Глава 18. Уходя, никогда не прислушивайся к закрытой двери.

Кагура не знала, куда идёт. Она просто шла. Босые ступни ступали по тёплой брусчатке, трава щекотала щиколотки, мелкие камешки впивались в пятки, и эта боль была почти приятной. Напоминала, что у неё есть тело, которое может чувствовать. Что она — здесь, даже если «здесь» не имело названия. Город вокруг неё умирал и рождался заново одновременно. Она не помнила, как здесь оказалась. Не помнила, существовало ли это место до того, как открыла глаза. Ей казалось — оно возникло из ниоткуда, выплыло из пустоты, как проявляется то, что скрыто туманом. Но детали были слишком точными и живыми для выдуманного Кагурой. Дома стояли вдоль узких улочек — старые, покосившиеся, с провалившимися крышами и выбитыми окнами. Но они не были мёртвыми. Природа дышала сквозь них. Корни деревьев взломали каменные фундаменты, оплели стены, ушли глубоко в землю, где когда-то, наверное, были подвалы с рисовыми запасами и соленьями. Плющ затянул фасады зелёной шкурой, вьюнок выглядывал из пустых глазниц окон, свешивался с карнизов, карабкался по водосточным трубам. Мох покрывал черепицу, как бархат. Трава росла пучками прямо посреди мостовой, пробивая камень там, где он треснул от времени. Деревья, выросшие из трещин, тянулись к солнцу, и их кроны смыкались над улицей, создавая зелёный свод, сквозь который свет процеживался мягкими золотыми пятнами. Это было красиво и жутко. Кагура провела ладонью по стене ближайшего дома. Штукатурка осыпалась под пальцами, обнажая кирпичную кладку, и в трещинах уже пустила корни какая-то мелкая поросль — не то мох, не то трава. Этот дом стоял здесь десятки лет, может, сотни. В нём жили люди, готовили еду, ссорились, рожали детей. А теперь он — просто скелет, в который набилась зелень. Как будто кто-то умер, а на костях вырос сад. Останки былой жизни, если такое понятие могло существовать в этом месте. Она отдёрнула руку. Ей не нравилось это сравнение. Отдаленно Кагура чувствовала нечто подобное в последние дни — или недели, или сколько там прошло с тех пор, как она застряла в этих снах? Что-то в ней умерло или не родилось. А может, наоборот — что-то новое прорастало сквозь старые кости её сознания, и было несомненно страшно. Она шла дальше. Плотная, не дающая продохнуть тишина нарастала. Улица привела её к лестнице — широкой, каменной, с выщербленными ступенями, по которым стекал ручеёк дождевой воды. Перила давно рухнули, только кое-где ещё торчали ржавые штыри. Кагура поднялась — ещё одна улочка с очередными заброшенными домами. В конце улочки что-то блеснуло. Прилавок. Старый, деревянный, с облупившейся краской, весь в пыли и нанесённой ветром листве. Когда-то здесь, наверное, продавали рыбу — по выщербленным желобкам на досках можно было догадаться, что здесь стояли вёдра с водой. А за прилавком висело зеркало. Кагура замерла. Зеркало было грязным, мутным, треснутым наискосок — трещина делила его надвое, как молния делит небо. В верхней половине отражался кусок улицы — зелень, небо, крыша соседнего дома. В нижней — она сама. Кагура подошла ближе. Её лицо. Синие глаза, рыжие волосы, собранные в небрежный хвост. Чёлка прилипла ко лбу — здесь было влажно, наверное, скоро снова дождь. Веснушки на носу, которые она ненавидела в детстве, а теперь привыкла. Губы сухие, потрескавшиеся. Синяки под глазами — такие, будто не спала неделю. Хотя она и не спала. Кагура вообще не была уверена, что такое «спать» теперь. Синее ципао с серебряной вышивкой по подолу. Она выбрала его, когда поняла, что может выбирать декорации. Красное надоело — слишком яркое и заметное. Синее было спокойнее, но теперь и оно осточертело. Кагура смотрела в зеркало и ощущала, как ненавидит эту одежду. Она не менялась. Никогда. Засыпала в ней, просыпалась в ней, дралась в ней, падала в воду в ней, целовалась в ней. Ципао словно вросло в кожу, стало частью тела, которую не снять, не срезать, не вырвать с корнями. Кагура подняла руку и коснулась зеркала. В ушах звенело. Пальцы встретились с холодным стеклом. Трещина прошла как раз через её отражение — делила лицо пополам, отделяла глаз от глаза. Она провела пальцем по разлому, чувствуя шершавый край. Зазубрина впилась в кожу, и тонкая алая капля выступила на подушечке. Она не отдёрнула руку, а лишь размазала кровь по своему отражённому лицу. Кровь текла бедно, оставляя за собой неровный след. Это ведь было её лицо? Она всегда так выглядела? Или придумала эту внешность, как и придумала беседку с прудом? Кагура смотрела на своё отражение и не узнавала его. В нем не было никаких изменений, напротив оно оставалось стабильным и одинаковым, слишком нарочитым - и в этом крылась главная проблема.  