Глава 19. Не дави клопа, если не желаешь становиться убийцей.

Поезд тронулся, и станционные постройки поплыли назад, сменяясь серыми коробками окраин, а затем — бесконечными полями, подёрнутыми утренней дымкой. Вагон был полупустым: несколько стариков с корзинами, молодая женщина с ребёнком, спящим у неё на коленях, да компания из шестерых мужчин, занявшая два ряда сидений в хвосте. Гинтоки истошно зевал, не прикрывая рот, даже не стараясь строить из себя приличного человека. Хиджиката, сидевший напротив, без сигареты во рту выглядел почти голым и от этого злился ещё больше обычного. Сого рядом привалился виском к оконному стеклу и смотрел на проплывающие мимо поля отсутствующим взглядом. В это время кролик определённо был недоволен. Корзина, которую Шинпачи держал на коленях, ходила ходуном. Крышка, предусмотрительно зафиксированная ремешком, подрагивала от ритмичных ударов изнутри — рыжая морда била лапами в плетёные стенки с настойчивостью, которой позавидовал бы иной заключённый, пилящий решётку ложкой. Шинпачи прижимал корзину обеими руками, но это помогало мало: корзина продолжала вибрировать и угрожающе поскрипывать. — Кагура-чан, пожалуйста, — прошептал он, наклоняясь к крышке. — Мы уже почти приехали, потерпи ещё немного. В ответ из корзины донеслось низкое, утробное ворчание, больше похожее на звук маленького, но очень злого двигателя. Лапа с розовыми коготками просунулась сквозь щель в плетении и начала методично, с какой-то почти человеческой осмысленностью, расковыривать дырку шире. Коготь зацепился за прутик, потянул на себя — прутик жалобно треснул. — Она пытается пробить клетку, — констатировал Сота. — Я вижу, — вздохнул Шинпачи. — Мне кажется, она ещё и матерится, — добавил Ватанабэ. — Просто мы не понимаем по-кроличьи. Из корзины донеслось особенно громкое «фырх», которое по интонации было идентично китайскому ругательству, слышанному ими в исполнении Кагуры не раз и не два. Сомнений не оставалось: если бы у кролика была возможность выбраться, весь вагон уже лежал бы в руинах, а проводник — в лазарете. За окном медленно разгоралось серое, пасмурное утро. — Значит, так, — Хиджиката заговорил негромко, но так, чтобы слышали свои. — Кондо-сан остался в Эдо. Официально — координирует связь с принцессой и держит штаб в готовности. Неофициально — если мы все поляжем в Осаке, кто-то должен будет объяснить Сое, почему её поручение провалилось. — Оптимистично начинаешь, Тоши-кун, — хмыкнул Гинтоки. — Прямо чувствуется твой талант поднимать боевой дух. — Я реалистично оцениваю риски, — отрезал Хиджиката. — Мы едем в чужой город, без формы, без официальной поддержки. Осакская полиция ответила на запрос, но их ответ... скажем так, он мне не нравится. Слишком быстро и услужливо. Данные ДНК, которые мы отправили на перекрёстную проверку — все три совпадения ведут в Осаку. В один и тот же район. Ямада Тору, Накамура Кендзи, Исихара Рю — у каждого из них по старому делу: контрабанда людьми, подпольные бои, незаконная перевозка оружия. Все три дела были закрыты за недостатком улик. Все три — в осакском портовом районе Нисинари. Это не совпадение. — Давно хотел посмотреть Осаку, — подал голос Сота, приоткрыв сонный глаз. — Говорят, у них там вкусный такояки. — А ещё у них там якудза, которая может отрезать тебе голову и засунуть в коробку из-под такояки, — заметил Ватанабэ, не открывая глаз. — С чего ты взял? Был такой прецедент? — Нет, просто у меня богатое воображение. — Заткнитесь, — бросил Хиджиката, даже не повышая голоса. Оба заткнулись. Шинпачи вздохнул и снова поправил очки. Гинтоки откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза. Утренний свет полз по его лицу — скулы, запавшие от недосыпа, резче обычного, веки припухшие, тонкая морщинка между бровей стала глубже. Он выглядел как человек, который неделю не спал и не жрал, а только бегал и орал. Впрочем, так оно и было. — Значит, Нисинари, — произнёс он, не открывая глаз. — И что, осакские нас встретят с распростёртыми объятиями? — Осакские сказали, что «окажут содействие», — Хиджиката выделил последнее, едва сдерживая плевок. — Но я бы на это не рассчитывал. Много старых дел развалилось именно в этом районе, и много свидетелей передумали давать показания. Если у организации есть связи в полиции — а судя по тому, что они до сих пор работают, связи у них есть, — нас могут встретить по-разному. — Например, засадой, — предложил Гинтоки. — Например, игнорированием, что тоже хреново. — Или такояки с отравой, — добавил Ватанабэ. — Я тебя самого сейчас отравлю, — пообещал Хиджиката. Сого слушал их перепалку вполуха — ровно