждое моё слово, хотя сама лезешь в драку при первой возможности? — Не лезу я в драку, — огрызнулась она, ставя треснутую пиалу на столик с громким стуком. — Я просто не даю себя в обиду. В отличие от некоторых, кто прячется за сарказмом и делает вид, что ему плевать. — Тебе-то какое дело, на что я делаю вид? — Сого поднялся, мышцы затекли, хрустнули колени. Юката отяжелела от воды, тянула вниз, облепляла ноги, мешала двигаться. Он шагнул к ней, босые ступни каплями разбрызгали воду. — Ты моя мать, чтобы переживать? Кагура вскочила, опрокинув подушку, и оказалась с ним лицом к лицу. Разделяло их не больше полуметра. Расстояние, на котором слышно чужое дыхание, как бьётся жилка на виске и расширяются зрачки. — А если переживаю? — она выкрикнула, голос сорвался, стал хриплым. — Если мне не плевать, даже когда ты ведёшь себя как последняя мразь? Сого замер. Слова ударили неожиданно, в очередной раз заставляя отойти назад, на безопасное расстояние вне их досягаемости. Он смотрел на неё — мокрую, дрожащую, с побелевшими от холода губами и покрасневшими глазами. И внутри неприятно, липко зашевелилось, разворачиваясь, как капкан, на который он сам и наступил. — Не надо, — сказал он тихо, почти просяще. — Не смей. — Чего не надо? — она шагнула ближе, и теперь между ними оставалось только несколько сантиметров. Он чувствовал тепло её тела сквозь холод, пробирающий до костей. — Скажи наконец, чего ты боишься? Сого сделал шаг назад. Упёрся лопатками в резную сырую колону и понял, что отступать дальше некуда. Можно было уйти за пределы беседки, в холодную хлещущую стену, которая всё равно не даст укрытия. За три увлекательные ночи более не возникало сомнений, что всё происходящее — плод её больного воображения. А Сого лишь веселящая декорация для чужих фантазий. — Только посмей убежать, — Кагура занесла руку, упираясь о дерево возле его головы. Сого схватил её за запястье. Пальцы сомкнулись на мокрой коже, чувствуя, как часто бьётся пульс под тонкой кожей. — И не думал, — он прошипел, наклоняясь ближе. — А ты, значит, эксперт по чужим страхам? Расскажи мне тогда, Чайна, чего ты сама боишься? Или ты у нас непробиваемая? Она дёрнулась, пытаясь вырвать руку, но он держал крепко, не давая уйти. — Отпусти, — Кагура предупреждающе процедила. — Нет, — Сого усмехнулся, внутри всё закипало до бурления. Он знал, что сейчас скажет мерзкое, то, о чём потом пожалеет. Но остановиться не мог. Слова вырывались сами, как рвота, которую не удержать. — Ты хотела разговора? Давай поговорим. Только честно, без этих твоих… — он повёл свободной рукой, обводя её фигуру, — «А если переживаю»? Ты правда думаешь, что можешь вот так просто залезть мне в душу, потому что тебе стало обидно? Кагура сжала губы в тонкую безобразную линию. Он видел, как она борется с желанием ударить его, послать куда подальше или просто вырваться и уйти. Ветер задувал под крышу, принося с собой холодный, сырой воздух, который пробирался под юкату, заставлял кожу покрываться мурашками. Пальцы её дрожали, то ли от холода, то ли от сдерживаемой ярости. — Ты даже не представляешь, как сильно меня бесишь, — выдохнула она, и в голосе звенело отчаяние вперемешку с раздражением. — Представляю, — Сого кивнул, — Взаимно. Но, знаешь, есть одно отличие между мной и тобой, Чайна. Кагура смотрела исподлобья, прожигая. — И какое же? — она почти выплюнула вопрос. Дождь барабанил по крыше, звук казался сейчас оглушающим. Он наклонил голову, вода с волос снова закапала, попадая ей на щеку. Она не моргнула. — Я