Через пару секунд порез затянулся. Кагура смотрела, как кожа смыкается, как исчезает алая капля, как не остаётся даже шрама. — Точно, — пробормотала она вслух, и голос прозвучал странно в тишине пустой улицы. — Я же Ято, всё заживает как на собаке. Собака. Садахару. Она опустила руку. Садахару. Он спал на ней, когда было холодно. Таскал её за рукав, когда хотел гулять. Лаял на Гин-тяна, когда тот храпел слишком громко. Кагура любила его до щемящей боли в груди, любила безусловно и нежно, как преданного друга и питомца. А сколько она его… не видела? Она не знала. В этих снах не было ни Садахару, ни Гин-тяна, ни Шинпачи. Никого, кроме неё и — в последнее время — него. А как выглядит Садахару? Мысль ударила под дых. Кагура открыла рот, чтобы ответить — и не смогла. Белая шерсть, чёрные глаза, длинные лапы, хвост пушистый. Но когда она попыталась сложить эти детали в целую картинку, картинка развалилась. Как мозаика, в которой не хватало кусков. — Не помню… — она сжала край прилавка так, что дерево жалобно скрипнуло. Хотелось успокоить себя самовнушением, что она проснётся и все будут на месте, Садахару лизнет в лицо, а Шинпачи продолжит извечное ворчание на лень Гин-тяна. Но она не просыпалась. Кагура зажмурилась, пытаясь загнать страх обратно в нору, из которой он выполз. Она размеренно вдыхала и выдыхала, но всё вновь тонуло в тишине. А в пустоте и тишине мысли начинали жрать сами себя. Она пыталась затолкать пустоту всем, что имела, — воспоминаниями, образами, ощущениями. Но что она имела? Какое-то эхо от пережитого. Не лица. Не голоса. Размазанные тени на стене пещеры, и Кагура пыталась рассмотреть в них знакомые черты, но видела только смазанные контуры. Таким не заткнёшь тишину, а только сильнее растянешь ощущение пустоты — как слишком тонкую ткань на дыре, которая вот-вот порвётся. Она открыла глаза. Книжный магазин стоял на углу, увитый плющом, с мутной витриной и старой деревянной дверью. Вывеска гласила: «Книги». Кагура не знала, был ли он здесь раньше или появился только что — в этом мире всё возникало будто по беззвучному щелчку пальцев. Она толкнула дверь. Внутри пахло старой бумагой и пылью. Солнечный свет проникал сквозь грязные окна, ложился на пол, высвечивал танцующие в воздухе пылинки. Вдоль стен высились стеллажи — покосившиеся, но ещё крепкие, — заставленные книгами. Некоторые были совсем ветхими, с потрескавшимися корешками и выцветшими названиями. Другие выглядели почти новыми, словно их только вчера поставили на полку чьи-то заботливые руки. Она медленно пошла вдоль стеллажей, ведя пальцем по корешкам. Книги были на японском, на китайском, на каких-то языках, которых она не знала. Названия стёрлись или выцвели. Где-то пахло плесенью, где-то — сухими цветами, заложенными между страниц. Одна книга развалилась в её руках, едва она попыталась открыть её, — страницы рассыпались трухой, оставив на пальцах серый налёт. Она дошла до полки, где стояли книги в тёмных переплётах с золотым тиснением. Китайские. Она пробежала глазами по корешкам — знакомые названия, незнакомые, снова знакомые. И вдруг замерла. «Чжуан-цзы». Кагура вытащила книгу. Обложка была потёртой, уголки загнулись, но страницы внутри сохранились хорошо. Она открыла наугад — и попала на притчу с гравюрой. На картинке был человек, спящий под деревом. И бабочка, выписывающая круги над его головой. Она знала эту притчу. Когда-то её рассказывал... кто? Мами. Камуи. Кто-то из них. «Однажды Чжуан-цзы приснилось, что он бабочка. Он порхал с цветка на цветок, пил нектар и наслаждался полётом. Он не знал, что он человек. Он был просто бабочкой. А потом он проснулся — и понял, что он Чжуан-цзы. И тогда он задумался: а что, если это бабочке сейчас снится, что она Чжуан-цзы? Что если я — не человек, которому приснилась бабочка, а бабочка, которой снится человек?» Кагура смотрела на гравюру и чувствовала, как холод расползается от груди к конечностям. Пальцы, державшие книгу, побелели на костяшках. Что, если она — не Кагура, которой