Глава 16. При отключении мозга — не забудь, где находится кнопка включения.

Сого спокойно смотрел в ночное небо. Звёзды мириадами сияли ярко, слегка мигая, окружив белый месяц. Рядом шумело, разбиваясь маленькими волнами, море, и он неосознанно глубже вдохнул солёный воздух. Под ним теплел песок, что было невозможным — либо сон стал наконец благосклонным к его температурному комфорту, либо он отморозил задницу и просто не чувствует холод. Проверять не хотелось. Хотелось лежать и смотреть в небо, чувствуя, как тело наконец отпускает напряжение последних дней. Не было ни привычной тяжести в мышцах, ни зуда в пальцах, тянущихся к катане, ни этой вечной готовности отразить удар или нанести его первым. Только песок под спиной, солёный ветер и бесконечная россыпь звёзд над головой. Он прикрыл глаза, вдавливая затылок в песок. Сон не торопился и, кажется, впервые он настолько спокойно дышал. Сого сделал глубокий вдох, чувствуя, как ночной холод щекочет ноздри, медленно выдохнул и открыл глаза. Пора. Он сел, отряхивая песок с волос. Юката привычно промокла и облепила тело, но холод не пробирал. Сого поднялся на ноги, похлопал по юкате, поправил пояс. Осмотрелся. Пляж был пустынен и тих. Никого — только бесконечная полоса песка, убегающая в темноту в обе стороны, спокойное море, усеянное лунной рябью, да редкие пучки сухой травы на границе с дюнами. Он не знал, куда идти, но ноги сами выбрали направление — вдоль берега, туда, где вдалеке, метрах в ста, колыхалось оранжевое пятно. Костёр горел неровно, подрагивая на ветру. У самого горизонта, где небо сливалось с морем, звёзды отражались в чёрной воде крошечными осколками света. Сого пошёл к костру. Сухой песок холодил босые ступни. Он не озирался по сторонам, не всматривался в темноту, не искал опасность. Просто шёл, сминая песок, чувствуя, как тот осыпается и застревает между пальцами. Внутри стояла странная, почти неестественная тишина. Желание язвить, колоть, провоцировать уснуло, свернулось на дне сознания, как зверь, который устал и наконец решил, что можно пока не охотиться. Он просто шёл. Кагура сидела спиной к нему. Языки пламени вздымались перед ней — плясали, искрились, выбрасывали в темноту золотые точки, которые гасли на лету. Огонь отражался в её распущенных волосах, и рыжие пряди, подсвеченные снизу оранжевым, казались частью костра. Словно она сама была пламенем, которое вырвалось из кострища и приняло человеческую форму. Она буквально пульсировала мерцающим ореолом. Сого на мгновение замер. Завороженно смотрел, как пламя выхватывает из темноты её профиль. Синие глаза были распахнуты и смотрели прямо в огонь, и в них плясало отражение костра. Он подошёл ближе, опустился на песок рядом с ней, скрестив ноги. Только теперь, оказавшись у самого огня, он понял, насколько замёрз. Холод, который не ощущался во время ходьбы, накрыл его полностью — кожа на руках покрылась мурашками, резкая дрожь прошла по позвоночнику. Он повёл плечами, стряхивая озноб, и протянул ладони к огню. Пламя мягко лизнуло кончики пальцев согревающим жаром, прежде чем он успел отдёрнуть их на безопасное расстояние. Кагура покосилась на него, но ничего не сказала. Просто перевела взгляд обратно на огонь. — Откуда хворост? — спросил Сого, тряхнув головой в сторону костра. — И неужели у тебя хватило мозгов разжечь его самостоятельно? Чайна, у тебя в руках спички — это уже уровень подготовки к техногенной катастрофе местного масштаба. Как ты вообще это сделала? Кагура закатила глаза так сильно, что, казалось, увидела собственный затылок, и недовольно цыкнула. — Костёр уже был, когда я пришла, садист. Не льсти себе пустой надеждой, что я ради тебя тут устраиваю курсы по выживанию. Я, к твоему сведению, не курю, чтобы таскать с собой зажигалку. — А спички? — И спичек у меня нет, — она нахмурилась, — Я тебе что, пироман? Всё уже горело, когда я пришла. Сого коротко кивнул, принимая ответ. Помолчал, глядя на пляшущее пламя, и вдруг усмехнулся уголком