Глава 15. Переваривая пищу, не задумывайся, из чего она состоит.

Дверь протяжно скрипнула. Минато встретил длинный коридор в полумраке. Он с опаской вошёл. Утрамбованное татами под его ногами шершавыми проплешинами впилось в стопы. Как-то в памяти всплыло, что мать ругала отца — мол, омотэ нужно было ещё пару лет назад сменить, а не ждать, пока рисовая солома начнёт разноситься по всему дому. Но отец только улыбался и мягко говорил, что всё сделает. Не сделал. Пришлось потом менять полностью все маты, слушая брюзжание матери о ненужных расходах, которые можно было предотвратить. Минато шмыгнул носом, снова чувствуя, что хочет чихнуть от пыли. Кончик носа свербил и чесался, но руки были заняты, поэтому он героически морщился и сдерживался, не рискуя выронить вещи. Честно говоря, усталость и непонимание происходящего накатывали сильно, прося наконец присесть отдохнуть, не вникая в рабский труд, который Минато сам на себя навлёк. Однако ноги вновь двигались по стоптанному ходу, таща очередные награбленные предметы. Мамины дорогие духи, которые отец, кажется, купил после очередной ссоры, — флакон был тяжёлый, гранёный, с золотой крышечкой в форме цветка. Канзаши сестры — ей вроде подарил парень, говорил, что привёз из Киото. Ерунда, Минато видел, что похожая продавалась в соседнем магазине за углом, но сестра берегла её как зеницу ока, сдувала пылинки и хранила в отдельной шкатулке. Вонючие, потёртые перчатки для бокса — они были брата, пахли потом и кожей, и Минато морщился от этого запаха, но тащил. Дедовская красивая металлическая пепельница — её отдать было особенно жалко, но более ценного он не нашёл. Цыплячьи хлипкие руки тащили, едва растопыривая ладони. Он прерывисто дышал, держа хрупкое равновесие. Канзаши опасно покачивалось на груде вещей, перчатки сползали, и Минато прижимал подбородком флакон, чтобы не уронить. В подвал вела старая деревянная лестница, ступени жалобно скрипели под его босыми ногами. Каждый шаг отдавался в ушах гулко и протяжно, словно он спускался не в подвал собственного дома, а куда-то глубже — в самое нутро земли, где нет ни света, ни времени, ни конца. Он спускался и раньше. Каждую ночь, когда дом затихал, а родители гасили свет, Минато просыпался от голоса — беззвучного, но настойчивого, зовущего его оттуда, из темноты. Оно просило жалобно еды, и Минато не мог отказать. Незаметно таскал хлеб, рис, остатки ужина. Нечто громко чавкало, глотало, а потом в какой-то момент выдало, что пресно и невкусно. И Минато начал приносить вещи. В подвале было темно, хоть глаз выколи. Но там, в углу, где тьма сгущалась в нечто почти осязаемое, плотное, как свернувшийся ворох ниток, оно ждало. Зияющая бездна. Пустота с неровными краями, которая дышала и смотрела на него без глаз в томном ожидании. Минато остановился в шаге от неё, тяжело дыша. Руки дрожали от напряжения. Он выложил перед пустотой духи — флакон звякнул о каменный пол. Канзаши сестры — дерево глухо стукнуло. Перчатки брата, пепельницу деда. Всё, что мог унести, всё, до чего дотянулись его маленькие щуплые руки. Он сидел на корточках, прижимая колени к груди, и смотрел в темноту, ожидая, что на этот раз хватит. Пустота пошевелилась, из глубины мрака проступили очертания рук — длинных, тонких, с неестественно вывернутыми пальцами. Они потянулись к вещам, ощупали их, сгребли в свою темноту. Духи, канзаши, перчатки, пепельница — всё исчезло в утробе, проглоченное без звука и следа. И голос — искривлённый, ломаный, составленный из обрывков чужих интонаций — произнёс: — Ещё. Дай ещё. Минато замер, в груди похолодело. Он смотрел на пустоту, и внутри него впервые за долгое время шевельнулось отчаяние. — Не могу, — прошептал он, пальцы на коленях мелко дрожали. — Я честно принёс всё, что было. Больше нечего есть, понимаешь? Пустота молчала. Руки исчезли, растворились в темноте, и на секунду Минато показалось, что его услышали. Но потом мрак пошевелился снова — теперь он тянулся прямо к нему, как голодный рот, который забыл, что такое насыщение, но помнит вкус. Холод коснулся босой стопы, пополз вверх по щиколотке, обжёг ледяным прикосновением. — Ещё, — произнёс голос, вкрадчивее, почти ласково. Минато смотрел в густую бездну. Она тихо шумела, переливалась в ожидании. Ноги не слушались, но он криво встал. Сделал неловкий шаг. Затем ещё один. Холод поднялся до