снится этот город? Что если она — сон? Его фантазия? Выдумка, вышедшая из чужой головы и обретшая самосознание? Она сглотнула. Горло пересохло. А что, если наоборот? Что если Сого — её фантазия? Что если она настолько одинока, что создала его, чтобы не сходить с ума в одиночестве? Что если все эти сны — её? Она не знала, что хуже. Быть сном. Или видеть сон, который не можешь контролировать. А если он настоящий — тогда и она настоящая? Или он настоящий, а она — всё ещё нет? Перед глазами поплыло. Книга дрожала в руках. Писк в ушах стал таким невыносимым, что казалось — барабанные перепонки лопнули. — Ты настоящий? Ты существуешь на самом деле? Когда ты просыпаешься — ты помнишь меня? Или я исчезаю, как бабочка, которой никогда не было? — Кагура шептала себе под нос. Но задать эти вопросы — всё равно что признать: «Я сошла с ума». Потому что нормальный человек не спрашивает, существует ли он. Нормальный человек просто знает, а Кагура не знала. Дверной колокольчик звякнул. Кагура подняла голову. На пороге, в прямоугольнике дверного проёма, стоял он. Русые волосы растрёпаны, юката мятая, босые ноги в пыли и царапинах от травы. Вид такой, будто шёл сюда долго и упрямо, хотя сам не понимал зачем. Он появился. Как всегда — без спроса, без предупреждения, без объяснений. Единственный неупорядоченный элемент в этом до одури правильном мире, который не желал подчиняться ей. Делал то, чего Кагура не ждала, и не делал того, чего она хотела. Возникал, когда ему заблагорассудится, творил неведомую ей ерунду, паясничал, выводил из себя и исчезал до следующего неожиданного появления. Весь мир, кажется, плясал только вокруг его присутствия, схлопывался на нём, как дверь на петле. Хотелось, чтобы люди менялись — она бы обрадовалась Гин-тяну, послушала бы его бубнёж о том, что сахар в парфе не тот и жизнь — боль. Приняла бы заботу Шинпачи, его вечное «Кагура-чан, ты опять...» с поправлением очков. Даже лысину отца согласилась бы потрогать. Но приходил только Сого. И это было несправедливо и одновременно — хорошо. Потому что Кагура была не одна, его присутствие, даже раздражающее, затыкало пробоину в голове, из которой со свистом вытекала уверенность в собственном существовании. Сого замер на пороге, вцепившись в дверной косяк. Красные глаза обежали помещение — стеллажи, пыль, залитый солнцем пол, Кагуру с книгой в руках. Он не двинулся с места. Топтался в дверном проёме, будто нашкодивший пёс, которого пустили в дом с испытательным сроком. — Ты дверь закрой, — сказала Кагура, не оборачиваясь. — Тут и так плесень, а ты ещё и сквозняк устраиваешь. Сого дёрнулся, помедлил. Закрыл дверь — осторожно, без резких движений, — и замер, привалившись плечом к косяку. Ближе не подходил. Стоял и смотрел в новой задумчивости, которую Кагура ещё не видела. Молчаливых изучающих взглядов Сого было так много, что пытаться их классифицировать она перестала на десятом виде. — Ты чего там как придурок топчешься? — она наконец подняла на него глаза. — Заходи, не бойся, тут только книжная труха и мой дурной характер. — Я просто удивлён тому факту, что ты умеешь читать, — ответил Сого как-то неуверенно, без привычного запала. — В прошлый раз только пару кандзи разобрали… — он замялся, не став продолжать. — А ты умеешь не быть сволочью? — Кагура захлопнула книгу, и облако пыли взметнулось в воздух. — Я бы тоже наконец удивилась. Он засунул руки в рукава юкаты и прислонился спиной к двери, всем видом показывая: «Я здесь, но на безопасном расстоянии и вообще я добровольно запер себя в ловушку, благодарить не надо». — Могу, — глухо ответил он наконец, без привычной ленивой издёвки. — Но зачем? Ты же тогда лишишься любимого развлечения. Кто тебя будет бесить, если я вдруг стану паинькой? — Любимого развлечения? — Кагура фыркнула, ставя книгу обратно на полку. — Ты себя переоцениваешь, садист. В списке моих развлечений ты где-то между ковырянием в носу и разглядыванием трещин на потолке. — Польщён, — Сого смазанно дёрнул уголком губ. — Раньше я был между ковырянием в носу и разглядыванием блох в твоих волосах. Расту в твоих глазах. — Ты в моих глазах — как бельмо, — Кагура скрестила руки на груди, разворачиваясь к нему всем корпусом. — Мешаешь, но удалять лень. Сого ничего не ответил. Просто стоял и смотрел. Она нахмурилась. Что-то было не так. Он не сократил дистанцию до минимума, не