губ. — Значит, сон подготовил тебе костёр. Удобно устроилась, Чайна. Тебе даже хворост собирать не пришлось, сидишь как принцесса, ждёшь, пока всё само загорится. В прошлый раз была беседка с чаем, теперь — индивидуальный костёр. В следующий раз жду отель «всё включено». Она повернулась к нему, пламя осветило презрительное лицо. Рыжие брови сошлись к переносице, губы изогнулись в привычной усмешке, а в глазах плясал отражённый огонь, делая взгляд безумным и завораживающим одновременно. — А в следующий раз ты пойдёшь сразу в пруд, даже не дойдя до беседки, — пообещала она, — Я лично прослежу, чтобы гиацинты тебя утопили. Будешь лежать на дне, пускать пузыри из болотной тины и жалеть, что вообще умеешь говорить. — Пузыри — это уже коммуникация, — невозмутимо ответил Сого. — Я и на дне смогу тебя бесить, не переживай. Выработаю специальную систему: один пузырь — «Чайна, ты идиотка», два пузыря — «убери от меня эти цветы». Три пузыря — «дай нормально утонуть, не мешай». — Это будет выглядеть как пердёж, — хихикнула Кагура, — Вода забурлит, гиацинты завянут, рыбы уплывут в ужасе. А я буду сидеть в беседке, пить чай и наслаждаться тишиной, которую ты наконец обеспечишь всему миру. — Рыбы не пердят, — Сого закатил глаза. — Про рыб никто и не говорил, тупица, — она засмеялась. Сого ненароком засмотрелся на её лицо — на то, как дрожат ресницы, как щёки округляются, как губы растягиваются в нелепой, совершенно невыносимой улыбке. В груди что-то сжалось, и он поспешно перевёл взгляд на костёр, чувствуя, как предательски дёрнулся кадык. Огонь хрустел сухими ветками, выплёвывал искры, метался из стороны в сторону, подчиняясь ветру. Пламя текло, переливалось, меняло цвет от оранжевого до почти синего у самого основания, где жар был сильнее всего. Оно манило. Хотелось протянуть руку и сунуть ладонь прямо в пляшущую сердцевину — просто чтобы проверить, сработает ли инстинкт самосохранения или клиническое отсутствие мозга наконец получит документальное подтверждение. Отдёрнет ли он руку в последний момент? Или будет смотреть, как кожа пузырится и плавится, пока боль не станет невозможной? Наверное, всё-таки отдёрнет, по привычке. — Эй, — голос Кагуры выдернул его из размышлений. Он поднял глаза. Она смотрела на него с любопытством. — Ты чего уставился на огонь как завороженный? — спросила она. — Решил наконец проверить, горит ли твоя совесть? — Совесть не горит, — ответил он, не отводя взгляда от пламени. — У неё высокая температура плавления. Как у твоей логики — попробуй подожги, не загорится. — Зато у тебя мозги, кажется, уже загорелись, — она кивнула на его протянутую к огню руку. — Ты ладонь туда зачем суёшь, самоубийца? Решил, что без пальцев будешь меньше меня бесить? Сого перевёл взгляд на свою руку. Пальцы действительно были в опасной близости от огня — ещё пара сантиметров, и пламя лизнуло бы кожу. Он не заметил, когда успел так приблизить ладонь. — Ты не настолько добрая, мы это опытным путём в прошлый раз выяснили, — сказал он, убирая руку, — Даже с моей оттяпанной конечностью, будешь издеваться, как над калекой. Кагура моргнула. Смысл сказанного дошёл до неё не сразу, а когда дошёл, брови поползли вверх, а щёки залило яркой нелепой краской. Она издала какой-то непонятный писк и резко прикрыла лицо ладонями, спряталась в них, как в раковину, и глухо, сквозь пальцы, забормотала: — Ты… Ты сам меня довёл тогда, придурок! Я вообще-то очень терпеливая и мягкосердечная! Это ты вёл себя как последняя скотина, вот и получил по заслугам! Да и нечего было подставляться, ты самурай или дохляк дворовой?! И вообще, я не специально, ты сам напросился! Сого смотрел на то, как она бухтит себе под нос оправдания, перемежая их ругательствами на китайском. Внутри поднималось щекотное и совершенно неуместное ощущение. Оно подкатило к горлу, сдавило его, и Сого не выдержал. Он рассмеялся, запрокинув голову. Плечи тряслись, смех вырывался из груди помимо воли. — Смущаться на сломанные кости — это новый