Глава 17. О личном принято говорить с покойниками.

Сого распахнул глаза так резко, будто его ударили. Сердце колотилось где-то в горле, во рту пересохло, а левая скула горела — он чувствовал это совершенно отчётливо, словно тёплый отпечаток чужих губ всё ещё держался на коже. Он лежал на своём футоне в штабе, в комнате было темно и тихо, за окном едва брезжил серый предрассветный сумрак. Где-то в коридоре капала вода — мерно, навязчиво, как метроном, отсчитывающий секунды до полного схождения с ума. Он сел. Слишком быстро — перед глазами поплыли тёмные пятна. Огляделся, пытаясь зацепиться взглядом хоть за что-то, что вернуло бы его в реальность. Стена. Полка с отчётами, которые он никогда не читал. Собственная катана на подставке. Пустая чашка из-под чая, забытая с вечера. Сого потёр лицо ладонями. Провёл пальцами по скуле — кожа была обычной, прохладной, никаких следов. Разумеется. Это был сон. Просто сон, в котором она поцеловала его в щёку, а он сидел и хлопал глазами, как малолетний кретин, впервые увидевший женскую грудь не в журнале, а вживую. — Блять, — сказал он в тишину комнаты и лёг обратно. Закрыл глаза. Песок, костёр, иероглифы на песке, её смех, её губы на его скуле — всё это всё ещё стояло перед внутренним взором, яркое, детальное, абсолютно отказывающееся размываться. Он перевернулся на бок. Потом на другой. Потом на спину. Открыл глаза, уставился в потолок.

***

Наверное, впервые за долгое время его встретил собственный сон. Не изящный, не красивый в сказочном флёре Кагуры с тупыми декорациями, как из дешёвых реклам чайных пакетиков. А всего лишь серый и тусклый, с рыжим всполохом, смотрящим в ожидании. Всё было размыто, нечётко — настоящий глубокий сон, в котором нет деталей, только ощущения, не стоившие рефлексии. Сого отчаянно убеждал себя, потому что правда была слишком неудобной для его самооценки. Обрывочные картинки, начавшиеся явно как плод его каких-то глубоких, никогда не озвученных даже в мыслях желаний. Зарытых на самом глубоком, неприкасаемом дне, не требовавших вообще лишнего прикосновения к ним. Он слабо понимал, что происходит, но слишком ярко чувствовал. Тесноту чужого тела, смешанную с горячей до дрожи, почти обжигающей влажностью. Томное выдыхание возле уха, отдающееся вибрацией на коже, бегущее мурашками по позвоночнику, спускаясь ниже, заставляя выгибаться. Он плавился, как дешевая восковая свеча, и это было унизительно и прекрасно одновременно. Мягкость, в которую впивались его пальцы. Светлую молочную кожу, которую ни с чьей нельзя было перепутать. Сого с тошнотворной ясностью осознал, что ему хотелось её трогать губами, языком, зубами. Проверять на прочность, оставлять следы. Чёртов рыжий каскад волос, уже выжженный в его мозгах патологически, не дающий покоя нигде — ни во снах, ни в реальности. Сплошная поволока, захватившая разум. Если бы существовала отдельная камера в аду для таких, как он, на стенах там были бы развешаны не котлы и не грешники, а бесконечные рыжие пряди, которые никогда не кончаются. Голос, зовущий его по имени. Так, что хотелось оглохнуть и запомнить последним — эту интонацию, этот тембр, это дыхание, срывающееся в хрип. Ебучее тепло, в котором он бы согласился добровольно умереть. И ни один некролог не передал бы всей глубины его позора.

***

Сого проснулся от собственного тяжёлого дыхания. Веки распахнулись резко, будто кто-то дёрнул за ниточку. Юката прилипла к телу — хоть выжимай, пот стекал по вискам, по шее, затекал за ворот. Он дышал часто, рвано. В комнате воздуха не хватало катастрофически, хотя сёдзи были распахнуты. Казалось, стены сдвинулись, потолок опустился, и скоро всё это раздавит, расплющит, превратит в лепёшку. Но дискомфортным было явно не это. В паху пульсировало и ныло. Просто охуенно. Он с отвратной горечью пожалел, что это не поллюция. Было бы ещё круче проснуться в двадцать четыре года со спермой в нижнем белье, как нашкодивший подросток после ночных фантазий о впервые увиденной порнухе. Он закрыл глаза и попытался думать о чём-нибудь максимально далёком от рыжих волос, молочной кожи и хриплого шёпота, зовущего его по имени. Хиджиката. Майонез. Хиджиката, который ест майонез ложкой прямо из банки. Хиджиката, который добавляет майонез в рис, в суп, в чай — он ведь наверняка добавляет его и в чай, просто никто не видел. Хиджиката, который однажды перепутал тюбик майонеза с зубной пастой и чистил зубы этой жирной белой дрянью, а потом удивлялся, почему во рту вкус яйца. Не помогало. Он попытался вспомнить отчёты. Прошлогодние отчёты по закупке риса для столовой. Двадцать восемь страниц убористого текста, который Сого зачем-то должен был проверить и подписать, но вместо этого использовал как подушку. Там были цифры, бесконечные колонки цифр, и каждая означала количество мешков, и эти мешки складывались в партии, а партии — в квартальные поставки, и кто-то из снабженцев явно мухлевал с ценами, потому что разница между закупочной стоимостью и рыночной составляла… Рыжие волосы. Твою мать, рыжие волосы. Сого скрипнул зубами и переключился на Кондо. Кондо в женской бане. Кондо, которого вышвыривают из женской бани. Кондо, который пытается подглядывать, но наступает на ветку, и его обнаруживают, и он орёт «я заблудился, я просто мимо проходил», прижимая к груди украденное полотенце. Кондо, которого Отаэ-сан бьёт сковородой по голове — звонкий такой удар, с оттяжкой, чтобы наверняка. В паху всё ещё пульсировало. Сого зажмурился сильнее и обратился к самому надёжному, самому проверенному, самому убийственному для любого возбуждения образу. Гинтоки. Гинтоки, танцующий голым. Гинтоки, танцующий голым на столе в Йорозуе под музыку из рекламы средств для потенции. Его тощие бледные ноги, грудь, дурацкая улыбка и волосатые подмышки, мелькающие в такт… Гинтоки исчез, смытый волной рыжих волос. Просто взял и испарился, как будто его и не было. На его месте снова возникла она — Кагура, которая смеётся, запрокинув голову, и пламя костра освещает её лицо, и рыжие пряди рассыпаются по плечам, и синие глаза смотрят прямо на него, и её губы приоткрываются, чтобы что-то сказать… Сого резко сел. — Всё, — сказал он в пустоту комнаты. — Хватит. Я сдаюсь. Эрекция никуда не делась. Ей было глубоко плевать на Хиджикату с майонезом, на Кондо в женской бане и на голого Гинтоки. У неё были свои планы на это утро, и эти планы включали исключительно одну конкретную Ято, которая сейчас, судя по времени, мирно спала в Йорозуе в теле рыжего кролика и даже не подозревала, какой пиздец творится в его голове. Сого упёрся лбом в согнутые колени, обхватил голову руками и глухо, с чувством, произнёс в ткань юкаты: — Ты просто конченный урод, Сого. Спермотоксикозник несчастный.  Сого сдавленно рыкнул, зажмуриваясь так сильно, что перед глазами поплыли круги. Он распахнул полы юкаты. Шуршание, от которого захотелось провалиться сквозь татами прямо в центр земли. Или ещё дальше. Мантия, ядро — сколько там слоёв? Он был готов пробурить их все голой головой. Сого оттянул резинку белья, завёл ладонь внутрь. Член стоял так, что было почти больно, — не возбуждение, ломота. Он ненавидел себя. Ненавидел эту потерю контроля, эту необходимость, эту ситуацию, в которой приходилось находиться. И в которую его затолкали все разом — предавшее тело, предавшая голова, предавшие сны. Триумвират предательства, и он, Сого, — его единственная жертва и единственный спонсор. Сого горько усмехался над самим собой. Член встал от одного поцелуя в щёчку? Серьёзно? И уже захотелось большего? Хуёв романтик с хуёвым самообладанием и ещё более хуёвыми перспективами. Большой палец собрал липкий предэякулят на головке, размазывая шершавой грубой ладонью по стволу, по коже, по венам, вздувшимся от напряжения. Сого поморщился. Не смазка — так, жалкая имитация. Кожа под пальцами была слишком сухой, горячей, каждое движение отдавалось не удовольствием, а чувствительностью на грани болезненного. Как будто он не дрочил, а наказывал себя. Что, впрочем, было недалеко от правды. Сого стиснул зубы так, что челюсть заныла. Зарылся лицом в сгиб локтя. Было стыдно запускать в этот момент в голову её образ, но совесть, как выяснилось, была мышцей, которая атрофировалась у него за ненадобностью. И образ лез. Её глаза. Синие, смотрящие на него во сне так, что сердце останавливалось. Её волосы. Рыжие, рассыпанные по подушке — или по его груди, или по чему-то ещё, что сон услужливо подкинул. Её губы. Мягкие, чуть припухшие, которые коснулись его щеки — невесомо, почти невинно. А он, блять, разложил это прикосновение на целую порнографическую фантазию. Её ладони. Шершавые, с мозолями от зонта. Её бёдра. Ослепительно красивые, вечно торчащие из-под разреза ципао, когда она закидывала ногу на ногу или просто садилась неудобно. Её улыбка. Тёплая, вечно слепящая так, что хотелось жмуриться сильнее. Её привычные оскорбления и подколки, которые сейчас, в этом липком полубреду, звучали в голове как самая сладкая музыка. «Садист» из её уст было эквивалентом «дорогой» из уст нормальной женщины. Всё это лезло без разрешения, без спроса, нагло, как она сама. А как бы её лицо выглядело во время секса? Как бы она выдыхала — рвано, часто, с этим её дурацким акцентом, который становился заметнее, когда она теряла контроль? Как бы запрокидывала голову, подставляя шею? Как бы её ногти впивались в его спину — не для того, чтобы ударить, а чтобы удержать? Сого сдавленно застонал. Звук вырвался сам — глухой, сдавленный, застрявший в горле. Сердце билось учащённо и гулко, отдаваясь в висках, в кончиках пальцев, в позвоночнике. И, что самое унизительное, в члене. Кожа на сгибе большого пальца натирала уздечку, и это было скорее