настолько, чтобы не терять нить, но недостаточно, чтобы участвовать. Его внимание раздвоилось: одна часть фиксировала вагон, другая — медленно, вязко — переваривала прошлую ночь. Сого не был подавлен или апатичен. Он был взвинчен до предела — адреналин, скопившийся за дни вынужденного бездействия, гудел под кожей, требуя выхода. Мысли метались, и среди хаоса одна была особенно навязчивой: он не знал, что делать. Не знал, что говорить. Впервые в жизни Сого столкнулся с ситуацией, где весь его арсенал оказался бесполезен. Он мог бы сказать: «Чайна, я тебя люблю». Мог бы. Три слова — люди произносят их каждый день, и мир не рушится. Но у него они застревали в горле, как рыбья кость, потому что «люблю» было бы капитуляцией. Признанием, что Минато прав, Гинтоки прав, все вокруг правы, включая его собственный член, который понял всё раньше него самого. Это было унизительно. И — Сого чувствовал — этого было недостаточно. Слово «люблю» не покрывало того, что с ним происходило. Было слишком маленьким и инородным. Как одежда с чужого плеча, которую он ни разу в жизни не примерял, а теперь должен был носить. А ещё было страшно. Не абстрактно, не «когда-нибудь». Прямо сейчас: пока он сидит в этом поезде, смотрит в окно, пока колёса отстукивают километры между Эдо и Осакой — она исчезает. Где-то на границе сознания, которую он не контролирует, пульсирует мысль: «Ты её бросишь. Ты не удержишь. Для тебя одного это слишком много». И мозг услужливо проигрывает сценарий: вот он просыпается в Эдо, а кролик в корзине больше не дышит. Или дышит, но смотрит пустыми животными глазами. Или они возвращают её тело, но внутри — никого. И это будет его вина, потому что он даже во сне не смог остаться и разделить её участь. Прошлой ночью, лёжа без сна, он пытался думать. Да, хреново. Да, он избегает её. Но альтернативы не было — всё, что он умел, перестало работать. А инструментов для близости ему не выдали. Как объяснить человеку, что ты хочешь быть рядом, если даже себе объясняешь через драконов, бамбук и прочую поэтическую херню? И тогда он решил: ладно. Если это всё, что у них есть, — общий сон, дурацкая реальность на двоих, — он использует её до конца. Не в благородном смысле. В прямом. Сого обмозговал со всех сторон, взвесил «за» и «против» и пришёл к выводу: вполне этично заняться с ней сексом. В её сне, в её сознании, в какой бы херне они ни витали. Не чтобы взять, а отдать собственное тело — единственную валюту, которую он принимал всерьёз. Раствориться в ней до потери себя — потому что «люблю» Сого сказать не мог физически, а «возьми меня всего» — мог. Это был единственный доступный ему масштаб. Единственный жест, достаточно большой, чтобы вместить то, что словами не вмещалось. Голову с плеч пока отрезать не мог, но с уверенностью доказал бы: кроме Кагуры, ни одной другой мысли за последнее время не проскакивало. И если им суждено быть вместе только во сне — он согласен на данные  условия. Он почти убедил себя. А потом сон кончился. Выдернул его обратно в реальность как раз в тот момент, когда он, взяв Кагуру за руку, подбирал слова. Какие — уже не помнил. Мозг заботливо стёр эту информацию, оставив только разочарование и липкое чувство незавершённости. Теперь Сого сидел в поезде, смотрел в окно и чувствовал, как внутри закипает ярость — на себя, обстоятельства, дурацкий сон, который всегда обрывается не вовремя. Он перевёл взгляд на корзину в руках Шинпачи. Лапа всё ещё торчала из щели — розовые коготки цеплялись за плетёный край, движения стали медленнее. Кролик выдохся. Сого смотрел на рыжую шерсть, на подрагивающую стенку корзины и думал о том, что внутри уникальное существо, ради которого он готов считать себя идиотом. Ну или кем ей заблагорассудится. — Эй, — голос Гинтоки выдернул его из мыслей. — Ты там живой? Сого медленно повернул голову. Красные глаза, всё ещё яркие, встретились с тусклыми глазами Гинтоки. — Более-менее, — ответил он. И снова отвернулся к окну. Гинтоки и Хиджиката переглянулись. Ни один не произнёс ни слова, но оба подумали одно и то же: с паршивцем опять что-то не так. Поезд качнуло на повороте. Впереди уже угадывались очертания Осаки — серые громады портовых кранов, мачты кораблей, дым из труб. *** Дорога к порту, где была назначена встреча с представителем осакских органов, пролегала сквозь живописный район Нисинари, полный достопримечательностей — одна другой краше, если представление о красоте включало терминальную стадию городского разложения. Их делегация смотрелась вычурно и весьма привлекательно. Шинпачи тащил корзину с кроликом, прижимая её к груди обеими руками, — со стороны