уровень в наших отноше... Сого осёкся на полуслове, потому что мозг нагнал язык. В горле щёлкнул переключатель — смех оборвался, рот захлопнулся сам собой, а взгляд заметался между костром, песком и горизонтом, выбирая, в какую сторону бежать от осознания только что сказанного. «В наших отношениях». Сого только что сказал «в наших отношениях». Не «в нашем знакомстве», не «в нашем вынужденном сосуществовании», не «в нашем многолетнем взаимном преследовании с элементами членовредительства». А «в наших отношениях». Как будто между ними такое понятие вообще допускалось. Как будто это не Сого никогда не говорил ей доброго, ну или хотя бы цензурного слова. Как будто не он поливал дерьмом связь между ними, стоило кому-то заикнуться об этом. Сого замер, глядя в огонь с осознанием, что сам затянул петлю на своей шее и теперь ждёт, когда табуретка наконец выскользнет из-под ног. Кагура медленно опустила ладони от лица. Краска всё ещё горела на скулах, но взгляд стал острее. Она смотрела на его окаменевший профиль, на желваки, заходившие под кожей, на то, как он старательно буравит глазами костёр, лишь бы не встречаться с ней взглядом. Уголок её губ дрогнул. — Отношения, значит, — протянула она задумчиво, и в голосе прорезалась ехидная интонация, которую Сого терпеть не мог. Потому что значило одно, эта сучка с подвешенным языком начнёт топить словами. А кулаки для него были в последнее время более желательной формой взаимодействия. — Я оговорился, — выдавил он, не поворачивая головы. Челюсть сжалась так, что зубы скрипнули. — Ну да, ну да, — Кагура подпёрла щёку ладонью, разглядывая его как особо забавного жука в банке. — Оговорился, с кем не бывает. Особенно с теми, кто никогда не ошибается и у кого язык — отточенный инструмент психологических пыток. С теми, кто каждое слово взвешивает, прежде чем... — Закрой рот, Чайна, — Сого прошипел, перебивая её. Она заткнулась, но как и велено только ртом. Глаза продолжали смеяться, полные отражённого пламени и совершенно неприличного торжества. Сого чувствовал этот взгляд кожей виска, и каждый мускул его тела требовал немедленно встать и уйти в море. Прямо в одежде и предпочтительно с тяжёлым камнем в руках. Сого продолжал сверлить взглядом костёр. Пламя плясало, искрилось, выбрасывало в воздух золотые точки, которые гасли на лету, и в этом танце было что-то издёрганное, как его собственное сбившееся сердцебиение. Где-то на периферии сознания мелькнула мысль: если бы сейчас подул сильный ветер, костёр бы погас. Если бы пошёл дождь — тоже. Столько усилий, жара, света — и всё может оборваться в одну секунду из-за какой-то ерунды. Из-за случайной оговорки, которую он, блять, допустил. Кагура молчала, но это молчание было хуже любого допроса. Оно длилось и длилось, наматываясь на нерв, как нитка на палец, всё туже и туже, пока кожа не посинеет. Сого глубоко, обречённо выдохнул через нос. — Пиздец, — сказал он вслух, ни к кому не обращаясь. — До чего я дожил. Кагура хмыкнула, выражая тотальное злорадство и удовольствие от его мучений и лёгкое, почти незаметное любопытство — что же он будет делать дальше. Сого покосился на неё. Она перестала сверлить его убийственным вниманием, и нашла на песке какую-то палочку — кривую, обгоревшую с одного конца, видимо, выпавшую из костра. И теперь сосредоточенно что-то чертила на влажном песке, бубня под нос. Она склонилась над своими каракулями, с растрёпанными волосами, в которые всё ещё вплетались искры костра, — и пытался осознать, когда всё полетело по крутому склону вниз в его привычном мироздании. Дневничка с ежедневными записями о своей сложной жизни Сого не вёл, соответственно переломный момент в календарике вряд ли отметит. Но вот другое он мог с чёткостью обозначить. Она ничего не знала. Кагура в этих снах была более чем реальна, как и он сам, если психика Сого окончательно не покинула разумные пути. Она точно не знала, что её тело сейчас лежит где-то в Йорозуе в форме рыжего кролика. Не знала про