хотя бы не прикидываюсь, что мне нужны люди, — Сого отпустил запястье, отступил на шаг, давая ей свободу. Но внутри него всё только сильнее сжалось. — А ты бегаешь за каждым, кто бросит в твою сторону доброе слово. Как щенок, которого выгнали на мороз, а ты всё равно радуешься любой протянутой руке. Данна тебя подобрал — ты к нему прилепилась. Шинпачи слово сказал — ты уже лучшая подруга. Я пару раз не послал тебя подальше — и ты решила, что мы теперь почти семья? Кагура побелела. Глаза её расширились, в них плескалось болезненное разочарование, которое он умел причинять слишком хорошо. — Не смей, — прошептала она, и голос дрогнул, разбился на осколки. — Не смей говорить про Гин-тяна. — А что я сказал не так? — Сого наклонил голову, скалясь. — Ты сама на него молишься. Ты готова за него в огонь и в воду, хотя он тебя просто приютил, когда некуда было идти. Цепляешься за него и Шинпачи, как за спасательный круг. И за меня, — он ткнул пальцем себе в грудь. — Пытаешься зацепиться, хотя я ясно дал понять, что ты мне не нужна, — слова вырывались с хриплым надрывом. Будто он не говорил, а выблёвывал их, давясь собственной желчью. Кагура дышала тяжело, прерывисто, и в груди у неё клокотало рыдание и крик, который она сдерживала из последних сил. — Ты… — начала она, но голос пресёкся. Она замолчала, сжав губы, пытаясь скрыть дрожь. Кулаки сжимались и разжимались. Кагура смотрела куда-то сквозь него, сквозь непогоду, сквозь этот дурацкий сон, в котором они оба оказались. — Что я? — Сого подался вперёд, заглядывая ей в лицо. — Я прав? Ты поэтому влезаешь во все драки? Подставляешься под пули? Лезешь помогать каждому встречному? Боишься, что, если перестанешь быть полезной, тебя выкинут, как ненужную вещь? Губы затряслись, и Кагура закусила нижнюю, до крови. Слёзы скопились в синих глазах, заставляя их мерцать в полумраке беседки. Кагура опустила глаза, всматриваясь в лужу, отражающую резную крышу. — Замолчи, — выдавила она сквозь зубы. — Ты ничего не знаешь. Шум застилал барабанные перепонки, стало казаться, что он оглох. Сердце истошно билось в унисон непрекращающегося ливня, словно пытаясь заглушить поток воды. Но Сого остервенело затаптывал свою горькую, никому не нужную жалость. Слова вытекали, как кровь из вскрытой вены. Он всё ещё верил, что можно отсечь больное, не тронув здоровое. Глупость. Сепсис не лечат ампутацией конечности, когда гниёт всё тело. — А что я должен знать? — он развёл чуть дрожащими руками. — Что ты сирота? Что у тебя была мать, которая умерла, и брат, который предал? Что ты боишься одиночества больше, чем смерти? Так это и так видно, Чайна. Ты как ошпаренная прилипаешь к любому, кто проявляет хоть каплю внимания, лишь бы не остаться одной. Лишь бы было за кого зацепить... Кагура ударила. Кулак влетел ему в скулу резко, с хрустом. Голова мотнулась в сторону, а в глазах потемнело. Сого пошатнулся, но удержался на ногах, схватившись за колонну. Кровь потекла по губе. Он неудачно прикусил щеку с внутренней стороны. Сого облизнул губу, чувствуя, как солёный вкус расползается по языку, смешиваясь с досадой. В ушах нарастал звон, но сквозь него он слышал тяжёлое, прерывистое дыхание Кагуры. Почти всхлип. — Неплохо, — прохрипел он, кривя окровавленные губы в улыбке. — Для дикарки, которая не умеет держать себя в руках. Она замерла. Кулак всё ещё был сжат, костяшки побелели, грудь вздымалась часто-часто, как у загнанного зверя. Сого видел этот взгляд — затравленный, мечущийся между желанием добить и желанием разрыдаться. И