это выглядело так, будто он несёт нечто среднее между товаром для самой явной контрабанды и бомбой с часовым механизмом, который тикает на частоте кроличьего сердцебиения. Гинтоки, Сого и Хиджиката походили на черновой труд элитной охраны: трое мужиков с общей аурой неприятностей, что любой разумный человек перешёл бы на другую сторону улицы, едва завидев эту троицу. Сота и Ватанабэ, видимо, шли в расход — добавляли количества, но сбавляли уровень кровожадности оставшейся компании, создавая ложное впечатление, что с этими людьми ещё можно договориться. — И вот почему мы снова крайние? — бубнил Сота, пиная попавшийся под ногу пустой баллончик из-под краски. Баллончик покатился по брусчатке и застрял в куче мусора, которая, кажется, лежала здесь с прошлого десятилетия. — Почему не мы идём в порт, а они — разведывать этот... этот... — Этот рассадник социального неравенства и антисанитарии, — подсказал Ватанабэ. — Я хотел сказать «срач», но твой вариант тоже подходит. — Потому что мы — расходный материал, — философски заметил Ватанабэ, перешагивая через лужу неизвестного происхождения. Лужа была такого цвета, что он предпочёл не уточнять её состав. — Если нас убьют, никто не заплачет. Кроме, может быть, Ямадзаки, который расстроится, что не успел занести наши последние слова в хронику. — Ты правда думаешь, что Ямадзаки заплачет? — Нет, но он сделает пометку в блокноте. «Рядовые Сота и Ватанабэ: смерть героическая, поза трупов неэстетичная, требуется пересмотр строевой подготовки». И поставит оценку. — Оценку?! — По десятибалльной шкале. Я слышал, у него уже заведена таблица. — Мне иногда кажется, что Ямадзаки — самый страшный человек в Шинсенгуми, — задумчиво произнёс Сота, огибая гору строительного мусора, из которой торчала ржавая арматура. — Хиджиката-сан орёт, Окита-сан улыбается и обещает убить, Кондо-сан... Кондо-сан это Кондо-сан. Но Ямадзаки просто записывает. Всё. Всегда. И ты знаешь, что твоя жизнь — это строка в его блокноте. — А твоя смерть, — добавил Ватанабэ, — будет отдельным абзацем. С подзаголовком. Заколоченные магазины тянулись по обе стороны улицы, их вывески — выцветшие, покорёженные, с отвалившимися буквами — напоминали о временах, когда здесь ещё пытались вести легальный бизнес. Теперь в окнах не было стёкол, дверные проёмы зияли пустотой, а внутри, судя по запаху, устроили общественный туалет. Бездомные валялись тут и там — то ли при смерти, то ли в состоянии, уже ничем не отличающемся от смерти. Один лежал лицом в луже, и только слабое шевеление пальцев указывало на то, что он ещё не совсем мёртв. Другой сидел, прислонившись к стене, и смотрел в пустоту остекленевшими глазами — то ли под кайфом, то ли уже по ту сторону кайфа, где нет ни прихода, ни отхода, только бесконечное серое ничто. Проститутки не стеснялись показывать телеса открыто, без всяких реклам, без полунамёков и вееров, прикрывающих лицо. Они стояли вдоль стен, как живой товар на витрине, и их наряды — если это можно было назвать нарядами — оставляли ровно столько простора для воображения, сколько требуется, чтобы понять: воображать тут нечего, всё уже показано. Гинтоки, проходя мимо, присвистнул. — Ничего себе, — пробормотал он, замедляя шаг. — А я-то думал, что Йошивара — рассадник разврата. Да там, по сравнению с этим, храм милосердных сестёр, где монахини выдают благословение только после письменного заявления и трёх рекомендательных писем. А тут... тут просто подходишь и, кажется, получаешь полный спектр услуг, пока объясняешь, что ты не клиент. — Гин-сан, — прошипел Шинпачи, краснея до кончиков ушей и сильнее прижимая корзину к груди, — пожалуйста, не задерживайтесь. У нас встреча. — Я не задерживаюсь, я провожу социологическое исследование! — возмутился Гинтоки, продолжая глазеть. — Сравнительный анализ культурных особенностей разных регионов Японии. Это, между прочим, важно для понимания менталитета местного населения. — Ну давай, иди пойми лучше, я потом посмотрю через сколько у тебя нос отвалится, озабоченный, — процедил Хиджиката, дёргая его за рукав. Где-то в переулке коллекторы разбирались с наркоманом. Тот даже не старался дать отпор — просто висел на руках у двух амбалов, пока третий методично вбивал кулак в его живот. Звук ударов был влажным, чавкающим — так бьют по сырому мясу, которое уже не сопротивляется. Наркоман хрипел, сплёвывал кровь и, кажется, даже не понимал, где находится. Его глаза были закатаны под лоб, изо рта тянулась нитка слюны. Вероятно, даже его органы не стоили той суммы, которую он задолжал, но коллекторы, судя по их энтузиазму, решили выбить хотя бы моральное