неприятно, чем возбуждающе. Но он не мог остановиться. Не мог замедлиться, добавить слюны, сделать нормально, потому что это означало бы признать, что он действительно дрочит на неё. На Кагуру. Он пытался отогнать эту похоть. Дрочка для него никогда не была табу или грязью, всего лишь механическое снятие напряжения — не часто, не редко, просто по необходимости. Гигиена тела, не более. Но он никогда не делал это на кого-то, тем более на неё. Она могла ворваться в его голову в любой момент, но Сого выгонял её драными тряпками в тот же миг, не позволял задерживаться, не давал воли. Стража на воротах его сознания работала исправно до сегодняшнего дня. Но сейчас были конкретные ощущения, которые мозг смачно накидал, подарив потрясающую реалистичность. Как он податливо и легко в неё входил. Как она мелко, часто дрожала под ним от каждого движения. Как выгибалась, прижимаясь сильнее, впиваясь пальцами в его спину. Как выдыхала его имя. Сого просил самого себя — быстрее, кончи уже, останови этот поток. Рука сжалась чуть сильнее, усиливая движение, убыстряя ритм. Волосы липли ко лбу, к вискам, мокрые, противные. Он трясся всем телом, пульсация была бешеной. Сого никогда в жизни так самозабвенно не дрочил. Тело в целом взбунтовалось и плевало абсолютно на разумность. У него, кажется, имелись свои планы, и в этих планах Сого занимал место где-то между «расходным материалом» и «досадным недоразумением». Он зажал рот, чтобы не застонать в голос, и кончил в собственную ладонь толчками, выгибаясь дугой. Позвоночник прострелило от затылка до копчика, мышцы свело судорогой, пальцы на ногах поджались сами собой. Он ненавидел себя в этот момент, но в противовес было настолько хорошо от оргазма, который вымыл всю душу, оставив только дрожащую пустоту. В ушах стоял сплошной белый шум, перед глазами плясали мелкие рассыпающиеся искры. Сердце колотилось отдалённо, будто где-то в другой вселенной. Ладонь была липкой от спермы. Он посмотрел на неё мутным, расфокусированным взглядом и снова зарылся лицом в татами. В прошлой жизни Сого определённо был кем-то очень, очень плохим. Серийным убийцей. Или, хуже того, коллектором.

***

Душ был блаженным спасением. Сого стоял под потоком воды, чувствуя, как горячие струи бьют по плечам, по спине, по голове, и благодарил богов воды за существование этого ощущения. В душевой было пусто, хотя было бы странно встретить в четыре утра такого же конченного идиота. Монотонное эхо воды приятно погружало в шум. Пар клубился вокруг, застилая глаза, оседая на коже мельчайшими каплями. Сого стоял, уперевшись рукой в стену, и позволял наконец воде стекать по всему телу, смывая пот, липкость, доказательства его личного позора. Свидетелей преступления — в канализацию, улики — в сток. Дело закрыто. Физически он очищался. Психологически нихуя не помогало. Он старался избегать этого факта в голове жестокой констатацией, тяжёлой, как камень на дне, но было бессмысленно. Он дрочил на Кагуру. Дрочил на ту, кто младше на четыре года. Дрочил на ту, кого знал с её четырнадцати лет, когда она была угловатой дикой рыжей обезьяной, дравшейся с ним с поводом и без. Ломающей стулья, орущей на всю улицу, плюющейся ругательствами. И тогда она его бесила ровно настолько, насколько может бесить стихийное бедствие — не всерьёз, а скорее с профессиональным интересом. Когда это бедствие успело стать объектом его влажных фантазий? Где была точка невозврата, в какой момент он её невнимательно пропустил? Конечно, она изменилась. Выросла, стала охуеть какой красивой, но было объективно как-то стрёмно. Ему всё-таки двадцать четыре, на захудалых закромах разума тлела остаточная гордость, что это не комильфо. Слишком по-подростковому передёргивать вот таким образом. В его возрасте полагалось уже иметь какую-то сдержанность, какую-то взрослую, ироничную дистанцию по отношению к собственным желаниям. А не лежать на татами с членом в руке и мыслями о девчонке, которая ещё вчера называла его чихуахуа. Никакого удовольствия. Почти. Сого сипло выдохнул, чувствуя, как пар забивается в лёгкие. Взгляд метнулся вниз на уже неэрегированный, спокойный член, мирно покачивающийся в воде. Прикидывается скромным, когда на деле — самый главный предатель. Иуда в трикотажной упаковке. Сого приложил лоб к холодному кафелю, стукнулся почти больно, вдавливая кожу в гладкую поверхность. Мысли бегали бешеным табуном, не желая успокаиваться. Он не был идиотом, чтобы отвергать очевидное. Да, чёрт возьми, она привлекала его. Но блять, не настолько, чтобы хотеть её выебать. Хотеть — это когда ты видишь красивую женщину и думаешь: «А неплохо бы». А когда ты просыпаешься в поту от одного поцелуя в щёку и потом дрочишь с такой одержимостью, будто от этого зависит твоя жизнь, — уже не «хотеть». Это диагноз с запросом на госпитализацию в психиатрический диспансер. Как-то