Касуми, про погром, про кровь на стенах, про аманто-устройство, про тридцать процентов на сапог. Не знала, что он чуть не вывернул себя наизнанку, глядя на её ципао, смятое на полу чужой квартиры. Не знала, что он почти перерезал горло Минато в архиве. Не знала, что Гинтоки не спит почти неделю и что Шинпачи плакал в дворцовой аудиенции, делая вид, что просто очки запотели. Потому что, если бы знала, уже бы подняла тему, Сого слишком хорошо её знал. Она бы накинулась на него с вопросами, с обвинениями, с требованиями объяснить, кто, как, почему. Ярко, подробно, в красках и матах — описала бы Касуми, похитителей и что бы с ними сделала, когда доберётся. Но Кагура молчала и не заикалась абсолютно о таком незначительном факте, как реальность. Значит, для неё всё это — просто череда странных снов, в которых он то валяется в лодке, то работает грушей для битья под дождём, то сидит у костра на пустынном пляже. И Сого не собирался ей рассказывать. Не из благородства — какого благородства, он садист и сволочь, это общеизвестный факт. А потому что не видел смысла. Что бы это изменило? Беспомощность — худшая пытка для Ято, Сого не хотел, чтобы она испытывала подобное. Хватит с неё того, что Кагура уже пережила в той квартире, даже если не помнит этого. Пусть лучше рисует палочкой на песке и глупо смеётся над его оговорками. Пусть сны остаются странными снами, выданными мозгом от перегрева. Палочка в её пальцах двигалась уверенно, оставляя за собой кривые линии и завитки. Пламя костра бросало на её лицо дрожащие тени, и в этих тенях было что-то убаюкивающее, почти гипнотическое. Сого замер, разглядывая то, что получалось из-под кривой обгоревшей палки. Линии были неровными, но в них угадывалось что-то странно знакомое. Он наклонился чуть ближе, щурясь от дыма, и замер. — Скажи честно, ты долбоёбка? — Сого в неверии, хлопал глазами. Кагура вскинула голову, явно не ожидавшая такой реакции на своё художество. На песке красовался кривой зонтик с сердечком, а внутри — два имени: Хиджиката Тоширо и Окита Сого. Композиция выглядела так, будто особо озабоченная старшеклассница излила душу на грязной доске в классе, предварительно убедившись, что обе жертвы задержали друг на друге взгляд дольше, чем позволял подростковый этикет. Или будто сама судьба решила заняться шипперингом, но выбрала для этого самый безвкусный инструмент — школьную сплетницу с богатой фантазией и нулевым чувством реальности. — Эй! — возмутилась она, тыча палочкой в его рёбра. — Между прочим, я старалась! — Я вижу, — Сого потёр переносицу, пытаясь собрать мысли в кучу. — Ты серьёзно написала его имя хираганой? Полностью? «Хи-джи-ка-та-то-ши-ро»? Ты вообще в курсе, что так только дети пишут? Или иностранцы, которые впервые увидели японский алфавит и решили, что это забавная головоломка? Кагура нахмурилась, переводя взгляд с рисунка на Сого и обратно. — А что не так? — спросила она с искренним непониманием. — Я всё правильно написала. «Хи» — вот, «джи» — вот, «ка» — вот... — Ты написала «Тоширо» через «ши», которое «смерть», — перебил он, и в голосе прорезалась издевательская нота. — У него в имени «ши» — это «четыре» и «мужчина». А ты написала «смерть» и «мужчина». Ты только что неосознанно пожелала ему смерти, я правда восхищён. Кагура моргнула. — То есть... я случайно назвала его смертником? — Именно, дохлым мужиком, — Сого удовлетворённо кивнул и откинулся обратно на песок. — Даже я бы не додумался зашифровать проклятие в любовной записке. — Откуда мне знать, какие у него иероглифы?! — взвилась Кагура, и её щёки снова залило краской. — Я на слух писала! Ты хоть представляешь, сколько у вас одинаковых «ши» в языке?! «Четыре», «смерть», «стихотворение», «самурай», «город» — как вы вообще друг друга понимаете?! Вы, люди, просто больные на голову со своими кандзи! Почему нельзя писать всё как слышится, без этих ваших заморочек?! — Потому что иероглифы — это культурное наследие, — наставительно произнёс Сого, наслаждаясь