наклонился к лицу с очередной колкостью, не ухмыльнулся так, что хотелось то ли врезать, то ли… неважно. Сого стоял у двери, держась за косяк, будто между ними была не пара метров пыльного пола, а целая пропасть. И он не собирался её переходить. — Эй, — позвала она. — Ты чего там застыл? Решил, что у меня чесотка заразная? Или боишься, что я тебя укушу? — Боюсь, что укусишь, — согласился Сого, но как-то неубедительно. — У тебя прививки нет, а твой рот — рассадник бактерий. Кто знает, что ты там жрала до этого. — Я жрала исключительно твоё терпение, — Кагура шагнула к нему. — И знаешь что? Оно закончилось. Кагура замерла на полушаге. Заметила, как он дёрнулся — не сильно, едва уловимо, но его плечо отлипло от косяка и ушло назад, увеличивая дистанцию ровно на те сантиметры, которые она только что сократила. Она застыла. В горле запершило. — Ты что, — Кагура прищурилась и прошипела, — избегаешь меня? — Я? — Сого вскинул брови. — С чего ты взяла? Просто тут пыльно, у меня аллергия. Не хочу чихать на твои книги, они и так рассыпаются от одного взгляда. — У тебя нет аллергии! — Откуда ты знаешь? Ты следила за мной? — Ты за несколько лет чихал ровно ноль раз в моём присутствии, — отчеканила Кагура. — Я бы запомнила. У тебя была бы слишком тупая рожа в этот момент, такое не забывается. Сого помолчал. Потом небрежно пожал плечами. — Может, ты просто не видела. И вообще, Чайна, ты сегодня какая-то дёрганая. Перечитала своих китайских мудрецов? Они, знаешь ли, вредны для неокрепшего ума. Начинаются вопросы о смысле жизни, а заканчивается всё аскетизмом и кахексией. Кагура слушала его — и не слышала. Слова были те же, что и всегда. Колкие, ехидные, с вечной манерой превращать любой диалог в спарринг. Но подача… была неправильной. Он не нападал, а оборонялся. Не наступал, а отходил. Не смотрел в глаза — буравил взглядом пыльный пол, стеллажи, книги, что угодно, кроме неё. Внутри у Кагуры что-то сжалось. Холодное, липкое, похожее на страх, но глубже — на осознание. Он правда избегает её. Мысли заметались, как вспугнутые птицы. Если Сого её избегает — значит, она ему неприятна? Но она его поцеловала, и он не оттолкнул. Он сидел и хлопал глазами, и румянец пополз по его дурацкой шее, а до этого ляпнул про «отношения» — сам, первый, без принуждения. Разве так ведут себя с тем, кто тебе неприятен? Но если не неприятна — почему стоит в дверях, как перед казнью? Может, он догадался. Кагура сглотнула ком в горле. Но позвольте. Она помнила, как прижималась губами к его щеке. Помнила тепло кожи, лёгкую шершавость. Помнила, как дрогнули его ресницы. Как расширились зрачки и в них отразился костёр, делая их горящими красными, как раскалённый метал. Помнила, как её кулак влетел в скулу — с хрустом, с болью, с кровью на костяшках. Помнила, как трещали рёбра под её коленом. Как он хрипел, но продолжал улыбаться разбитыми губами. Помнила влажный песок под спиной, когда он утянул под воду в море, — солёную воду в носу, в глазах, в горле, и его руки, держащие крепко, но не больно. Помнила мокрую кувшинку в своей ладони — «гарантированно безопасный». Помнила, как он отворачивался, пряча лицо, и как горели кончики его ушей. Это не могло быть ложью. Слишком много деталей, слишком много ощущений. Её тело помнило каждое прикосновение, каждый удар и вдох. Разве может сон быть таким подробным? Разве может галлюцинация оставлять синяки? Но если Кагура настоящая — почему он пятится? — Ты странный, — сказала она вслух, не успев подумать. — Ещё более странный, чем обычно. А обычно ты — клинический придурок, так что это вообще нихрена себе достижение. — Спасибо, Чайна, — Сого склонил голову в шутовском поклоне. — Я стараюсь. У меня вообще-то богатый внутренний мир, просто ты не способна оценить его глубину. — У тебя внутренний мир — как выгребная яма, — Кагура скрестила руки на груди. — Глубины много, а на поверхности одно дерьмо. — Зато какое живописное, — он слабо улыбнулся. — Живописное — это когда красиво, — она шагнула в сторону, делая вид, что разглядывает корешки на стеллаже. На самом деле — сокращая дистанцию под другим углом. Сого сдвинулся вдоль двери ровно на столько же. — А у тебя — токсичные отходы в красивой обёртке. Я бы сказала «в красивой морде», но врать не буду. — О, так ты всё-таки считаешь, что у меня красивая морда? — Сого усмехнулся. — Исправлю. Ты — токсичные отходы, которые зачем-то завернули в праздничную упаковку, — Кагура вытащила с полки первую попавшуюся книгу, просто чтобы занять руки. — И теперь все думают, что внутри подарок, а внутри — ты. Сого хмыкнул. — И ты, выходит, заглянула внутрь? Кагура замерла. Пальцы сжали корешок книги так, что побелели костяшки. — Я не заглядывала, — сказала она медленно, не оборачиваясь. — Мне просто всучили эту коробку и сказали «разбирайся». А я теперь разбираюсь. — И как успехи? — Дерьмово, — она резко захлопнула книгу и вернула её на полку. — Как и всё, что связано с тобой. Она повернулась к нему всем корпусом и шагнула прямо — без обходных манёвров, без притворного интереса к книгам, просто взяла и пошла на него. Сого дёрнулся, как от удара током, и уже откровенно отошёл вбок. — Ты! — Кагура ткнула пальцем в его сторону. — Ты сегодня ведёшь себя так, будто у меня чума. Что случилось? Сого смотрел на её палец, направленный ему в грудь, и молчал. Кадык дёрнулся, губы сжались в тонкую линию. Кагура видела, как под кожей на скулах заходили желваки. — Я не шарахаюсь, — выдавил он наконец. — Просто сегодня не в настроении для твоих игр. — Для моих игр? — она горько усмехнулась, опуская руку. — А для чьих игр ты в настроении? Для своих? Для тех, где ты доводишь меня до ручки, а потом делаешь вид, что ничего не было? — Чайна, прекрати, — Сого устало выдохнул. — Что прекратить? — она сделала ещё шаг, теперь их разделяло не больше метра. — Прекратить что? Замечать, что ты ведёшь себя как ссыкливый мальчишка, который насплетничал девчонке комплиментов, а наутро испугался и теперь прячется в кустах? Ты вчера говорил мне про кандзи. Про «божественный танец» и «просветление». Ты, блять, сказал мне, что моё имя красивое! А сегодня жмёшься к двери, будто я тебя сейчас съем. — Может, и съешь, — пробормотал он. — Ты непредсказуемая. — Я непредсказуемая?! — она всплеснула руками. — Это ты непредсказуемый! Ты то танцуешь со мной в море, то проламываешь мне грудную клетку словами в беседке, то лежишь в грязи и просишь прощения, то сидишь у костра и рисуешь иероглифы на песке, а потом — пропадаешь. И я сижу и думаю: «Ну всё, на этот раз он точно не придёт». Но ты всегда приходишь, садист поганый! А сегодня стоишь в дверях, как будто я тебя силком сюда затащила! Как будто это всё — моя вина, моя идея, моя… Кагура задохнулась и замолчала. В горле стоял ком. Она смотрела на него, внутри закипал гнев, смешанный с обидой, с ревностью, с этим проклятым экзистенциальным ужасом, который никуда не делся, а только получил новое подтверждение. Он избегает её в этом странном мире, где она и так понятия не имеет, существует ли по-настоящему. Он — единственный, кто приходит. Единственный, кто говорит с ней. Единственный, кто даёт ей почувствовать себя живой. И он же теперь пятится, будто она — труп. Будто пустота, к которой страшно прикоснуться. Может, так и есть. Может, он наконец понял то, что Кагура сама заподозрила только сегодня: она — никто. Набор образов. Фантазия, вышедшая из-под контроля. И ему стыдно, что тратил время на ту, кого не существует. Стыдно, что говорил ей красивые слова, стыдно, что позволял себя бить, стыдно, что сидел у костра и разбирал её имя по чертам, потому что какая разница, как зовут сон? А может, всё проще. Может, у него кто-то есть. Мысль ударила под дых — остро, неожиданно, почти отрезвляюще. Кто-то — в реальности. Кто-то настоящий, из плоти и крови, а не из снов, сотканных из одиночества и пыли. Кто-то, к кому он возвращается каждое утро, когда исчезает отсюда. Кто-то, кто, в отличие от неё, не дерётся, не орёт, не швыряется песком и не устраивает истерики в книжных магазинах. Кто-то, для кого слова «божественный танец» — нормальный комплимент, который можно воспринимать без желания одновременно врезать и расцеловать. Кто-то, кто не в клетке. Кагура не знала, что из этого хуже. Хуже было и то, и другое. И от этого хотелось швыряться книгами, крушить стеллажи, разнести этот проклятый магазин по кирпичикам — чтобы хоть что-то здесь подчинялось ей. Хоть что-то. — Ты, — выдохнула она, и голос дрожал от ярости, которая наконец нашла, на что выплеснуться. — Ты просто бабник. Обыкновенный, конченый бабник. Сого моргнул. Челюсть отвисла. — Что? — Что слышал! — Кагура схватила с полки первую попавшуюся книгу. — Ты думаешь, я не понимаю? Думаешь, я