низко, пошло для их высоких взаимоотношений, построенных на шести годах взаимных подколок и драк. Для того, что росло между ними медленно, незаметно, как трава сквозь асфальт. Жаль, что его член об эту метафору вытерся. Сого зашипел. Это всё потому, что у него нет опыта. Потому что он возвёл себя в ранг целомудренного недотроги, чурающегося низменных перетирок, тактильностей, лобызаний понапрасну. Мицуба не воспитывала его так, потому что сама была эталоном тихих чувств — тех, что держат в себе до последнего вздоха и даже после. Вот и Сого считал, что может также. Что можно годами носить в себе эту непонятную хрень, ни разу не назвав её по имени, и она не прорвётся наружу самым постыдным образом. Только, кажется, у его члена было другое мнение на этот счёт. Убедительнее. Да и в штабе все парни были какими-то правильными. Ни одного венерического заболевания на весь Шинсенгуми — гордость и доска почёта. Кто с кем спит, когда спит и спит ли вообще — тайна, покрытая мраком. Все такие придурки занятые, с катанами наперевес. Даже Хиджиката, и тот, кажется, трахал исключительно бутылки с майонезом, и это, пожалуй, было самой здоровой сексуальной жизнью во всём штабе. Вот Сого теперь и пожинает. Смотрит не на ровесниц, не на опытных девиц, которых полно в Ёшиваре, — а на ту, кто росла рядом, у которой опыт ограничивался поглощением тонны манг и дорам. Зато, наверное, с теоретической базой у неё было лучше, чем у него. Хоть у кого-то. У него дефективный вкус и ещё более дефективное проявление симпатии к этому вкусу с намёком на статью. Ручки крана противно скрипнули, выключая воду. Звук вонзился в уши, застрял где-то в затылке неприятной занозой. Сого дёрнулся, но не обернулся — просто стоял, давая воде стечь с тела. Капли срывались с волос, с плеч, с кончика носа, разбивались о кафель. Грубое махровое полотенце быстро вытирало влагу. Сого метнул взгляд в зеркало. Из мутной поверхности на него смотрело отражение. Брови нахмурены, взгляд до ужаса сосредоточен — ничего складного с образом влюблённого юноши. Больше похоже на перевозбуждённого олигофрена в тяжёлой стадии. — Красавец, — прохрипел он своему отражению. Отражение не ответило, только смотрело всё так же напряжённо, скулами заострившись, глазами горя. И где-то глубоко в зрачках, если присмотреться, ещё тлел этот проклятый рыжий несмываемый отблеск.

***

Минато сидел в углу комнаты для допросов и старался не дышать. Подозреваемый вонял, так что нос непроизвольно кривился в отвращении, и даже запах сожжённой сигареты не справлялся с этим амбре. Его не радовала перспектива провести ближайшие три часа в обществе мелкого бандита, который, судя по татуировкам на пальцах, когда-то пытался казаться опасным. А теперь просто пытался не описаться. Сого сидел напротив задержанного, закинув ногу на ногу, и смотрел весьма странно. Минато отметил данный феномен с самого раннего утра, когда поздоровался с капитаном, а в ответ услышал не «Пошёл в жопу, Нагаи», а довольно приличное «здрасьте». Он от удивления чуть сигаретой не поперхнулся. Не было той привычной ухмылочки хищника, притворяющегося ручным, но прикидывающего, куда вонзить клыки, чтобы не сдох сразу. Сого смотрел на стену за плечом допрашиваемого. Рот приоткрыт, глаза распахнуты, зрачки — как два блюдца, в которых плещется недопонимание устройства вселенной. Он не выглядел заёбанным, каким Минато видел его в первые дни расследования, с мешками под глазами и серой кожей. Нет, он выглядел ошеломлённым. Как сова, которую вытащили из дупла и показали, что мыши умеют разговаривать. — Капитан, — позвал Минато негромко, отрываясь от протокола, — может, начнём допрос? Сого моргнул. Медленно, как ящерица, которая решает, стоит ли тратить энергию на движение. Перевёл взгляд на подозреваемого — молодого парня с разбитой губой и нервным тиком под левым глазом. Парень сжался в стул, явно ожидая, что сейчас начнётся то, ради чего о первом отряде Шинсенгуми ходили легенды. Но Сого просто смотрел сквозь него ещё секунд пять. А потом уголок его губ дёрнулся, рука непроизвольно потянулась к щеке, пальцы коснулись скулы — и он покраснел. Минато замер. Окита Сого — капитан первого отряда, садист, псих, человек, который мог с улыбкой обещать мучительную смерть и выполнять обещание, — сидел и заливался краской. Как школьница, которой передали записку от мальчика. Как девица, которую пригласили на фестиваль фейерверков, впервые взяв за руку. Пальцы щупали щёку, словно впервые узнав об этой части лица. Из горла вырывался звук, который Минато не смог бы классифицировать при всём желании — что-то среднее между «хм-м-м», «э-э-э» и сдавленным кряхтением умирающего в камышах кабана. — Э-э, — протянул Сого, глядя куда-то в район солнечного сплетения задержанного. — Ты… в общем. Рассказывай. Парень часто заморгал. Он явно готовился к