её реакцией. — А то, что ты предлагаешь, — это вандализм на лингвистическом уровне. Просто признай, что ты безграмотная. — Я не безграмотная! — Кагура вскочила на ноги. — Я на двух языках говорю! Трёх, если считать матерный китайский отдельно! Просто ваша письменность — это не письменность, а ребус для самоубийц! И, не найдя более убедительного аргумента, швырнула в него песком. Мелкие крупинки попали в волосы, за воротник, за шиворот, и Сого пришлось зажмуриться и трясти головой. — Чайна! — рыкнул он, отплёвываясь. — Ты что творишь?! — Исправляю историческую несправедливость! — она набрала новую горсть. — Ваши кандзи пора упростить, и я начну прямо сейчас! С тебя! Сого перехватил её запястье, не давая запустить второй залп. Песок просыпался между пальцев, застревая под ногтями. Кагура попыталась вырваться, но он держал крепко, чувствуя, как бешено колотится её пульс. — Ладно, — выдохнул он, глядя в её синие глаза, которые сейчас были так близко, что он мог разглядеть каждую искорку костра, отражавшуюся в зрачках. — Я понял. Ты просто необразованная деревенщина, которая думает, что «кандзи» — это название лапши быстрого приготовления. — Я тебе сейчас покажу лапшу! — Кагура дёрнулась, но Сого уже отпустил её запястье и потянулся к обгоревшей палочке, которую она выронила в пылу сражения. — Сиди и смотри, — сказал он, разравнивая босой стопой участок влажного песка. — Будем ликвидировать твою безграмотность. Боже, ощущаю себя воспитателем в детском саду для особо буйных. Мне уже должны платить надбавку за вредность. Кагура фыркнула, но обратно не села — пристроилась на корточках рядом, заглядывая через его плечо. Её дыхание щекотало висок, но Сого старательно игнорировал этот факт. Палочка коснулась песка. — Смотри, — он начал чертить, и линии ложились ровно, уверенно, совсем не так, как у неё. — Это «Оки», — вывел первый кандзи — означает «Открытое море». Вода, которая не стоит на месте, не заперта в пруду, типа простор, глубина. Кагура склонила голову к плечу, разглядывая иероглиф. Пламя костра бросало на песок дрожащие тени, и казалось, что нарисованное «море» действительно колышется. — А это «та», — продолжил Сого, выводя второй знак. — «Рисовое поле». В сумме выходит обычная фамилия-адрес, вероятно кто-то из предков пахал на поле рядом с морем. Он откинулся назад, воткнул палочку в песок. — Открытое море и рисовое поле, — Кагура призадумалась, всматриваясь в написанное, — Вода и земля, да? Движение и корни, свобода и труд – интересное сочетание. Сого покосился на неё. Кагура смотрела не на рисунок — на него. В её глазах плясали проблески чистого незамутнённого любопытства. Он снова взял палочку. — «Со», — вывел он первый иероглиф. — Это «всеобъемлющий». И, прежде чем вывести следующий кандзи, Сого запнулся. Палочка замерла в воздухе, и это было заметно — короткая заминка перед тем, как лезвие входит в плоть. — «Го», — прыснул он и начертил последний знак. — «Просветление», сатори. Он замолчал, глядя на нарисованное. Иероглифы на песке выглядели чужими, словно не он сам только что вывел их. «Всеобъемлющее просветление». Он никогда не думал об этом раньше — имена не выбирают. Но теперь, глядя на два знака, которые родители дали ему при рождении, хотелось до хрипоты рассмеяться. Он являлся настоящим антиподом собственному имени. Кем надо быть, чтобы носить такое имя? Мудрецом? Святым? Человеком, который видит суть вещей и принимает их с ясностью, недоступной обычным смертным? Он не был таким. Окита Сого запирает правду под слоями яда, прячет возможные чувства за сарказмом и без мук совести может перерезать глотку, если кто-то полезет в его душевную резиденцию. В нём не было ничего от просветления, лишь рваная тьма, которую он сам в себе выпестовал. — Просветление, — прошептала Кагура, пробуя слово на вкус. — Это как у монахов, которые сидят под водопадом и медитируют, пока у них почки не откажут? — Типа того, — голос прозвучал глухо. — Только у меня почки в порядке, а с