удовлетворение. Разбросанный мусор превращал всё это изобилие запахов, звуков и зрелищ в сплошную цветастую помойку. Пахло гнилыми овощами, мочой, дешёвым алкоголем и чем-то сладковатым — может, опиум или разлагающаяся плоть. Или и то и другое одновременно, слившимися в единый симфонический аккорд, от которого у непривычного человека перехватывало дыхание. Ветер гонял по брусчатке обрывки газет, пластиковые пакеты и какую-то совсем уж неопознаваемую дрянь, налипавшую на подошвы. — А ты говорил — такояки, — пробормотал Сота, зажимая нос рукавом. — Где тут вообще можно жрать? Тут даже дышать можно только через раз, и то — с риском для жизни. — Закаляй дух, — ответил Ватанабэ, который сам дышал через рот и выглядел при этом так, будто его вот-вот вывернет наизнанку. — Вспомни, чему нас учили в академии: настоящий самурай должен сохранять спокойствие в любых условиях. — Нас не учили дышать дерьмом! — Значит, это был факультатив, и мы его прогуляли. Сам виноват. На очередном повороте, в проулке, больше походившем на дыру в мусоропроводе, дорогу им загородила более многочисленная, но самоуверенная банда. Их было человек десять, может, двенадцать — Шинпачи не стал пересчитывать, потому что количество в данном случае уступало качеству, но качество у этих ребят было специфическое. Одетые в смесь уличной моды и тюремной романтики: кожаные куртки с заклёпками, банданы, цепи, свисающие с поясов, как ритуальные украшения дикарей, верящих, что звон металла отпугивает злых духов. У некоторых в руках были биты, у кого-то — кастеты, у самого наглого, стоявшего впереди, — мачете, которым он лениво постукивал по бедру. Татуировки выползали из-под воротников и заканчивались где-то на пальцах — синие, расплывшиеся, кустарной работы. Вожак — коренастый, с бычьей шеей и шрамом через левую бровь — шагнул вперёд. Его глаза, маленькие и заплывшие, обежали компанию с медлительностью человека, который не привык торопиться, потому что торопиться в этом районе было некуда и незачем. — Слышь, — произнёс он хрипло, и голос его был похож на звук гравия, пересыпаемого в жестяном ведре. — Вы чьих будете? Какой бригаде башляете? Гинтоки, придав лицу самое доброжелательное выражение «мы тут по туристической визе», — выступил вперёд с ладонями, поднятыми в примирительном жесте. — Эй, парни, — начал он, — мы не ищем проблем. Мы просто проходим через район по делу. Никаких бригад, никаких разборок, никакой конкуренции. Мы здесь временно и завтра нас уже здесь не будет. Даже сегодня — через пару часов, может, раньше. Вы нас даже не запомните. Мы — как утренний туман: только что были, и вот уже... Шинпачи, знающий, куда заведёт беседа, отошёл подальше, плотнее прижимая корзину с кроликом к груди. Корзина снова задрожала — Кагура, кажется, чуяла неприятности раньше, чем они случались, и требовала выпустить её немедленно, чтобы навести свой собственный порядок. Шинпачи прошептал в крышку: — Нет, Кагура-чан, пока нельзя. Возможно, через минуту. Или, я даже сам открою, если нас не убьют до этого. Из корзины донеслось возмущённое «фырх». Сого стоял чуть позади, сунув руки в рукава хаори. На лице было ленивое безразличие, но под кожей уже зашевелилось то самое, знакомое, горячее. Оно толкнулось в кровь, как первый глоток саке на голодный желудок. Вожак выслушал Гинтоки, склонив голову к плечу, и на лице расползлась ухмылка. Он не поверил ни единому слову. Да и не собирался верить — слова в Нисинари ничего не стоили, стоило только то, что ты мог показать. — Туман, значит, — протянул он. — А что в корзине? Туман? — Товар, — ответил Гинтоки, не моргнув глазом. — Какой? — Живой, — Гинтоки улыбнулся шире. — И очень кусачий, если я открою крышку, вы все пожалеете. Серьёзно, я сам её боюсь, она меня терроризирует уже неделю. Это не шутка, парни, у меня психика подорвана. Ухмылка на лице вожака стала шире. Он переглянулся со своими — мол, смотрите, какой шутник попался, — и перехватил биту поудобнее. — Ладно, — сказал он. — Раз ты такой весёлый... Бита пошла в замах — тяжело, со свистом, целясь Гинтоки в висок, и это был бы очень неприятный удар, возможно, даже смертельный, если бы Сого не оказался быстрее. Катана вышла из ножен коротким, почти ленивым движением, и дерево встретилось со сталью с глухим, влажным стуком. Бита, перерубленная наискосок, отлетела в сторону верхней половиной, а нижняя осталась в руке вожака — жалкий обрубок, с которого свисали щепки. — Многословный ответ, — прокомментировал Сого. — Мне нравится, давайте продолжим. Красные глаза распахнулись шире, и в них заплясало то, от чего вожак инстинктивно сделал шаг назад. Но было