колен, до пояса, до груди. Ступни онемели, пальцы на руках перестали чувствовать. Он шёл в плотную темноту, принимавшую его бережно и мягко — как вода принимает утопленника, без всплеска и сопротивления, одними кругами на поверхности, которые скоро разгладятся. Пахло снежной мерзлостью, лёгкие стянуло от холода, под ногами что-то хрустнуло. В самой мгле, отрицая все разумные доводы физики, в него упёрлось отражение в зеркале. Не из стекла, а из самой сердцевины пустоты, где нет света, но есть взгляд. Минато дёрнулся, когда собственное худощавое мальчишеское лицо с чёрными волосами посмотрело на него. Глаза — чёрные, бездонные — засияли, и губы шевельнулись, произнося без звука: — Я тебя ждал. А потом всё исчезло. Минато распахнул глаза. В комнате было серо и тихо, за окном только-только начинало светать. Он лежал на спине, уставившись в потолок, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Во рту пересохло так, будто он всю ночь дышал ртом, в горле противно першило от никотина. Минато приподнялся на локте, поморщился. Скула всё ещё ныла после удара, но уже не так сильно. Рядом на тумбочке стояла пепельница-лотос, переполненная окурками. Он покосился на неё с кислым выражением лица. — Надо меньше курить, — пробормотал он в пустоту комнаты. — А то от гипоксии и никотина уже головной мозг такой бред выдаёт, что никакой шизофрении не надо. Он сел, свесил ноги с кровати, потянулся за сигаретой. Замер на полпути, посмотрел с недоверием на пачку. И отложил её в сторону.

***

О том, что капитан Окита сегодня исполняет роль курьера по доставке кролика ко двору принцессы Сое, Минато узнал случайно. Он просто шёл по улице к штабу, когда мимо него пронеслась рыжая молния верхом на белобрысой голове, а следом — разъярённый Гинтоки вместе с довольно тявкающим белым псом. — Верни её, садистская морда! — орал Гинтоки, пытаясь догнать Сого. — Я сам могу пойти! Я ей роднее! Она моя девочка! — Данна, — Сого даже не обернулся, поправляя кролика на плече, ускоряя шаг, — Она смотрит на Вас как на пустое место последние три дня. Смиритесь, никому ненужный старик. Вы в разводе, документы пришлют по почте. — Какие документы?! Кто в разводе?! Ты вообще на ней не женат, придурок! — он срывался на визг. — Вот именно, — Сого скрылся за поворотом. Минато затянулся сигаретой, глядя вслед этой процессии. Кролик, восседающий на капитанском плече, поймал его взгляд и дёрнул ухом — то ли поздоровался, то ли прикидывал, сколько сигарет нужно скормить, чтобы он наконец сдох. Минато вежливо кивнул в ответ, на всякий случай.

***

В штабе стоял гул, как в улье, куда залетела оса и теперь нагло жрала мёд, пока пчёлы не могли решить — жалить её или аплодировать такой целеустремленности. Источником гула была комната отдыха, куда капитан Окита пронёс кролика и теперь сидел на татами, прислонившись спиной к стене, с выражением лица человека, который сдал все экзамены и теперь наблюдает, как мучаются одноклассники. Кролик восседал у его скрещенных ног, вытянувшись столбиком — передние лапки поджаты к груди, задние плотно упираются в татами, уши торчат вверх, как два победных флага. Рыжая шерсть сияла в утреннем свете, и Минато, прислонившись к дверному косяку, не мог отделаться от мысли, что это существо позирует. Выставляет напоказ осанку, блеск глаз и общее презрение к окружающим. Первым не выдержал Кондо. — Ну какая же она красивая! — взревел он, пробираясь через толпу столпившихся бойцов, которые делали вид, что просто проходили мимо. — Вы только посмотрите на эту шёрстку! На эти глазки! На эти ушки! Он опустился на корточки и протянул руку, чтобы погладить кролика по голове. Кролик дёрнул ухом. Задняя лапа вылетела молниеносно — глухой шлепок, и командующий Шинсенгуми отлетел назад, схватившись за нос. Из глаз брызнули слёзы, но он продолжал улыбаться, как человек, которому только что явилась богиня и лично дала благословение на дальнейшую жизнь. — Характер! — восхищённо прошептал Кондо, прижимая ладонь к покрасневшему носу. — Какой характер! Настоящий боец! Сого удовлетворённо кивнул. Минато заметил его тихую садистскую ухмылку. Капитан наслаждался происходящим, словно завёл бойцовую собаку и теперь гордился её первыми успехами на ринге. Он не делал ни единого движения, чтобы остановить кролика или извиниться перед командующим. Просто сидел и смотрел, как рыжий комок