он великодушно выбрал вместо неё. Чтобы она самовольно его добила. — Что, всё? — он сплюнул кровь на мокрые доски, и алая капля тут же размылась дождевой водой, превратившись в бледно-розовое пятно. — Один удар — и выдохлась? А я думал, Ято — великие воины. Оказывается, только языком чесать и умеете. Как там твой братец говорил? — Сого рассматривал треснутую пиалу позади неё, — Слабые должны сдохнуть? Так чего же ты тянешь? Докажи, что ты не слабая. Докажи, что я для тебя — просто мусор, который нужно выбросить. Кагура закричала. Надрывной крик, похожий на вой раненого животного, которое бросается на охотника, уже зная, что умрёт. Но всё равно вцепляется зубами в глотку. Она бросилась на него, и Сого едва успел выставить блок. Второй удар пришёлся в плечо такой силы, что рука мгновенно онемела, повисла плетью. Третий в грудь — и он отлетел к краю беседки, врезавшись спиной в резные перила. Дерево жалобно треснуло, но выдержало. Он не успевал. Кагура двигалась с неестественной, пугающей скоростью. Потому что её тело создано для убийств, отточенное прошлыми поколениями резней. А его человеческое тело создано, чтобы красиво умирать. Быстро, если повезёт. Медленно и мучительно, если нет. Сого заблокировал удар в челюсть, но пропустил коленом в живот. Воздух вышибло из лёгких с противным хлюпающим звуком. Он согнулся пополам, хватая ртом пустоту, чувствуя, как внутри что-то горит и рвётся. Перед глазами поплыли чёрные пятна. Она не останавливалась. Удары сыпались один за другим — в корпус, по рёбрам, по предплечьям, которыми он пытался закрыться. Каждый выпад ощущался как удар стальным прутом. Хруст, боль, вспышка перед глазами. Кости трещали, по лицу текло что-то горячее, то ли кровь, то ли пот, уже не разобрать. — Отвечай! — её голос прорывался сквозь шум ливня, срываясь на визг. — Отвечай мне, трус! Сого молчал. Он больше не пытался уклоняться, только закрывал голову, принимая удары на плечи, на спину, на что угодно. Лишь бы не видеть её лица, залитого слезами и дождём, искажённого болью, которую сам и причинил. Кагура вытолкнула его из беседки. Они рухнули под ливень — сплошная хлещущая стена воды, забивающая зрение. Земля под ногами превратилась в жижу. Стопы скользили по грязи, мокрая трава путалась в них. Сого попытался встать, но Кагура уже была сверху. Удар в грудь опрокинул его на спину. Затылок впечатался в раскисшую землю, в глазах потемнело. Холодная грязь потекла за воротник, смешиваясь с кровью из разбитого лица. Дождь хлестал сверху, заливая глаза, нос, рот — он захлёбывался, но не пытался подняться. Она оседлала его, придавив коленом грудь. Рёбра жалобно скрипнули, дышать стало почти невозможно. Только короткие, рваные вдохи, от которых в боку стреляло острой болью. Сого чувствовал, как её вес вдавливает его в грязь, в мокрую траву, в эту проклятую землю, из которой уже не подняться. Кагура сжала воротник юкаты и занесла кулак. Он смотрел на неё расплывающимся фокусом и не узнавал. Мокрая, дрожащая, с распустившейся косой. Выбившееся рыжие пряди облепили лицо. Губы тряслись, по щекам текли слёзы, сливаясь с дождём. Синие глаза топились в безысходности. Сжатая рука дрожала в воздухе. Она не била. Сого лежал под ней — избитый, окровавленный, с лицом, превратившимся в сплошной синяк. Он вглядывался в серое небо, затянутое тучами, из которых лило и лило без конца. В бесконечную серую пустоту, как собственная усталость от обречённости, настигшей его. Руки упали в грязь, раскинулись в стороны. — Почему?! — её сорванный