поздно. Адреналин ударил в кровь, как поршень, вышибая из головы всю дрянь, накопившуюся за последние дни. Сны, сомнения, страх — всё это смыло первой же волной чистого, незамутнённого боевого транса. Сого почувствовал, как мышцы наливаются теплом, как суставы становятся текучими, как мир вокруг замедляется, теряет краски, оставляя только контуры — траектории ударов, которые ещё не случились, но уже были видны ему, как линии на чертеже. Лезвие запело. Оно вибрировало в руке, как живое существо, требующее крови, и Сого подчинился этому требованию с наслаждением, граничащим с религиозным экстазом. Металлический запах — резкий, солёный, густой — ударил в ноздри, перекрывая вонь помойки, и это был лучший запах в мире. Запах ясности и правды. Первый — тот, что стоял справа, с кастетом на правой руке, — попытался ударить его в челюсть. Сого ушёл вниз, пропуская удар над головой, и катана вошла в бок противника, чуть выше бедра, где мышцы крепятся к тазовой кости. Лезвие прошло сквозь косую мышцу живота, наружную и внутреннюю, разорвало апоневроз, задело край подвздошной кости. Кровь хлынула толчками — тёмная, венозная, смешанная с артериальной, которая била в такт сердцу. Он закричал, схватился за бок и осел на землю, зажимая рану ладонями, но ладони были слишком малы, чтобы удержать поток. Сого не смотрел на него. Он уже двигался дальше. Второй — бита. Удар сверху, грубый, предсказуемый. Катана ушла влево, отбивая биту в сторону, и тут же вернулась обратным движением, рассекая предплечье — локтевую артерию, лучевую кость, сухожилия сгибателей. Пальцы разжались сами собой, бита упала на брусчатку с глухим стуком. Противник заорал, глядя на свою руку, которая висела на лоскуте кожи, неестественно вывернутая, и из обрубка хлестала кровь — алая, артериальная, с каждой секундой слабее, потому что сердце, оставшись без половины объёма, уже не справлялось. Третий попытался взять его в захват сзади — сильные руки обхватили плечи, сжали, пытаясь заломить. Сого ударил затылком назад, целясь в нос, и услышал влажный хруст — носовая кость вмялась в решётчатую, осколки вошли в мозг или просто разорвали слизистую, но мужчина взвыл и ослабил хватку. Сого вывернулся, перехватил катану обратным хватом и вонзил её в бедро — глубоко, до самой кости, разрывая четырёхглавую мышцу, бедренную артерию, седалищный нерв. Тот рухнул, как подкошенный, и его нога вывернулась под неестественным углом. Трое за двадцать секунд. Четвёртый даже не успел понять, что происходит. Сого шёл сквозь них, как вода сквозь трещины в камне — неотвратимо, без усилий, подчиняясь только законам физики и многолетней практики. Его тело работало на автопилоте, наработанные рефлексы сменяли друг друга, как шестерёнки в часах: удар — отход — блок — контратака — снова удар. Он не думал. Лезвие чесалось в руках, требовало ещё, и он давал ему, не сдерживаясь, не жалея, не думая о последствиях. Хиджиката, занятый двумя противниками на другом конце проулка, краем глаза заметил, что творится, и внутри у него всё сжалось. — Гинтоки! — рявкнул Хиджиката, блокируя удар биты и отвечая коротким тычком в солнечное сплетение. Парень согнулся пополам, хватая ртом воздух. — Останови этого садиста! Мать твою, он же их всех перережет, нам не нужно внимание! Гинтоки, который как раз укладывал одного из нападавших лицом в мусорную кучу — удар боккэном по затылку, короткий и точный, без лишних церемоний, — обернулся и выругался. — Блять, — пробормотал он. Большинство бандитов, поняв, с кем имеют дело, бросились врассыпную. Они исчезали в щелях между домами, как тараканы, застигнутые светом. Только один не успел — или не сообразил. Совсем молодой парень. Лет восемнадцать, может, меньше. Его бита валялась в стороне, сам он сидел на земле, упираясь спиной в стену, и смотрел на Сого с выражением чистого, незамутнённого ужаса. Глаза его — тёмные, расширенные до предела — были полны слёз, которые текли по грязным щекам, оставляя светлые дорожки, и парень даже не пытался их вытирать. Он просто смотрел на человека с окровавленной катаной и понимал, что сейчас умрёт. — Пожалуйста, — прошептал он, и голос его сорвался. — Пожалуйста, не надо. Я больше не буду. Я уйду. Я уеду из города, я вообще исчезну, клянусь. У меня мать... у меня сестра... пожалуйста... Сого подошёл ближе. Его гэта глухо стучали, оставляя кровавые следы на брусчатке. Хаори была залита чужой кровью — тёмные пятна расползались по ткани, делая её тяжёлой и влажной. По лицу тянулись алые брызги. В руке катана всё ещё вибрировала, не насытившись. — Пожалуйста, — повторил парень, и теперь уже рыдал. Слова выходили с