чему-то совершенно иному — к пыткам, к угрозам, к садистским шуточкам, от которых стынет кровь, но не к тому, что капитан будет смотреть сквозь него с лицом пингвина, которому объяснили теорию относительности, и при этом издавать брачные звуки горного барана. Сплошной зоопарк на выходе в лице одного человека. — Я… что рассказывать? — выдавил он. — Всё, — сказал Сого. — Вообще всё, с самого начала. Где родился, как рос, кто родители. Был ли у тебя когда-нибудь человек, который бесил тебя до скрежета зубовного шесть лет подряд? Который влезал в каждую твою драку, как будто имел на это право? Который смотрел на тебя так, будто ты — главная проблема в его жизни, но при этом ни разу не ушёл по-настоящему? Который мог проломить тебе рёбра и рыдать над тобой же, потому что ты — тупая сволочь, не умеющая говорить словами? Минато перестал записывать. Ручка зависла над бумагой, оставляя дырку посреди и без того не самого аккуратного протокола. Он поднял глаза и уставился на капитана с крайней степенью клинического интереса. — Окита-сан? — позвал он, но Сого его не слышал. — Не просто человек, — продолжал он, обращаясь к ошалевшему парню, — а который орёт на тебя, обзывает садистом и психом, а потом сидит у костра и разбирает твоё имя на песке. Который говорит, что ты — худшее, что случалось в её жизни, а потом берёт и… — он осёкся, пальцы сильнее вжались в скулу, — …делает такое, после чего ты не можешь собрать мозги в кучу с самой ночи. И ты сидишь и думаешь — какого чёрта? Как она вообще посмела? И почему ты не можешь перестать об этом думать? Парень в шоке посмотрел на Минато с немой мольбой — в глазах читалось: «Пожалуйста, просто пытайте меня, это я хотя бы понимаю». — Окита-сан, — Минато повысил голос, откладывая ручку. — Вы в порядке? Сого замер на полуслове и уставился на Минато, словно только что обнаружил его присутствие в комнате. Красные глаза были расфокусированы — взгляд проходил сквозь архивариуса и упирался в стену, на которой висела схема организационной структуры Шинсенгуми. — В порядке, — ответил Сого механически. — Почему ты спрашиваешь? — Потому что вы только что спросили подозреваемого, был ли у него человек, который бесил его шесть лет, а потом сделал «такое», — терпеливо пояснил Минато. — В контексте допроса о нелегальной торговле аманто-технологиями. Это несколько… нестандартный подход. Сого перевёл взгляд на подозреваемого, который уже откровенно трясся и, кажется, прощался с жизнью всеми доступными способами, включая мысленное завещание. Потом на свои пальцы, которые всё ещё тёрли правую скулу с настойчивостью, достойной лучшего применения, которое он утром доказал. — Это я не тебе, — сказал он подозреваемому. — Это я так… думаю вслух. — О девушке, — уточнил Минато, сдерживая смешок. — Не о девушке, о проблеме, — отрезал Сого, и уши его предательски покраснели, наливаясь цветом переспелой хурмы. — О проблеме, которая бесила вас шесть лет? — Минато даже не пытался скрыть любопытство. — И которая недавно сделала «такое»? — Заткнись, Нагаи. — Молчу, — Минато примирительно поднял ладони. — Просто занесу в протокол: «Капитан Окита отвлёкся на личные размышления о проблеме, которая бесила его шесть лет и недавно совершила некое действие, после которого капитан не может собрать мозги в кучу с ночи». Всё строго по фактам. Сого посмотрел на него долгим, многообещающим взглядом. Минато выдержал, хотя фингал на лице яро напоминал, что ко второму душевному удару за неделю не готов. — Нагаи, — сказал Сого, ласково улыбаясь. — Ты хочешь, чтобы я внёс в твой личный протокол запись о том, как архивариус случайно умер в допросной? — Это будет трибунал, — ответил Минато. — У подозреваемого наручники, а катана только у Вас в допросной. Он демонстративно поднял лист и вписал новую строку: «12:10 — подозреваемый признался, что никогда не встречал человека, который бесил бы его шесть лет. Выразил сочувствие капитану Оките. Капитан Окита сочувствие не оценил. Подозреваемый попросил вернуть его в камеру. Просьба находится на рассмотрении». Просьбу удовлетворили не сразу. Сого ещё минуту сверлил взглядом то подозреваемого, то Минато, то проклятую стену с организационной схемой, которая, кажется, знала о нём больше, чем он сам. Но в итоге махнул рукой, и парня увели — бледного, трясущегося, но живого. В коридоре он обогнал конвоира и побежал в камеру с такой скоростью, будто за ним гнались все демоны ада. Возможно, так оно и было. Минато захлопнул протокол, сунул его под мышку и вышел следом за капитаном. В коридоре было людно — патрульные сновали туда-сюда, звякали катанами, перекрикивались через открытые двери. Обычный рабочий шум участка, но сегодня в нём чувствовалось напряжение. Оно висело в воздухе, надоедливое и плотное. — Сводки, — бросил Сого, не оборачиваясь, и Минато пришлось ускорить шаг, чтобы не