шерсти весом в пятьсот граммов наводит порядок в военной организации. Сота вынырнул из толпы, протягивая кролику кусочек яблока на ладони. Кролик презренно понюхал, дёрнул носом и отвернулся — сначала от яблока, потом от Соты. Тот замер, осознав, что его только что проигнорировало существо, чей мозг размером меньше столовой ложки риса. — Она меня отвергла, — прошептал он, глядя на яблоко. — Я ей не нравлюсь. — Не переживай, — Ватанабэ утешительно хлопнул его по плечу, — Ты и людям не нравишься. Стабильность, тоже своего рода достижение. Ватанабэ попытался вручить кролику капустный лист. Кролик взял её в зубы — аккуратно, почти церемонно, — и положил перед Сого. Затем вернулся на место и снова вытянулся столбиком, глядя на Ватанабэ с выражением «давай следующее подношение, холоп». — Она... она ему отдала? — Ватанабэ часто заморгал. — Она что его кормит? — Чайна не жрет такое, — Сого взъерошил рыжую шерсть, чтобы ей неповадно было, — Вот и сбагривает мне, как живой мусорке. Кролик довольно дёрнул ухом, подтверждая его слова. Минато затянулся, наблюдая за этой сценой. Он вспомнил свой утренний сон — бездну, которая просила ещё и ещё, и мальчика, который тащил вещи, потому что не мог отказать голодному. Интересно, подумал он, а кролик — это чья бездна? Капитана, который наконец перестал сопротивляться и теперь просто сидит, позволяя рыжей тушке командовать им? Или сама Кагура стала бездной — маленькой, пушистой, требующей подношений, но при этом организующей хаос вокруг себя почище любого армейского подразделения? Хиджиката вошёл в комнату отдыха с папкой под мышкой и замер на пороге. Сигарета в зубах дрогнула, пепел упал на пол. Он окинул взглядом: Кондо с красным носом, Соту с потерянным лицом, Ватанабэ с пустыми руками и кролика, который восседал перед Сого, как маленький рыжий сёгун перед верным вассалом. Взгляд Хиджикаты встретился со взглядом кролика. Синие глаза смотрели прямо, оценивающе, без страха и подобострастия. Кролик не дёрнулся, не спрятался, не отвёл взгляд первым. Он сидел с идеально ровной спиной, и в этой позе было столько врождённого достоинства, что Хиджиката невольно выпрямился сам. — Дисциплина, — пробормотал он себе под нос, затягиваясь. — Вот что значит дисциплина. Одно животное, а порядка в нём больше, чем во всём личном составе. Смотрит прямо, осанку держит, подношения распределяет по старшинству. Может, её в сержанты произвести? Временно, до возвращения в человеческую форму, чтобы порядок навела у нас. — Хиджиката-сан, — Сого поднял голову, — Если Чайна станет сержантом, она будет выше Вас по званию через неделю. Вы готовы отдавать ей честь? — Заткнись. Я просто отметил, что у неё есть качества, которых не хватает некоторым, — он многозначительно посмотрел на Сого, потом на Соту, потом на Кондо, который всё ещё потирал нос и улыбался, как после встречи с ангелом. Кролик, словно поняв, что его обсуждают, встал на задние лапы. Вытянулся во весь свой небольшой рост — пятьсот граммов чистой амбиции, — и медленно повернулся вокруг своей оси, демонстрируя шёрстку, осанку и общее великолепие. Бойцы, столпившиеся в дверях, восхищённо загудели. Кто-то присвистнул. Кто-то прошептал «как ахалтекинец» — и Минато не мог с ним не согласиться. Кролик действительно напоминал дорогого скакуна на выставке, который точно знает, что первое место его, а все остальные участники — просто блеклая массовка. Ямадзаки, неизвестно откуда взявшийся, держал наготове блокнот и что-то записывал. Минато, снедаемый любопытством, заглянул через плечо. Там значилось: «09:12 — кролик продемонстрировал поворот на 360 градусов. Грация: 10/10. Осанка: 10/10. Презрение к окружающим: 11/10 (превышает шкалу). 09:14 — рядовой Такахаши попытался предложить кролику сельдерей. Кролик посмотрел на сельдерей. Посмотрел на Такахаши. Сельдерей удалён с глаз долой. Такахаши — в лазарет с моральной травмой. 09:17 — кролик зевнул. Шесть человек синхронно вздохнули. Один выронил катану. 