тупая? Ты приходишь сюда, когда тебе скучно! Когда твоя настоящая жизнь тебя достала, ты ныряешь в этот сон, чтобы поразвлечься с ручной Ято, которая никуда не денется! Потому что я — удобно! Я всегда здесь, и ты пользуешься этим! А потом просыпаешься и идёшь к своей… к своей… Она прорычала. Книга полетела в него — Сого едва успел пригнуться. Тяжёлый том врезался в дверной косяк за его спиной, и страницы разлетелись веером, осыпая его плечи бумажной трухой. — К кому?! — он выпрямился, в красных глазах мелькнула искра — уже не растерянность, а знакомое, привычное бешенство. — К кому я иду, Чайна?! Просвети меня! А-то я, блять, не знаю, к кому иду! — К своей женщине! — Кагура запустила вторую книгу, и попала в цель, ударив его в плечо. Сого даже не поморщился. — К той, с которой ты живёшь! Или встречаешься! Или спишь! У тебя наверняка их несколько — ты же красивый, ты же садист, ты же загадочный капитан Шинсенгуми, на которого все вешаются! А я — просто сон, в котором можно делать что угодно, потому что это ненастоящее! — Ты ебанулась?! — Сого поднырнул под третий том, схватил с полки какую-то потрёпанную брошюру и швырнул в ответ. Брошюра, не долетев, раскрылась в воздухе и спланировала на пол, но жест был важен. — Какие, к чёрту, женщины?! Ты хоть раз видела меня с женщиной?! За столько лет — хоть раз?! — Может, ты прятал! Может, ты скрывал! Ты же скрытный, ты же весь из себя таинственный! — Кагура отступала к стеллажу, нащупывая за спиной новые снаряды. — Ты даже имя своё мне разобрал только вчера, хотя мы знакомы с моих четырнадцати лет! А мне уже двадцать, Сого! Что ещё ты прячешь?! Скольких ещё баб ты прячешь?! — Зато ты у нас специалист по очарованию! — заорал он, запуская книгу в ответ. — Ты хоть помнишь, сколько раз ты хихикала этим придуркам, которые на тебя пялились?! Тому тупому качку из квартала, который вечно забывал завязать пояс на кимоно и выставлял напоказ свой пресс, будто это единственное, что у него есть?! А мелкий доставщик из рыбной лавки, который краснел каждый раз, когда ты называла его «мальчик» и трепала по голове, хотя он был старше тебя на два года?! Ты же видела, как они на тебя смотрят, и улыбалась! У тебя вообще есть критерии отбора, или ты просто всех подряд одариваешь своим вниманием?! Ты целуешь меня в щёку, а завтра поцелуешь их?! — Я тебя одного поцеловала, идиот!!! — взревела Кагура, и в этот момент книга, запущенная ею, попала Сого прямо в лоб. Он пошатнулся, схватился за стеллаж. С полки посыпались книги, поднялось облако пыли горчичного цвета. Кагура замерла, тяжело дыша. Книга, которой она его ударила, лежала на полу, раскрытая на странице с чьей-то гравюрой — кажется, дракон, кажется, луна. Она узнала её, где-то уже видела. Эхо её крика всё ещё стояло в воздухе. Прозвучало почти как признание. Как будто она только что выкрикнула не обвинение, а что-то гораздо более опасное. То, что нельзя забрать обратно, замаскировать под шутку и списать на гнев. Сого застыл у стеллажа. Прижимал ладонь ко лбу, но она медленно сползла вниз. Красные глаза смотрели прямо на неё, и в них стояло странное, почти пугающее озарение. — Одного, — повторил он, и слово упало в тишину. — Меня одного. Кагура сглотнула. Горло пересохло так, что каждое движение кадыка отдавалось болью. Она смотрела на него — взлохмаченного, бледного, с краснеющим следом на лбу, — и чувствовала, как пол уходит из-под ног. — Не обольщайся, — прохрипела она. — Это было наказание. Ты меня довёл, я тебя наказала, ничего личного. — Наказание, — Сого усмехнулся уголком губ. — Поцелуй — это наказание. У тебя очень странная система правосудия, Чайна. Мне уже страшно представить, что ты делаешь с теми, кого действительно ненавидишь. — Ты сейчас на своей шкуре проверишь! Кагура метнулась к полке, запуская очередной талмуд. Сого отбил его первым попавшимся справочником по ботанике — с обложки осыпалась засушенная гортензия, и её лепестки разлетелись в воздухе, как конфетти на похоронах. Бумажная труха, пыль и сухие цветы висели в воздухе, забивая нос и горло. — Ты, — Кагура запустила книгу, — просто боишься! — очередной справочник полетел в него, но Сого ушёл в сторону, и книга врезалась в стеллаж. С полки посыпались словари, зашуршали страницами, как птицы крыльями. — Поганый трус, который не может сказать что-то правдивое! Её пятка ударилась о