трудом, перемежаясь всхлипами. — Я не хочу умирать… Пожалуйста. Я сделаю что угодно... Сого посмотрел на него. Красные глаза встретились с заплаканными, и в них не дрогнуло ни единого мускула. Ни жалости, ни колебания. Только холодная, отстранённая оценка — как мясник смотрит на тушу, прикидывая, куда вонзить нож, чтобы разделка пошла быстрее. Катана пошла вверх. — Окита-кун. Боккэн Гинтоки лёг поперёк траектории клинка — дерево встретилось со сталью с неприятным стуком. Катана замерла в сантиметре от горла парня. Лезвие дрожало от напряжения — Сого давил на него, пытаясь завершить движение, но боккэн держал блок намертво. Сого перевёл взгляд на Гинтоки. В красных глазах плескалось почти животное — разочарование хищника, у которого отняли добычу. — Убери, — низко процедил он. — Данна, не лезь. — Не уберу, — спокойно ответил Гинтоки. — Ты уже насытился, хватит. — Он — свидетель, — Сого надавил на боккэн сильнее, мышцы на предплечье вздулись. — Он видел наши лица, знает, сколько нас и расскажет остальным. Данна, это вопрос безопасности, а не развлечения. — Безопасности? — Гинтоки не отступал, держа боккэн ровно. — Ты хочешь перерезать глотку напуганному мальчишке и называешь это безопасностью? Оглянись вокруг. Ты уже разделал четверых. Остальные разбежались и сейчас рассказывают всем в радиусе трёх кварталов, что в Нисинари завелась команда с берсерком на мечах. Ещё один труп ничего не изменит, кроме того, что у тебя на руках будет ребёнок с перерезанным горлом. — Это не ребёнок, — прошипел Сого, не отводя взгляда от парня. Тот замер, боясь даже дышать, и слёзы всё так же текли по его щекам. — Он стоял вон с той битой и был готов проломить кому-нибудь череп. Просто не успел. — Вот именно — не успел, — Гинтоки навалился на боккэн сильнее, оттесняя катану. — И не успеет. Правда, парень? Ты же ничего не видел. Ты споткнулся, упал, ударился головой. Никаких людей с катанами, никакой резни. Просто неудачный день. Парень судорожно закивал, не в силах вымолвить ни слова. — Вот видишь, — Гинтоки снова повернулся к Сого. — Всё решено, опусти меч. Сого не двигался. Катана всё так же висела в воздухе, удерживаемая блоком. Кровь стекала по лезвию, капала на лицо парня, он зажмурился, шепча то ли молитву, то ли прощание с жизнью. — Я понимаю, — сказал вдруг Гинтоки, и голос его изменился. Стал тише, глубже — без обычной ехидцы и наигранной лени. — Понимаю, что с тобой сейчас. Адреналин, кровь в ушах, этот звон, когда всё вокруг становится простым и понятным. Ты — только меч и нет ничего, кроме следующего удара. Я знаю, о чём говорю, Окита-кун. Я сам таким был в войну. Там это работало и спасало. Но мы не на войне. Сого замер. — Ты думаешь, эта ярость — она тебе друг, — продолжил Гинтоки. — Она подсказывает, куда бить, ускоряет руку, отключает всё лишнее. Да, это удобно. Но у неё есть цена, и ты её знаешь. Ты не остановишься и будешь резать, пока есть кого резать, а когда закончатся враги — найдёшь новых. Потому что меч не различает, кого рубить. Ему плевать. И однажды ты оглянешься — а вокруг одни трупы. И те, кого ты защищал, смотрят на тебя с ужасом. Плясать под зов желания кромсать — плохая малоприбыльная затея. Заканчивается одной дорогой в пустоту. Я по ней прошёл. Не советую. В проулке повисла тишина. Даже парень на земле перестал всхлипывать, задержав дыхание. Сого молчал. Лицо, залитое чужой кровью, было неподвижным, только в глазах творилось невообразимое — принятие и отчуждение. — Здесь нет полиции, — прошипел он, надавливая на боккэн. — Они начали первыми. Какая разница, одним больше, одним меньше? Данна, ты сам говорил — мы в чужом городе. Оставшийся в живых — это будущая засада и риск для всех. Гинтоки рявкнул в ответ, и его голос эхом разнёсся по проулку: — Это не значит, что нужно теперь весь район через мясорубку пропускать! Ты хочешь устроить тут показательную резню? Чтобы каждая банда в Нисинари сочла своим долгом проверить нас на прочность? При таком милом уделении внимания каждой шайке мы доберёмся до порта через пару дней. Или ты не торопишься вернуть дуру в корзине в изначальный вид?! Сого дёрнулся, как от пощёчины. Рука с катаной дрогнула. Лезвие, всё ещё упиравшееся в боккэн, на секунду потеряло напряжение штриха, и это было заметно — не только Гинтоки, но и Шинпачи, стоявшему в стороне с корзиной в руках. И Шинпачи почувствовал дрожь по позвоночнику от осознания, какие психи его окружают. Один — готовый перерезать глотку мальчишке без тени сомнения. Второй — способный остановить его не силой, а словами, потому что знает — сработает. И они, блять, союзники. А Шинпачи стоит между ними с