09:19 — капитан Окита достал расчёску. Толпа затаила дыхание. Кролик одобрил. Толпа выдохнула. Хроника ведётся в реальном времени, цензура не применяется.» Минато перечитал последнюю строчку. Потом ещё раз. Поднял глаза на Ямадзаки. — Ты ведь шпион, — сказал он медленно. — Твоя работа — слежка, сбор информации, негласное наблюдение. — Так точно, — кивнул Ямадзаки, не отрываясь от блокнота. — И ты используешь эти навыки... для ведения летописи о кролике. Ямадзаки на секунду поднял взгляд. В нём читалась абсолютная, непоколебимая серьёзность человека, который нашёл своё истинное призвание. — Шинсенгуми — организация с богатой историей, — сказал он. — Кто-то должен её документировать. Сегодня — кролик. Завтра — кто знает? Может, хомяк. Я должен быть готов. Минато задумался. Ему всегда казалось, что проблемы с головой — его личная монополия. Но глядя на взрослых мужиков в форме, выстроившихся в очередь, чтобы погладить кролика, получить лапой по лицу, вручить подношение или просто постоять рядом, закрадывалось подозрение, что его диагнозы — далеко не самые интересные в этом здании. Наверное, он не попал бы даже в пятёрку лидеров по эксклюзивной странности. Сого тем временем достал откуда-то маленькую расчёску — Минато даже не хотел знать, где капитан её раздобыл и как давно носит с собой, — и начал аккуратно причёсывать рыжую шёрстку. Кролик замер, прикрыл глаза и издал тихий урчащий звук, от которого у столпившихся бойцов одновременно дрогнули сердца. — Расчёска, — прошептал восхищенно Сота. — У него с собой расчёска для кролика. — Военная стратегия, — отозвался Ватанабэ с глубоким уважением. — Подготовился заранее, чтобы кролик был при полном марафете. Как выглаженный мундир на параде перед императором, только ушастый и кусачий. Если бы мне так шерсть причесали перед принцессой, я бы тоже никого не стеснялся. — У тебя нет шерсти, — заметил Сота. — Зато есть волосы на груди, — гордо отметил он, — Могу отрастить и тоже расчесать, будет не хуже. — У тебя на груди три волосины, Ватанабэ, — Сота с жалостью посмотрел на него, — Три. Я считал. Это не шерсть, а печальная редкая поросль, которую даже блохи обходят стороной из вежливости. — Зато какие! — возразил Ватанабэ, задетый за живое. — Каждая — как стратегический объект. Не количеством, а качеством. — Качество у них такое, что, когда ты в прошлый раз расстегнул рубашку в бане, Ямадзаки записал в отчёте: «Обнаружено три (3) волоска. Состояние: подавленное. Требуется утешительная психотерапия». Я сам читал. — Ямадзаки вообще всё записывает, ему нельзя доверять! — Ватанабэ повысил голос. — Он вчера внёс в протокол, что у рядового Танаки левый носок дырявый, а правый — просто притворяется. — Это было важное наблюдение, — подал голос Ямадзаки, не отрываясь от блокнота. — Носки — индикатор боевого духа, если у бойца дырявый носок, значит, он не следит за экипировкой. Если не следит за экипировкой — может не следить и за катаной. Если не следит за катаной... — То он точно считал волосы на моей груди! — перебил Ватанабэ. — И вообще, Соте легко говорить, у него самого грудь гладкая, как жопа младенца. Ни одной волосинки, даже намёка. — У меня просто аристократичная кожа, — Сота задрал гордо подбородок. — Гладкая и благородная, как шёлк. В отличие от некоторых, у кого три волосины торчат в разные стороны, как перессорившиеся родственники на семейном ужине. — Аристократичная кожа — это когда ты в прошлом месяце пытался отрастить бороду и отрастил только недоумение на лице Хиджикаты-сана? Он посмотрел на тебя и сказал «сбрей это немедленно, это выглядит как мох на могильном камне, только печальнее». — Он сказал «негигиенично»! — запротестовал Сота. — Он сказал «негигиенично», но имел в виду «я видел трупы с более живой растительностью». Я стоял рядом, я слышал интонацию. — А я слышал, — встрял Ямадзаки, — что Хиджиката-сан после этого ещё двадцать минут курил молча — это было экзистенциальное осмысление о твоей бороде, Сота. Двадцать минут. Для Хиджикаты-сана это рекорд. — А ну хорош столпотворение, идиоты! — рявкнул вдруг Хиджиката, но как-то неубедительно, без обычной ярости. — У нас через полчаса визит к принцессе, а вы тут цирк устроили! Разойтись! Никто не двинулся с места. Кролик открыл один глаз, посмотрел на Хиджикату и снова закрыл. Расчёска продолжала своё размеренное движение. Хиджиката вздохнул, затянулся, выпустил дым в потолок и остался стоять, где стоял, делая вид, что просто контролирует порядок. Но Минато заметил — взгляд замкома то и дело возвращался к рыжей тушке, которая с царственным видом принимала поклонение. — Я думал, у меня проблемы с головой, — пробормотал Минато, ни к кому не обращаясь, — Даже, как-то обидно, я казался себе более интересным.