отстать. — С самого утра — тринадцать новых сообщений о трупах животных, — начал он, заглядывая в блокнот. — Крысы, мыши, две кошки, одна морская свинка. И это только то, что успели зафиксировать. Патрульные докладывают, что находят их не в привычных местах — не у помоек, не в подвалах, не в заброшенных зданиях. У дверей магазинов, на крыльце жилых домов, возле школы. Один особо впечатлительный гражданин обнаружил дохлую крысу в собственном почтовом ящике и теперь требует, чтобы Шинсенгуми лично проверили всю его корреспонденцию до конца года. — Будет ждать до самой пенсии, — хмыкнул Сого. — Я ему так и передал, но в более дипломатичной форме, — Минато перевернул страницу. — Отдельно стоит отметить, что до сегодняшнего утра трупы тоже находили, но единичные. Раз в день, может, два. На это не обращали особого внимания — в конце концов, животные дохнут, это часть городской экосистемы. Но с рассвета началось что-то похожее на демонстрацию, словно кто-то включил рубильник и сказал: «А теперь — смотрите». Сого остановился у окна, выходящего во внутренний двор. Там, в сером утреннем свете, строились в шеренгу патрульные — усталые, невыспавшиеся, но подтянутые. Хиджиката прохаживался перед строем, раздавая указания. До Минато долетали обрывки фраз: «…прочесать все квадраты… при малейшем подозрении докладывать немедленно… гражданских не трогать, но и не церемониться…». — Рейды вчерашние, я так понимаю, ничего не дали? — спросил Сого, не отрываясь от окна. — Ноль, — подтвердил Минато. — Прошлись по трём притонам, имеющим связи с аманто-контрабандистами, — пусто. Либо они действительно ничего не знают, либо их предупредили заранее. Второе вероятнее, учитывая масштаб утечек в наших же рядах. — В наших рядах всегда было больше дырок, чем в решете, — заметил Сого. — С тех пор как сёгунат начал нанимать кого попало, у нас шпионов больше, чем солдат. Ямадзаки, наверное, уже устал следить за слежкой. — Ямадзаки, насколько я знаю, сейчас ведёт хронику кролика, — Минато позволил себе лёгкую улыбку. — Пункт «Настроение кролика: задумчивое. Уши: наклонены на три градуса влево». Это в рабочее время, заметьте. — Вот кому действительно нужно повышение, — Сого хмыкнул. — Ладно, что по поводу людей? Пропажи? — За неделю — трое, — Минато пролистнул блокнот. — Все из низов. Один бродяга, одна проститутка из дешёвого квартала, один старик, которого и так никто не искал, пока соседи не заметили запах. На первый взгляд — ничего общего. Но если сопоставить со временем появления первых трупов животных… — То они исчезли примерно тогда же, когда Чайна стала кроликом, — закончил Сого. — Плюс-минус, — кивнул Минато. — Точных дат никто не назовёт, потому что никто не следил. Бродяги исчезают каждый день, проститутки переезжают, старики умирают. Это фон, на котором три пропажи за неделю — не статистика, а шум. Но если это тестовые запуски устройства… — То где-то по городу бегают три новообращённых животных, — Сого потёр переносицу. — Или валяются в канаве, как те крысы на ступенях суда. — Или их уже нет, — добавил Минато. — Как вариант. Во дворе Хиджиката закончил инструктаж. Патрульные разошлись по группам, звякая амуницией. Солнце уже поднялось над крышами, но света не прибавилось — небо затянуло серой пеленой, обещающей дождь. Обычная погода в Эдо: ни солнца, ни дождя, только ожидание того или другого. — Значит, так, — Сого повернулся к Минато, и на лицо его медленно, как старая краска, наползло привычное выражение — ленивое, чуть насмешливое, но с острым блеском в глазах. — Ты идёшь в городскую службу утилизации. Минато моргнул. — Куда? — Туда, где собирают дохлых кошек с улиц и решают, что с ними делать, — терпеливо пояснил Сого. — Мне нужна карта находок за последнюю неделю. Где, когда, сколько. И поговори с теми, кто их подбирает. Если кто-то из санитаров заметил странных людей рядом, необычные повреждения на животных, которые выглядели так, будто умерли не от яда и не от ран, — фиксируешь. К вечеру жду рапорт. — Вы отправляете меня считать дохлых крыс, — произнёс Минато, проверяя, правильно ли он понял. — Я отправляю тебя строить карту активности преступников, — поправил Сого. — Ты же любишь наблюдать? Вот и наблюдай. Только на этот раз — с пользой для следствия. Минато хотел возразить, что наблюдать за людьми в клубах с латексом и плётками несколько интереснее, чем перебирать окоченевшие тушки грызунов. Но по выражению лица капитана понял — торг здесь неуместен. Он развернулся уходить, но на полпути задержался. Сого всё ещё стоял у окна, и пальцы его снова — Минато считал, это был уже пятый или шестой раз за утро — коснулись правой скулы. Жест был почти бессознательным, как тик. Как будто кожа помнила что-то, что мозг ещё не удосужился обработать. — Окита-сан, — позвал Минато. Сого хмыкнул, не оборачиваясь. — Разрешите полюбопытствовать