крик прорвался сквозь шум ливня. — Почему ты не отвечаешь?! Он молчал, со свистом болезненно вдыхая воздух. Просто лежал, глядя в небо, пока холодная вода заливала глаза, нос, рот. Грязь пропитывала юкату, кровь из разбитой губы стекала по подбородку, сразу смываясь водой. И не было сил даже моргнуть. — Почему ты не защищаешься?! — Кагура закричала громче, и голос слетел на всхлип. — Почему ты просто лежишь?! Ударь меня! Сделай хоть что-нибудь! Скажи, что я тебе противна! Скажи, что ненавидишь меня! Скажи хоть что-нибудь! Дрожащий кулак всё ещё висел в воздухе. Кагура смотрела на его разбитое лицо, на пустые глаза, устремлённые в небо, на окровавленные губы, которые не произносили ни слова. Сого медленно перевёл взгляд на неё. И улыбнулся. Криво, разбитыми губами, из которых тут же потекла свежая кровь. Улыбка вышла жалкой, больной, похожей на судорогу. — Бессмысленно, Чайна, — прошептал он тихо, почти нежно. — Я даже ударить тебя нормально не могу. Кагура замерла. Кулак опустился на несколько сантиметров. — Что? — выдохнула она непонимающе. — Я сломался, — хрипел он, игнорируя сломанные рёбра и сжатые от боли лёгкие, глядя ей прямо в глаза. — Понимаешь? Вот так просто взял и сломался. Как старая игрушка, которую слишком долго дёргали за ниточки. Я не могу тебя ударить. Не могу искренне послать. Не могу сделать вид, что мне плевать, когда тебе больно. Я пробовал — не выходит. Ты залезла куда-то... — он замолчал, стараясь отдышаться, прикрывая глаза, собираясь с силами, — ...куда-то, откуда я не могу тебя выскрести. Дождь барабанил по его лицу, по её спине, по грязи вокруг. Шум стоял такой, что слова тонули в нём, как камни в болоте. Но Кагура слышала каждое выдавленное им слово. — Так убей меня, — прошептал он, снова открывая глаза. — Ты же Ято. Ты создана для этого. А я… я просто человек, который устал притворяться, что может с тобой справиться. Кагура смотрела на него. Кулак опустился совсем, упал на её колено. Плечи затряслись. Лицо сморщилось в уродливом рыдании. И она с надрывом заревела. Слёзы хлынули из глаз, смешиваясь с дождём, плечи ходили ходуном, из горла вырывались рваные, захлёбывающиеся всхлипы. Она упала на него, уткнувшись лбом в плечо, и продолжала горько рыдать, словно весь мир пошёл прахом. Сого лежал, чувствуя её горячий лоб сквозь грязную мокрую юкату. Её тело дрожало, пальцы хватали ткань, стараясь крепче удержать от ненаступающего исчезновения. Дождь продолжал лить, заливая их обоих, но ему вдруг стало тепло. Впервые за долгое время. Где-то на периферии сознания мелькнула мысль, совсем глупая и неуместная. Китайская пытка бамбуком. Прорастает медленно, неотвратимо, разрывает изнутри органы, продолжая расти сквозь мёртвое тело. Наглая выдумка. На самом деле, когда перестаёшь сопротивляться, становится почти не больно. Он медленно, через боль, поднял руку. Пальцы, разбитые в крови и хляби, коснулись её мокрых волос. Погладили неуклюже, почти невесомо, боясь, что она отшатнётся. Кагура не отпрянула. — Прости, — прошептал он еле слышно в её макушку. — Прости меня. Кагура вздрогнула, рыдания стали тише, превратились в рваные всхлипы. Она не поднимала головы, только сильнее вцепилась в его юкату. Прижимаясь к нему так, словно хотела врасти, стать частью его тела, чтобы он никуда не делся. Дождь шумел. Гиацинты покачивались на воде, душа друг друга в своей красоте. Где-то вдалеке гремел гром — глухо, раскатисто, само небо стонало от боли. Пруд вокруг них расходился кругами, рябью, и в этой ряби тонули их отражения.