***

Принцесса Сое ждала их в малой аудиенции — комнате с низким потолком и выцветшими фресками на стенах. Пахло благовониями и едва уловимо — мандаринами. Наверное, принцесса ела их перед встречей, и теперь запах цитрусовой цедры смешивался с ароматом сандалового дерева, создавая странное, почти съедобное благоухание. Кролик восседал на плече Сого, как генерал на смотре войск. Шёрстка была расчёсана до блеска, уши торчали вверх, синие глаза смотрели прямо и оценивающе. За те полчаса, что они добирались до дворца, кролик успел трижды перебраться с плеча на голову и обратно, один раз укусить Сого за палец, просто для порядка и дважды попытаться сжевать его волосы. Сого стоически терпел, только иногда цыкал и поправлял рыжую тушку, параллельно выслушивая монотонное брюзжание Гинтоки у себя под ухом. Шинпачи семенил рядом, поправляя очки и всем своим видом излучая тревогу. — Гин-сан, пожалуйста, — зашептал он, дёргая Гинтоки за рукав, — мы во дворце. Во дворце, Гин-сан. Здесь нельзя кричать, нельзя драться, нельзя выхватывать боккэн при первой возможности. Умоляю, просто ведите себя как обычные люди. — Я и веду себя как обычный человек! — возмутился Гинтоки. — Обычный человек, у которого одна гнида утром украла девочку прямо из-под носа! Среднестатистический гражданин на моём месте уже вырвал бы ему волосы на голове вместе со скальпом! — Нет, не вырвал бы! Обычные люди не вырывают волосы! — Шинпачи почти взмолился. — Обычные люди пишут заявления, подают в суд, в конце концов. Они не пытаются откусить полицейскому ухо на глазах у принцессы! — Я не пытался откусить ему ухо, — буркнул Гинтоки. — Я просто наклонился посмотреть, не завелась ли там ушная чесотка от его гнилой натуры. Сого, не оборачиваясь, хмыкнул. Кролик на его плече дёрнул ухом, то ли соглашаясь с Гинтоки, то ли просто проверяя, не завелась ли чесотка у него самого. — Окита-сан, — Шинпачи переключился на вторую угрозу общественному порядку, — пожалуйста, не провоцируйте Гин-сана, хотя бы ближайшие десять минут. Я вас очень прошу, просто помолчите. А лучше сделайте вид, что вы статуя. Красивая немая статуя с кроликом на плече. — Я — статуя, — согласился Сого без единой эмоции в голосе. — У статуи нет рта, чтобы спросить данну, не унизительно ли проигрывать конкуренцию за женское внимание существу, которое какает шариками и весит пятьсот граммов. Шинпачи закрыл лицо руками и замедлил шаг. Ему было стыдно находиться с ними на одной планете. В одной солнечной системе. Расстояние в несколько световых лет — вот что сейчас казалось ему минимально приемлемой дистанцией. — У статуи сейчас окажется вырван член, — пообещал Гинтоки, сжимая кулаки, — Будешь самой ценной находкой сезона. Откопают через тысячу лет, отряхнут пыль и скажут: «Смотрите, древний идиот без причиндалов. Прекрасная сохранность паскудного выражения лица». — Гин-сан! — взвыл Шинпачи. — Мы во дворце! Нельзя угрожать кастрацией полицейскому в покоях принцессы! Сого поправил кролика на плече. Он посмотрел на Гинтоки с лицом Херувима, спустившемся для откровения. — Данна, я, конечно, понимаю, что мой член — произведение искусства, но это не повод пытаться его экспроприировать. То, что Ваш собственный боккэн давно рассохся от неиспользования — печально, но это не делает мой автоматически Вашим. Глаз Гинтоки дёрнулся в ритме марша. Мозг услужливо подкинул каталог пыток, отсортированный по шкале «чтоб орал громче». Вырывание языка шло в топе. — Окита-кун… — А! — Сого приподнял бровь, изображая внезапное озарение. — Наверное, Вы так подкатывали ко мне, — он покачал головой, — Простите, но я боюсь домогательств, еще и с гомо-уклоном от бывших демонов. — Ах ты ж мелкий... Гинтоки рванулся вперёд — и тут же Шинпачи повис на нём всем телом, вцепившись мёртвой хваткой в оби пояса. Ноги Гинтоки продолжали перебирать по полированному полу, но корпус застыл на месте, удерживаемый очкастым якорем. Кролик на плече Сого наблюдал за происходящим с выражением глубочайшего удовлетворения — так смотрят на любимую телепередачу, когда знают, что рекламы не будет. — Пусти! — рявкнул Гинтоки, пытаясь