корзиной, в которой сидит превращённая в кролика Ято, и делает вид, что происходящее — нормальная командировка. Сого опустил катану. Резко, одним движением, словно обрубая что-то внутри себя. — Пары дней не понадобилось бы, — буркнул он, отворачиваясь. — Я бы быстрее справился. — Уверен, что так, — сухо ответил Гинтоки, убирая боккэн. — А теперь — в порт. И держи в узде свой садисткий зуд, а-то, судя по увиденному, Нисинари и так страдает демографией. Парень на земле всё ещё сидел, вжавшись в стену, и смотрел на них круглыми от ужаса глазами. Сого мельком глянул на него через плечо. — Ты ещё здесь? — спросил он без выражения. Парня как ветром сдуло. Он вскочил, споткнулся, растянулся на брусчатке, снова вскочил и исчез за углом, даже не подобрав свою биту. Сого проводил его взглядом и снова отвернулся. Кровь на лице начинала подсыхать, стягивая кожу. Хиджиката, закончивший свою часть работы в другом конце проулка, подошёл, вытирая катану. Он осмотрел поле боя — перевёрнутые мусорные баки, лужи крови на брусчатке, троих, лежащих без движения, и одного, пытающегося отползти к стене, зажимая разрубленное предплечье, — и цыкнул. — Ну и кто убирать будет? — спросил он в пространство. — Местные дворники, — ответил Гинтоки, пряча боккэн. — У них тут, судя по району, большая практика. Сого молча достал из рукава белый платок и начал вытирать катану. Впервые за неделю ему было по-настоящему хорошо. Шинпачи перевёл дух, поправил очки дрожащей рукой и прижал корзину к груди. Кролик внутри наконец перестал буянить и теперь сидел тихо, только одно ухо торчало из щели, поворачиваясь, как локатор, пытаясь уловить звуки. *** Порт встретил их запахом соли и рыбы — густым, влажным, пропитавшим все поверхности и складки одежды. Чайки орали над головой, пикируя на выловленный товар, который грузчики не успели убрать под навесы, и их крики сливались с гулом перевозчицких суден в единую какофонию, заставляющую зажимать уши. Каждый гудок крана, каждый лязг цепей, каждый скрежет открываемого трюма заставлял вздрагивать. Под ногами хлюпала вода. По крайней мере, Шинпачи надеялся, что это вода, а не что-то более органическое, сочащееся из прохудившихся контейнеров с тухлой рыбой. Он осторожно перешагивал через лужи, стараясь не думать о том, что попадает на подошвы, и прижимал корзину к груди обеими руками. Кролик внутри притих — не буянил, не рвал прутья, только мелко-мелко дрожал, и это передавалось через плетёные стенки, отдаваясь в пальцах Шинпачи. Он слышал её и чувствовал, как нос кролика дёргается, втягивая запахи порта: соль, ржавчину, гниющие водоросли, мазут, чужой страх. — Тихо, тихо, — прошептал он в крышку, поглаживая прутья. — Мы почти на месте, всё будет хорошо. Гин-сан рядом, Окита-сан рядом, Хиджиката-сан... ну, он тоже рядом, от него тоже есть польза. Всё под контролем. Кролик издал тихий, жалобный звук, от которого у Шинпачи защемило в груди. План был прост: Сота и Ватанабэ остались в засаде на границе порта, замаскировавшись под грузчиков, которые слишком устали, чтобы работать. В случае провала встречи они должны были немедленно связаться с Кондо и сообщить, что операция пошла по самому худшему из возможных сценариев. В случае если связь прервётся — просто бежать, не оглядываясь, потому что это будет означать, что даже Хиджиката не справился. — И почему нам всегда достаётся самое интересное? — пробормотал Сота, усаживаясь на перевёрнутый ящик в тени портового крана. — Сидеть и ждать, пока остальные развлекаются. — Потому что мы — глаза и уши операции, — ответил Ватанабэ, доставая из кармана помятый пакет с рисовыми крекерами. — Без нас они как без связи. Хочешь крекер? — Ты где их взял? — В поезде, у старушки. — Ты украл крекеры у старушки?! — Я не крал, я реквизировал. В целях миссии. Она всё равно спала, а крекеры были вкусные. Тут с водорослями, между прочим. Хочешь или нет? — Давай сюда, — вздохнул Сота. Они шли вдоль растянутых ржавых контейнеров, как сквозь железный сырой лабиринт. Металлические стены нависали с обеих сторон, покрытые потёками ржавчины и соли, и в узких проходах между ними гул порта становился приглушённым, искажённым, словно доносился из-под воды. Воздух был спёртым — запах рыбы здесь не разбавлялся ветром, а застаивался, сгущался, становился почти осязаемым. Хотелось дышать через раз. Гинтоки и Хиджиката брюзжали друг на друга с самого входа в порт, и перепалка служила странным, почти успокаивающим фоном — как радио, которое не выключаешь, потому что в тишине было бы ещё хуже. — ...