как человек, который уже один раз чуть не лишился головы из-за вашей… хм… привязанности к Кагуре-сан, — он нетерпеливо сглотнул, улыбка предательски дрожала в уголках губ. — Сегодня вы ведёте себя так, будто эта привязанность внезапно нашла другой адрес. Щека, мечтательный взгляд, полная прострация на допросе. Если я не ошибаюсь — а я редко ошибаюсь в таких вещах, — кто-то приложился к вашему лицу губами, и это была не Кагура-сан. Что ж, поздравляю, что вы наконец переключились на кого-то более… доступного. Кролики, знаете ли, не самый удобный формат для отношений. Хотя, говорят, некоторые извращенцы… Договорить он не успел. Минато не отследил движение — только что капитан стоял у окна спиной к нему, а в следующее мгновение спина впечаталась в стену с такой силой, что из лёгких выбило весь воздух. Затылок приложился о штукатурку, перед глазами вспыхнули белые искры, и где-то на периферии сознания мелькнула мысль: «Ага. Вот оно». Большой палец капитана вдавился прямо в гематому на скуле — в ту самую, которую оставил Гинтоки, — и надавил. Не просто прижал, а вкрутил, вминая распухшую плоть в скуловую кость. Минато услышал — или ему показалось, — как кость тихо, жалобно скрипнула, грозясь треснуть. Рот раскрылся сам собой, выпуская сдавленный шипящий выдох. Лицо некрасиво скривилось, улыбка пыталась выдавиться сквозь сжатые зубы, но выходило плохо — жалкая пародия на его обычную лисью усмешку. Боль пульсировала на коже тягуче, заставляя сердце биться чаще от больного восхищения вперемешку с возбуждением. Сладкое гниющее чувство разливалось в нём, ради которого он когда-то и затеял весь этот эксперимент. Он ликовал. Несмотря на боль, несмотря на то, что ещё немного — и глаз, кажется, лопнет, а кость треснет. Он ликовал, потому что обнаружил и затронул что-то новое, и это было страшнее. Потому что катана в архиве была холодной, расчётливой, почти ритуальной — инструмент устрашения, не более. А сейчас было жадное, собственническое, почти звериное. Так не защищают территорию. Так защищают то, без чего не могут дышать. И концентрация этого чувства была такой плотной и осязаемой, что Минато на мгновение забыл о боли в скуле. Просто выпал из тела, оставшись только наблюдателем, который вдруг понял, что клетка открылась, а зверь внутри капитана оказался куда голоднее, чем можно было предположить по архивному инциденту. Минато сдавленно, сквозь стиснутые зубы, пролепетал, поднимая руки в примирительном жесте: — Окита-сан… я не буду… — он судорожно сглотнул, ощущая, как большой палец ввинчивается глубже, — …не буду затевать никаких игр… с вашей нынешней избранницей. Ни подстав, ни экспериментов, ничего. Я спросил из праздного любопытства, клянусь. Не ожидал такой… насыщенной реакции, честное слово. Просто хотел убедиться, что… — он хрипло рассмеялся, и смех был на грани между болью, удовольствием и паникой, — …что я правильно понял. И я определённо правильно понял… Большой палец ввинтился глубже, вминая гематому в скуловую кость, и Минато услышал собственный сдавленный выдох — что-то среднее между стоном и смешком. — Правильно понял? — голос Сого сел, стал низким, почти интимным. — И что же ты, Нагаи, правильно понял? Минато сглотнул. Кадык дёрнулся, царапая о воротник. — Я понял, что вы… не в том состоянии, чтобы выслушивать мои гипотезы, — выдавил он, пытаясь вернуть себе хотя бы видимость контроля над ситуацией. — И я готов немедленно заткнуться и забыть всё, что я… — Нет-нет, — перебил Сого, и уголок его губ пополз вверх. — Ты уже высказался. «Кто-то приложился к моему лицу губами, и это была не Кагура-сан». «Переключились на кого-то более доступного». «Нынешняя избранница». Я ничего не пропустил? Минато открыл рот, но Сого надавил сильнее, и вместо слов вышел только сиплый выдох. — То есть ты, — продолжил Сого тем же ласковым, почти нежным голосом, — человек, который ощутил катану у своего горла. Человек, который лично организовывал похищение Чайны с целью посмотреть, как я отреагирую, — ты, обладая всей этой информацией, сделал следующий логический шаг. И этот шаг — предположить, что я завёл себе какую-то левую бабу на стороне. Так? Сого отпустил его лицо, но лишь для того, чтобы через мгновение сжать воротник рубашки, натянуть ткань так, что та жалобно затрещала, и впечатать Минато обратно в стену — теперь уже всем предплечьем поперёк горла. Перед глазами у того поплыли цветные круги. Воздух закончился, но возникло яркой вспышкой осознание. — Вы в неё влюблены, — Минато восторженно выдохнул, распахнув глаза. Хватка на горле дрогнула. Пальцы разжались. Предплечье, вдавленное в кадык Минато, потеряло напряжение и соскользнуло вниз. Красные глаза расширились в нескрываемом шоке. Минато воспользовался моментом и судорожно втянул воздух. Горло саднило, перед глазами всё ещё плавали цветные пятна, но он