стряхнуть Шинпачи. — Я ему сейчас покажу гомо-уклон! Я ему такой уклон покажу, что он в канализацию скатится и до вечера выгребать будет! — Гин-сан, принцесса смотрит! — прошипел Шинпачи, не разжимая рук. — Принцесса! Смотрит! На вас! Гинтоки замер. Медленно, как ржавый механизм, повернул голову. Принцесса Сое действительно смотрела с восхищённым интересом. Но вопреки наставлениям Шинпачи её внимание было приковано не к мужской свалке, устроивших балаган в малой аудиенции, а к кролику. Сое приподнялась на подушках, и прижав ладони к щекам, издала тихий, почти ультразвуковой звук. — Кагура-чан! — выдохнула она, и в её голосе смешались облегчение, тревога и неподдельное умиление. — Ты... ты такая... Кролик спрыгнул с плеча Сого на низкий столик перед принцессой. Приземлился мягко, без единого звука, и тут же вытянулся столбиком — передние лапки поджаты к груди, задние плотно упираются в лакированное дерево, уши торчат вверх. Вся его поза говорила: «Я прибыла. Можешь начинать восхищаться». — Такая величественная! — закончила Сое и захлопала в ладоши. Кролик благосклонно дёрнул ухом и склонил голову — ровно настолько, чтобы жест выглядел как поклон, но не выглядел как подчинение. И тут принцесса накинулась. — Кагура-чан! — взвизгнула Сое, сгребая кролика со столика, как ястреб сгребает полёвку. — Глупая, глупая, какая же ты дурочка! Ладони принцессы сомкнулись на рыжей тушке с такой скоростью, что кролик не успел даже дёрнуться. Её пальцы зарылись в шёрстку, сжали, притянули к груди, вдавили в шёлк кимоно. Она гладила его жадно, от макушки до хвоста, сминая расчёсанную шерсть, стирая весь утренний марафет, превращая идеальную укладку в торчащий во все стороны пух. — Мы так волновались! — причитала она. — Ты хоть понимаешь, что мы все с ума сходили? Что ты вообще делала в той квартире? Почему ты вечно лезешь куда не просят? Почему ты не можешь просто сидеть дома и не влипать в неприятности?! Кролик не отвечал. Главным образом потому, что не мог вдохнуть. Грудная клетка была зажата между ладонями принцессы, как между двумя тёплыми, но совершенно безжалостными тисками. Синие глаза выпучились, уши прижались к спине, нос судорожно дёргался, пытаясь ухватить хоть глоток воздуха. Сого смотрел на них и прикидывал — сколько ещё минут такого тисканья выдержит кроличья тушка, прежде чем начнёт подавать сигналы SOS? И подаст ли вообще? Кагура была живучей, но Сое, кажется, вообще не планировала останавливаться. Её руки двигались с методичностью человека, который в детстве затискал до смерти как минимум трёх хомяков и не вынес из этого опыта ничего, кроме уверенности, что четвёртого нужно тискать ещё нежнее. Гинтоки, стоявший в стороне, кашлянул. — Ваше Высочество, — сказал он, и голос его прозвучал на удивление ровно, без обычного ехидства. — Вы не могли бы немного ослабить хватку, а-то я не готов домой забрать, только кроличью лапку, как талисман на память. Сое подняла глаза, моргнула и с некоторым удивлением обнаружила, что кролик в её ладонях уже не млеет, а слегка выпучил глаза и дышит с присвистом. — Ой, прости, Кагура-чан! — она разжала пальцы. — Я просто так соскучилась. Сого говорил коротко, по существу, без обычных издёвок. ДНК-анализы крови в работе. Ожидать еще время, пока лаборатория будет чесать пробирки и делать вид, что результат не зависит от расположения звёзд. Со слов Минато, который с обезоруживающей улыбкой прогулялся в свой извращенный клуб по интересам и вернулся оттуда с информацией, а не с венерическим заболеванием — что уже можно считать чудом, — Касуми оказалась менеджером этого злачного места. Находила клиентов, организовывала досуг и, видимо, оказалась излишне болтливой. Настолько болтливой, что теперь её ДНК, возможно, будут смывать со стен вместе с остальными образцами. — Аманто-устройство, — продолжил он, — которое нашли в квартире Касуми, предварительно идентифицировали, как преобразователь. Меняет биологическую форму объекта, превращая человека в животное. — Для чего? — спросила Нобуме, её рука лежала на спине кролика. — Два варианта, — Сого откинулся на подушку, рассматривая