просветлением как-то не задалось, я явно не мудрый. Кагура нахмурилась. — Гин-тян говорил, что сатори — это не когда ты становишься каким-то там идеальным и перестаёшь жрать сладкое. А когда перестаёшь врать себе и принимаешь всё, что в тебе есть. Даже то, что тебе не нравится. Даже то, за что стыдно. Потому что, пока врёшь — ты не живёшь, а притворяешься в выбранном образе. А когда принимаешь, тогда и обретается гармония с самим собой и окружающими. Сого замер. На секунду перед глазами встала картинка: данна, который сжимая кулаки, доказывал, что Сого ублюдок, утонувший в самообмане. Он усмехнулся уголком губ. — Когда данна бухой, его пьяные сентенции особенно мудры, — произнёс он задумчиво. — Жаль, что на трезвую голову он несёт только чушь про долги и стоимость парфе. Кагура хихикнула. — Он ещё говорил, что настоящее просветление — это когда тебе на всё плевать, но не потому, что ты мёртвый внутри, а потому что ты всё про себя понял и больше не паришься, — она начертила палочкой на песке закорючку, не имеющую отношения к кандзи. — Что типа только тогда ты можешь быть собой, когда перестаёшь бояться, что тебя не примут. И тогда тебя принимают. Парадокс. — Парадокс, — эхом повторил Сого. Она всё ещё сидела, склонившись над песком. И он подумал, что, возможно, его сатори — это не монашеское прозрение на вершине горы, не истина, открывшаяся после долгих лет медитации. — А у тебя? — спросил он, кивая на песок. — Что значит твоё имя? Кагура моргнула, выныривая из задумчивости. — А ты не знаешь? — она подозрительно прищурилась. — Знаю, — он пожал плечами. — Но хочу послушать от тебя. И заодно узнать, можешь ли ты хотя бы кандзи своего имени написать, или там будет нечто, что заставит меня умереть со смеху. — Можешь уже сдохнуть и без смеха, — она возмущённо выхватила у него палочку. Она начертила на песке два иероглифа — быстро, уверенно, совсем не так, как когда пыталась изобразить зонтик с сердечком. Линии легли чётко, без единой помарки. — «Кагура», — она ткнула палочкой в первый знак. — «Ками» — божество, дух, священное. И «ра» — музыка, танец. Вместе — «божественный танец». Это синтоистское ритуальное представление для ками. Сого смотрел на два знака — «бог» и «танец» — и думал, что это самый идиотски точный набор смыслов, который он когда-либо видел. Божественный танец. Неуправляемая, дикая, сметающая всё на своём пути энергия. Движение ради движения, радость ради радости. Танец, который не спрашивает разрешения, не подчиняется правилам, не думает о том, как выглядит со стороны. Просто горит до конца. Да, это была Кагура. От кончиков рыжих волос до пяток, которые вечно топтали его терпение. — Красиво, — сказал Сого вслух и тут же пожалел. Она вскинула голову. В синих глазах мелькнуло удивление — быстрое, как искра, но он успел заметить. Уголки губ дрогнули и поползли вверх, и через секунду на лице расцвела та самая тёплая улыбка, от которой его рефлекторно трясти скоро начнёт. — Ого! — протянула Кагура с нарочитым изумлением, прижимая ладони к щекам и хлопая ресницами. — Садист умеет говорить комплименты! Срочно вызывайте телевидение! Где журналисты?! Это историческое событие! — Я беру свои слова обратно, — Сого рукой закрыл её лицо, — Дурацкое японское имя о танцульках ещё и у китаянки. Где логика… — Не-а, не выйдет! — она радостно откинула его ладонь. — Слова обратно не берутся, это тебе не просрочка в магазин вернуть. Всё, что ты сказал, будет использовано против тебя в суде, который я сама и проведу. — Ты не имеешь даже среднего образования, кретинка, — Сого показал ей язык, насмехаясь. — Зато у меня есть сила, которой ты не можешь противостоять, — она сжала кулак и хитро улыбнулась. — Или ты забыл, чем закончился наш прошлый спарринг? Он скосил на неё глаза и показательно скептично изогнул бровь. — Чайна, уточни, пожалуйста. Ты имеешь в виду спарринг, в котором я просто лежал и даже не сопротивлялся? Тот самый, где ты била лежачего, а потом пускала на него сопли? Очень