улыбался. Широко, почти безумно, не обращая внимания на боль в многострадальной скуле. Улыбка была ликующей, пьяной от осознания, и Минато чувствовал, как внутри разгорается знакомый, почти наркотический восторг. Сого попятился. Лопатки упёрлись в противоположную стену коридора. Он стоял, прижавшись к ней, и смотрел на Минато, словно тот вывернул его душу наизнанку и теперь держал на вытянутых руках, рассматривая при дневном свете. Минато отлепился от стены. Прижал ладонь к ноющему горлу, помассировал, поморщился. Но улыбка не гасла. — Потрясающе, — прошептал он, и в голосе звенело искреннее, почти детское восхищение. — Вы действительно не знали. Он засмеялся. Коротко, хрипло, надсадно — горло ещё не отошло от захвата, — но в смехе было столько чистого торжества, что Сого поморщился, как от зубной боли. — Шесть лет, — продолжил Минато, отсмеявшись. — Шесть лет Вы бегали за ней, как пёс, которому бросили кость, но он не понимает, зачем ему кость и что с ней делать. Вы смотрели на неё так, что половина Кабуки-чо знала: Окита Сого неравнодушен к рыжей Ято. Знали все, кроме Вас. Вы же у нас садист, Вам нужно было дойти до ручки, чтобы осознать. Без моего эксперимента Вы бы ещё шесть лет бегали за ней, не понимая, почему Вас так бесит, когда кто-то другой на неё смотрит. — Нагаи, — голос Сого прозвучал предупреждающе. — Ты сейчас пытаешься убедить меня, что я у тебя в долгу? — Ни в коем случае, капитан, — Минато расплылся в улыбке, от которой его разбитое лицо стало ещё более пугающим. — Я просто констатирую факт. И знаете что? Он сделал шаг к Сого — осторожно, как подходят к раненому зверю, который ещё может укусить, но уже не может убить. — Я изначально знал, что между вами что-то есть. На этом строился весь эксперимент — какой смысл дёргать за ниточки, если они ни к чему не привязаны? Я думал, что Окита Сого осознаёт свою влюблённость, но предпочитает бездействовать. Садист, эстет, коллекционер чужих страданий — зачем ему срывать плод, если можно бесконечно наслаждаться процессом? Зачем признаваться, если можно вечность ходить кругами, смакуя напряжение? Я думал, что вскрываю уже существующее. А вскрыл то, что вы даже от себя прятали. Эксперимент провалился в самом начале, а я и не заметил. Я искал подтверждение гипотезы, а нашёл опровержение. Вы не бездействовали. Вы честно, искренне не догадывались, почему вас так тянет к этой девчонке. Минато замолчал, переводя дыхание. В коридоре было тихо — только где-то вдалеке топали сапоги да хлопали двери. Обычная жизнь участка шла своим чередом, не подозревая, что в узком коридоре у окна только что произошло крушение одной личной вселенной. Он хрипло рассмеялся. — И вот что самое смешное. Вы осознали это только тогда, когда она исчезла. То есть для того, чтобы Окита Сого понял, что он чувствует, потребовалось похищение, аманто-устройство, неделя недосыпа, погром в чужой квартире и я — человек, которого вы чуть не убили в архиве. Только в таких декорациях, под давлением обстоятельств, вы наконец соизволили заметить то, что любой сторонний наблюдатель видел годами. Я, Окита-сан, не просто свидетель вашей личной драмы. Я её ключевой катализатор. Я — чёртов купидон, только вместо лука и стрел у меня больная фантазия и отсутствие инстинкта самосохранения. Он развёл руками, и жест был почти театральным. — Не благодарите. Сого стоял, прижавшись лопатками к стене, и молчал. В голове у него — Минато мог поклясться, что слышит скрежет — ворочались мысли, тяжёлые, как жернова. Красные глаза смотрели не на него, а куда-то внутрь себя, словно капитан впервые заглянул в собственную грудную клетку и обнаружил там то, что своими габаритами лезло через все щели. — Я не влюблён, — сказал Сого. И осёкся, потому что голос дрогнул. Минато поднял бровь, но более ничего не сказал. Просто смотрел. — Я не… — Сого попытался снова, но слова застряли в горле. Рот наполнился слюной, густой и горячей, как перед рвотой. Желудок сжался в комок, подкатил к горлу, и Сого пришлось сглотнуть — судорожно, через силу, — чтобы не блевануть прямо на пол. Не бабочки, не тепло в груди, не сладкая дрожь. Тошнота. Самая обычная, животная тошнота, как когда понимаешь, что сожрал что-то протухшее, а теперь оно внутри, и его не выблевать, сколько ни суй пальцы в рот. Он стоял, вжавшись лопатками в холодную штукатурку. В висках стучало. Перед глазами плыло. Он не знал, куда девать руки, куда девать глаза, куда девать всего себя — потому что прежний Окита Сого, тот, что мастерски пиздел самому себе, только что сдох. Вот здесь, в коридоре, под серым утренним светом, пока какой-то ёбанутый архивариус с разбитой рожей улыбался и называл его влюблённым. — Блять, — сказал Сого. Это был не трепет, не нежность, не нихуя из того, что пишут в тупых сёдзё-мангах, которые она читала. Это был пиздец. Полный, тотальный, беспросветный.