расписной потолок. — Первый: тихая ликвидация. Превратил человека в мышь, выпустил на улицу — и всё, нет человека. Кошка съест, или под колёса попадёт, или просто сдохнет от холода и более никаких улик и тем более тела. Второй: транспортировка. При перевозке людей в форме животных — не нужно документов и объяснений, кого и зачем везёшь через границу. Декларируешь как груз, получаешь деньги. В зале повисла тишина. Сое перестала гладить кролика, пальцы замерли на рыжей шёрстке. — Это значит, — произнесла она с тревогой, нервно сглотнув — что Кагура-чан могла исчезнуть навсегда и никто бы не узнал. — Могла, — согласился Сого. — Но не исчезла, потому что Садахару её вытащил. Потому что данна поднял на уши полгорода. Потому что... Он осёкся, замерев взглядом на фреске. На одной из них дракон пожирал луну. На другой — луна пожирала дракона обратно. Видимо, у художника были сложные отношения с астрономией и зоологией одновременно. — Потому что нам повезло, — закончил он ровно. Гинтоки посмотрел на него долгим взглядом, но ничего не сказал. Шинпачи кашлянул, привлекая внимание. — Есть ещё кое-что, — он поправил очки. — Мы с Гин-саном попросили Генгая-сана поработать над устройством, которое могло бы обратить действие преобразователя. Теоретически. Сое вскинула голову, даже Нобуме, кажется, задержала дыхание. — И? — спросила принцесса. — На какой стадии работа? — Ну... — Шинпачи замолчал, явно подбирая слова. — Генгай-сан сказал, что шанс успеха довольно высок. Около семидесяти процентов... — А остальные тридцать? — Сое нахмурилась. Шинпачи тяжело вздохнул и снял очки, протирая их краем рукава. — А остальные тридцать — это вероятность, что Кагура-чан превратится... не в человека. Возможные варианты включают сапог, козявку, носок и бейсбольную биту. Генгай-сан сказал, что это зависит от того, как устройство интерпретирует обратный сигнал. — Сапог?! — Сое прижала кролика к груди. — Козявка?! — Технически козявка — это крайний случай, — поспешно добавил Шинпачи. — Но да, риск есть. Сое замолчала. Ладонь легла на маленькую спину, просто накрывая собой, как накрывают одеялом спящего ребёнка, боясь разбудить. Кролик, до этого стоически терпевший её живодёрскую ласку, вдруг замер тоже. Сое смотрела на рыжий комок в своих ладонях, и лицо её медленно менялось. Восторг встречи, умиление, радость — всё это схлынуло, как вода с отлива, оставляя после себя мокрый песок и пустые ракушки. Она сглотнула, чувствуя, как в горле встаёт тугой ком, а в груди разрастается холодная, щемящая тоска. Четкое осознание оформилось — Кагура ужасно уязвима. — Почему тебе не страшно, глупая? — прошептала она, и голос дрогнул. Кролик медленно, будто раздумывая, повернул голову. Синие глаза встретились с глазами принцессы — заплаканными, растерянными, полными боли, которую испытываешь не за себя, а за другого. Кагура, даже в теле кролика, словно забывала про базовое чувство страха, сидела спокойно, дышала ровно, смотрела прямо. Позволяла тискать себя до полусмерти, не кусалась, не вырывалась, не подавала сигналов тревоги. Потому что понимала, тем, что глубже инстинктов и древнее памяти. То, что у Ято называют кровью, а люди — сердцем. Она чувствовала: эта странная девушка с мёртвой хваткой и влажными глазами — своя. Кролик мягко высвободился из ослабевших ладоней. Переступил передними лапками по шёлку её кимоно, оставляя на ткани крошечные затяжки от когтей. Поднял голову и прижался обратно — мордочкой к её ладони. Маленький розовый нос ткнулся в ложбинку между пальцами, усы щекотнули кожу. А потом кролик замер — просто дыша, чувствуя тепло и позволяя ей гладить дальше, сколько угодно, хоть до самой ночи. Сое всхлипнула. — Даже в таком тельце поддерживаешь… — выдохнула она, криво улыбаясь. Сое смотрела, и, невзирая на тоску, поверх неё, как утренний свет поверх серого тумана, поднималось восхищение. Тёплое, почти благоговейное. Она держала в ладонях не просто кролика, а живое доказательство того, что некоторые вещи невозможно отнять. Нельзя вырезать, как больной орган. Нельзя превратить в животное и заставить забыть. Потому что суть — то, из чего состоит человек на самом деле, — не хранится ни в памяти, ни в теле. Она разлита по всему существу, как свет по воде, и её не вычерпать. Кагура была удивительна. Не потому, что сильная — Сое знала многих сильных. Не потому, что смелая — смелых она тоже встречала. А потому что свет, который жил внутри неё, казалось, не зависел ни от формы, ни от обстоятельств, ни от самой возможности выжить. Он просто был. Как солнце, которое не спрашивает, заслуживает ли земля тепла, — оно светит. И Кагура светила. Всегда, сколько Сое её помнила, — с первого дня их знакомства, когда эта рыжая девчонка просто захотела показать сбежавшей принцессе, как можно веселиться вне дворца. И сейчас, глядя на кролика, который прижимался носом к её ладони, Сое с пронзительной ясностью поняла: она не изменится. Кагура останется прежней, продолжит совать нос в чужие беды. Подставляться под удары, которые могли бы достаться другим. Вляпываться в истории, где шанс выжить — семьдесят процентов, а остальные тридцать — сапог. И улыбаться при этом, потому что для неё риск был не ценой, а просто ещё одним цветом в палитре дня. Именно это восхищало Сое больше всего. То, что Кагура, способная голыми руками крушить стены, раз за разом выбирала быть мягкой. Способная убивать — выбирала защищать. Способная бояться — не боялась. Сое провела пальцем по рыжей шёрстке, и кролик довольно прикрыл глаза. На секунду принцессе показалось, что она чувствует под пальцами не шерсть, а тепло солнечного луча, который каким-то чудом поселился в живом теле и теперь ходит по земле, не понимая собственной невозможности. — Ты же опять полезешь, — прошептала Сое, и это был не упрёк. — Даже когда мы тебя вернём и всё закончится. Кто-то позовёт на помощь — и ты полезешь. Кролик открыл один глаз, посмотрел на неё, и Сое могла поклясться, что в этом взгляде читалось: «А ты как думала?» Шинпачи, стоявший за спиной Гинтоки, громко не по-самурайски шмыгнул носом. Он потянулся поправить очки, но пальцы дрогнули, и он просто махнул рукой у лица, делая вид, что в глаз что-то попало. Смотреть было невыносимо — и одновременно невозможно отвести взгляд. Гинтоки молчал, глядя на кролика в ладонях принцессы, на рыжую шёрстку, на синие глаза, на то, как маленькое существо прижимается к чужой ладони, не требуя ничего взамен. Он сжал губы в тонкую линию, сдерживая с усилием то, что тарабанило внутри. А потом уголки его губ дрогнули и поползли вверх. — Солнечный свет не гаснет, — сказал он вслух, и голос прозвучал мягче, чем ему хотелось бы. — Его можно заслонить, загнать за тучи, залить тьмой до самого горизонта, но он никуда не девается. Просто ждёт, пока тьма выдохнется. Он перевёл дыхание и кивнул — не столько окружающим, сколько самому себе. — Поэтому всё будет хорошо. Шинпачи рядом с ним наконец справился с очками и еще противнее шмыгнул носом. Глаза за линзами покраснели, но он хотя бы перестал делать вид, что в них что-то попало. Сого смотрел на них — на принцессу, прижимающую кролика к груди, на Шинпачи с его покрасневшим носом, на Гинтоки с его дурацкой улыбкой, которую тот пытался спрятать, но не мог. Смотрел и думал. Его мысли текли совсем в другую сторону. Художник, расписывавший потолок этой комнаты, был прав. Дракон пожирает луну, луна пожирает дракона обратно. Они сменяют друг друга в бесконечном цикле, и нельзя сказать, кто жертва, а кто — охотник. Потому что и то, и другое — правда. Мир устроен именно так — все пожирают друг друга и вопрос только в очерёдности. Принцесса — своей любовью, от которой не продохнуть. Гинтоки — своей опекой, которую он называет заботой, а сам просто не умеет иначе. Шинпачи — своим терпением, которое пожирает его самого быстрее, чем он успевает помогать другим. Сого перевёл взгляд на кролика — маленькое, беззащитное существо, которое, казалось бы, должно быть последним звеном в пищевой цепочке. Но оказалось на вершине, поглотив всех без остатка. И, глядя на то, как кролик прижимается носом к ладони принцессы, Сого подумал, что иногда быть сожранным — не самое страшное. Иногда это единственный способ остаться живым.