героическая победа, достойная эпоса. Кагура аж воздухом подавилась от такой наглости. — Ты сам подставился! — взвилась она, на её лице снова наливался румянец. — Я вообще-то не просила тебя быть грушей для битья! Ты сам сказал: «Убей меня, Чайна», «я просто человек, который устал притворяться», — она спародировала его трагический шёпот, прижав руки к груди и изобразив скорбное лицо мученика. — А потом лежал в грязи и смотрел в небо, как будто это не ты сам довёл ситуацию до абсурда! — Во-первых, я так не говорю, — Сого соврал, не моргнув глазом. — Во-вторых, ты только что признала, что била лежачего и не сопротивляющегося. Я требую письменных извинений в ассоциацию защиты садистов. — Письменных? — она фыркнула. — Ты их не прочитаешь, там будет «смерть» вместо «извини». Я же, как ты выразился, безграмотная! — Не прибедняйся, ты только что два сложных кандзи нарисовала без единой ошибки. Значит, можешь, когда хочешь. Просто тебе нравится притворяться дурочкой, чтобы с тебя был меньше спрос, — он наклонился, улыбаясь ей прямо в лицо. — Ничего я не притворяюсь. — Кагура отодвинула его палочкой, тыкнув в грудину. — И вообще, ты сейчас пытаешься перевести тему! Мы обсуждали твой позорный слив в драке, а не мою грамотность. — Не было никакого позорного слива, — отрезал он. — Это была тактика. Я усыпил твою бдительность, притворившись беспомощным. А когда ты расслабилась и начала рыдать — вот тут-то я и победил. — Ты… ты… — она задохнулась от возмущения. — Ты лежал с отбитыми рёбрами и даже дышал через раз! Какая это, к чёрту, тактика?! Это чудо, что ты вообще выжил! — Значит, тактика сработала идеально, — невозмутимо заключил Сого. — Я выжил, ты рыдала. Победа по очкам. Кагура сжала кулаки. В синих глазах полыхало желание то ли убить его, то ли расхохотаться. Её пальцы дёрнулись, и Сого приготовился уворачиваться от очередной горсти песка. Но она не стала кидаться. Вместо этого Кагура резко подалась вперёд — быстрее, чем он успел среагировать и успеть понять, что происходит. Ладонь легла на его плечо, сжала ткань юкаты, притягивая ближе. Он почувствовал тепло её дыхания, запах дыма и соли, исходящий от волос, увидел, как расширились её зрачки — синие, с золотыми отблесками костра. И она чмокнула его в щёку. Коротко, почти невесомо — одно мгновенное прикосновение губ к коже. И тут же отпрянула, будто сама испугалась того, что сделала. Сого замер. Глаза были распахнуты так, что, казалось, ещё немного, и они выпадут на песок и покатятся к морю. Зрачки дрогнули, расширились, сузились, заметались, не в силах за что-нибудь зацепиться во внезапно рухнувшем мире. Он не двигался и, кажется, забыл, как вообще проходит функция дыхания. Воздух застрял в трахее, забыв, что ему положено двигаться в обоих направлениях. Сердце бухнуло один раз — гулко, как барабан перед казнью, — и затихло. Или, наоборот, забилось так быстро, что он перестал различать отдельные удары — просто сплошной гул в ушах, похожий на шум прибоя. Лицо горело, особенно в месте, где её губы ткнулись. Маленький участок кожи на правой скуле прямо сейчас, кажется, достиг температуры плавления металла. Кагура отпрянула, прижала ладони к лицу и издала сдавленный стон. Сквозь растопыренные пальцы было видно, как её щёки заливает алым, как горят кончики ушей. Она кусала губы, пытаясь сдержать то ли крик, то ли всхлип, то ли желание провалиться сквозь эту твёрдую земную кору прямиком в мантию, лишь бы не сидеть сейчас рядом с ним. — Я… это... — её голос дрожал и срывался, — Это была тактика! — бессвязно пролепетала она, не отнимая ладоней от лица. — Усыпила твою бдительность! Победа по очкам! Не смей ничего говорить! А лучше умри! Сого открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Мозг, обычно исправно поставляющий колкости, язвительные замечания и провокации любой степени тяжести, впервые в жизни выдал абсолютную, звенящую пустоту. Ни одной мысли. Ни одной шутки. Ничего. Только место на скуле, которое всё ещё горело.