разбросанные книги на полу, и Кагура пошатнулась, теряя равновесие. Сого попытался удержать её, но вместо этого сам поскользнулся на какой-то брошюре — раздался влажный шлепок бумаги о дерево, юката задралась до колен, босая пятка проехалась по глянцевой обложке, — и они рухнули вместе. Удар спиной об пол выбил из неё воздух. Сого навис сверху, тяжело дыша. Пыль клубилась вокруг, оседала на волосы, на ресницы. Страницы, разбросанные по полу, шелестели, успокаиваясь. Книга, которую Кагура держала, валялась в стороне. Она лежала, глядя на него снизу вверх. Красные глаза были так близко, что можно было разглядеть каждую точку в радужке. — Ты, — прошептала Кагура, задыхаясь. — Ты… — Я, — ответил Сого так же тихо. — И что ты мне сделаешь? И тогда Кагура схватила его за воротник обеими руками, сжала ткань юкаты так, что побелели костяшки, и притянула к себе. Она врезалась в него ртом, как в дверь, которую не успели вовремя открыть. Зубы клацнули о зубы с глухим, неприятным стуком, отдающимся в челюсть. Сого издал сдавленный звук — не то мычание, не то протест, не то удивление, — но отстраниться не попытался. А Кагура уже не могла остановиться. Она не умела целоваться. То есть теоретически знала, как делается. Видела в дорамах, читала в манге, слышала в разговорах девчонок, которые хихикали и краснели, обсуждая детали. Но теория разбилась о практику, как волна о скалу — вдребезги и без шансов на спасение. Её губы двигались беспорядочно, неумело, то прижимались слишком сильно, то соскальзывали куда-то вбок. Она не знала, куда девать нос — он мешался, упирался в его щёку, и было чертовски неудобно. Не знала, открывать рот или закрыть. И тогда Кагура его укусила. Просто взяла и прихватила зубами его нижнюю губу — не больно, но ощутимо, и потянула на себя, сама не понимая зачем. Может, чтобы убедиться, что он настоящий. Может, чтобы оставить след. А может, потому что он был слишком мягким и податливым, и это требовало какого-то противодействия. Сого дёрнулся и сдавленно промычал ей в рот. Кагура почувствовала, как ладонь легла на её затылок. Пальцы зарылись в волосы, спутались в прядях, сжались, фиксируя. И он перехватил инициативу. Прижался ближе, накрывая её рот своим, и было совсем не похоже на то, что она делала секунду назад. Его губы двигались медленнее, мягче, увереннее — не атаковали, а направляли. Он чуть наклонил голову, меняя угол, и столкновение носов перестало быть проблемой. Его язык скользнул по её нижней губе — не требовательно, а почти вопросительно, как будто спрашивал разрешения. У Кагуры закружилась голова. Она чувствовала, как дрожат его пальцы на затылке — мелко, почти незаметно. Чувствовала, как напряжены мышцы его спины под ладонями. Чувствовала его губы — мягче, чем она могла себе представить, почти как у девчонки. Казалось, что у такого говнюка они должны быть жёсткими, колючими, как его слова, а они были мягкими и горячими. Её сердце билось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Оно колотилось так, словно пыталось выбить грудную клетку изнутри и ускакать куда-нибудь вдаль, где нет ни книжных магазинов, ни пыли, ни дурацких вопросов о реальности. Кагура даже не думала, что поцелуи — это так. Она чувствовала себя воском, который плавится, прежде чем окончательно растаять и испариться. Пусть. Лишь бы он не переставал. Рваный выдох в чужой рот. Её или его? Она не знала. Вдох — и снова прижаться. Её пальцы, всё ещё сжимавшие воротник его юкаты, медленно разжались и поползли вверх — по шее, по затылку, зарываясь в русые волосы. Настоящее? Всё это настоящее? Его губы. Его язык, который наконец проник глубже — не нагло, не требовательно, а осторожно, будто он всё ещё не верил, что Кагура не оттолкнёт. Его дыхание, сбитое и горячее. Его пальцы, которые гладили её затылок, спускаясь ниже, к шее, очерчивая линию позвонков. Он дрожал, Кагура чувствовала это всей кожей. Сого боялся. Напряжение, сбитое дыхание и дрожь. Он боялся сделать что-то не так. Боялся спугнуть. Боялся, что Кагура исчезнет, стоит ему нажать чуть сильнее, и тогда он останется в этом книжном магазине один — среди пыли, бумаги и сухих цветов, рассыпавшихся в труху. Они настоящие? Кагура выдохнула в его рот, и выдох превратился в тихий, почти жалобный стон. Она не знала, на что соглашалась, когда притянула его к себе. Не знала, что поцелуй может ощущаться как полное, добровольное обезличивание, как потеря контроля, о которой не жалеешь. Как прыжок в воду с обрыва — страшно, но летишь, и в полёте уже не важно, что будет, когда ты коснёшься поверхности. Она отстранилась первой. Тяжело дыша, заглатывая воздух. Глаза открылись сами собой. Сого всё ещё был здесь — над ней, вокруг неё, везде. Его волосы, растрёпанные её пальцами, свисали вниз, щекоча ей лоб, губы припухли и блестели от слюны, щёки горели алым, и румянец пополз дальше — на уши, на шею, за воротник юкаты, и ей вдруг захотелось проверить, далеко ли он добрался. Кагура шумно выдохнула и сглотнула. А потом он исчез. Не растворился медленно, как утренний туман. Просто перестал быть. Только что нависал над ней — тёплый, тяжёлый, с припухшими губами и диким румянцем, — а в следующую секунду над ней был только потолок. Пыльный, в паутине, с трещиной через всю побелку. Воздух, ещё секунду назад наполненный его дыханием, стал пустым. Губы, ещё хранившие вкус его рта, обожгло холодом. Пальцы, запутанные в русых волосах, сжимали пустоту. Кагура лежала на полу книжного магазина и смотрела в потолок. Вокруг неё, насколько хватало глаз, были книги. Разбросанные, раскрытые, с загнутыми страницами. Некоторые ещё осыпались — сухие цветы, заложенные между страниц, распадались в труху, и ветер, влетевший в приоткрытую дверь, подхватывал эту пыль, кружил над полом, уносил в тёмные углы, где уже никто никогда не прочтёт ни строчки. Солнце, только что заливавшее помещение золотом, ушло за тучу. Свет стал серым, плоским, неживым. Пыль, которая минуту назад танцевала в лучах, теперь просто висела в воздухе мутной взвесью. Книжные стеллажи, ещё недавно уютные и загадочные, теперь казались надгробиями. Книги на полках — именами мёртвых, которых некому прочесть. Тишина навалилась, как бетонная плита. Холод пополз от пола неумолимо. Доски, нагретые солнцем, остывали. Кагура чувствовала, как стынут лопатки, как немеют босые ступни, как холод поднимается выше, к пояснице, к животу. Она лежала на полу среди разбросанных книг, и каждая секунда этого лежания была длиннее предыдущей. Он ушёл. Исчез, как всегда. Просто выдернул себя из этого мира, и Кагура снова осталась одна. В этом городе, где всё дышало и росло, но ничего не принадлежало ей. Среди книг, которые она не могла прочесть. Перед зеркалом, в котором отражалось лицо, не дававшее ответа на главный вопрос. Кагура, не вставая, нащупала пальцами ближайшую книгу и прижала к груди, как будто это могло заменить тепло, исчезнувшее вместе с ним. Страницы были сухими и холодными. Они ничего не весили. За окном пошёл дождь. Мелкий, моросящий, он зашуршал по листьям плюща, оплетавшего фасад, забарабанил по подоконнику. Кагура лежала и слушала этот монотонный ритм. Капли стекали по грязному стеклу, и ей казалось, что это слёзы. Чьи — она не знала. Может быть, её собственные. А может, самого этого города, который был таким же одиноким, как она. Слёзы потекли сами, без всхлипов, без дрожи в плечах — просто горячая влага поползла по вискам, затекая в уши, смешиваясь с пылью на полу. Она не вытирала их — смысла не было. Кому здесь нужны её слёзы? Кому здесь вообще что-то нужно от неё, кроме пустоты, которая снова пришла и села рядом, как старая знакомая, которую не звали, но которая всегда приходит? Дождь усиливался. Капли барабанили по крыше, по стеклу, по листьям, и этот шум заполнял голову, вытесняя последние мысли. Холод дополз до груди, до горла. Кагура свернулась калачиком прямо на полу, среди книжных развалин, прижимая к себе бесполезный том с оторванной обложкой, и закрыла глаза. «Чжуан-цзы» остался лежать где-то в стороне, раскрытый на той самой странице с бабочкой. Капли дождя, пробившиеся сквозь прохудившуюся крышу, падали на бумагу, размывая гравюру. Бабочка расплывалась, теряла очертания, превращаясь в мутное пятно. Человек под деревом исчезал. Скоро от них ничего не останется — только серая влага и бумажная кашица. Кагура не видела этого. Она лежала, зарывшись лицом в сгиб локтя, и шептала что-то, чего не мог расслышать даже этот пустой город, внимавший каждому её вздоху. Губы шевелились беззвучно — то ли молитва, то ли ругательство, то ли имя. Сквозняк шевелил страницы на полу, перелистывал их одну за другой, и в этом сухом шелесте слышался чей-то далёкий, равнодушный смех. А может, это просто дождь.