говорю тебе, надо было пойти левее. Там был указатель, ты его видел не хуже меня, но нет, ты же у нас главный стратег, ты решил, что указатели — это для слабаков... — Указатель был перевёрнут! — рявкнул Хиджиката, перешагивая через лужу мазута. — Он висел на одном гвозде и показывал в сторону моря. Если бы мы пошли по нему, то сейчас кормили бы чаек своими потрохами. — Чаек, Тоши-кун, кормить нечем, у нас потрохов нет, только твоя паранойя и мой профессионализм. И того, и другого в избытке. — Твой профессионализм закончился лет десять назад, и с тех пор ты живёшь на остатках былой славы и бесплатной еде из лавки Отосэ. — Славу, в отличие от майонеза, не обязательно хранить в холодильнике. Она не портится. — Зато твоя печень портится, и довольно быстро, судя по цвету твоего лица. Шинпачи, шагавший между ними с корзиной в руках, чувствовал себя ребёнком, которого родители ведут на неприятную медицинскую процедуру и пытаются отвлечь, делая вид, что всё нормально. Получалось плохо, но он был благодарен хотя бы за попытку. Сого держался чуть позади, сунув левую руку в рукав хаори, сжимая короткий клинок танто, а правая лежала на рукояти катаны. Пальцы сжимали оплётку — не сильно, но постоянно, без расслабления. Красные глаза сканировали пространство с методичностью радара: левый проход, правый проход, крыша контейнера, тень за углом, снова левый, снова правый. Каждый шорох заставлял его оборачиваться. Крик чайки над головой — рука на рукояти сжималась. Лязг цепи где-то вдалеке — он замедлял шаг, вслушиваясь. Хлюпанье воды под ногами — он переводил взгляд вниз, проверяя, не подбирается ли кто-то сзади. Это не была паранойя. Теперь, когда первый взрыв миновал, ожидание подступающей развязки не исчезало. Оно тлело углями под слоем пепла, в любой момент готовое вспыхнуть снова. Кролик в корзине снова задрожал. Шинпачи чувствовал, как мелкая вибрация передаётся через плетёные стенки, и поглаживал крышку, шепча что-то успокаивающее. Условное место встречи было назначено возле определённого контейнера — красного, с облупившейся краской и выцветшим номером на боку: «OS-447». Они нашли его в самом конце восточного ряда, там, где порт упирался в бетонный волнорез и шум прибоя перекрывал даже гул кранов. Контейнер стоял чуть на отшибе, отдельно от остальных, словно его специально отодвинули, чтобы создать пространство для разговора. Перед контейнером их ждали. Мужчина был один — невысокий, сухощавый, в тёмном кимоно, которое здесь, в портовой сырости и грязи, выглядело вызывающе чистым. Седые виски, глубокие морщины, пролегавшие от крыльев носа к уголкам рта, и глаза — тёмные, спокойные, ничего не выражающие. Он стоял, заложив руки за спину, и смотрел на приближающуюся делегацию с тренированным терпением. — Мы вас ожидали, — произнёс он сухо вместо приветствия. Его взгляд скользнул по Гинтоки, по Хиджикате, задержался на долю секунды на Сого — мужчина, казалось, мысленно классифицировал каждого, присваивая категорию опасности, — и остановился на корзине в руках Шинпачи. Посмотрел на неё долгим, многозначительным взглядом. Шинпачи почувствовал, как по спине пробежал холодок, и прижал корзину крепче. Кролик внутри замер, даже дрожь прекратилась. Мужчина ничего не сказал о корзине. Ни единого слова. Просто отвёл взгляд — медленно, без спешки, — и сделал жест рукой в сторону двери контейнера. — Прошу за мной, — произнёс он. — Там ответят на все ваши вопросы. — Кто — «там»? — спросил Хиджиката с плохо скрываемой угрозой. Он не двинулся с места. — Вы кто такой? Где представитель осакской полиции? Мы договаривались о встрече с капитаном Нисимурой. Мужчина чуть склонил голову, и тень улыбки тронула губы — лёгкая, почти незаметная, как рябь на воде. — Капитан Нисимура передаёт свои извинения, — сказал он. — Обстоятельства изменились. И он снова указал на дверь контейнера. Гинтоки и Хиджиката переглянулись. Совать голову в пасть тигра допускается при условии, что успеешь сбить зубы до того, как она захлопнется. Поэтому оба одновременно кивнули. Шинпачи сглотнул ком в горле. Корзина в его руках была тяжёлой, словно внутри лежало не маленькое животное, а весь груз их надежд, страхов и неопределённости. Сого, стоявший позади, оттолкнул большим пальцем гарду от ножен. Мужчина заметил это — его взгляд на мгновение метнулся к рукояти, — но ничего не сказал. Просто отвернулся и пошёл к двери контейнера, не оглядываясь, не проверяя, идут ли за ним. Они пошли. Внутри контейнер оказался больше, чем снаружи. Намного больше — явно переделанный, с вырезанными перегородками и укреплёнными стенами. Свет исходил от нескольких тусклых ламп, свисавших с потолка на голых проводах. Пахло металлом, табаком и чем-то ещё — сладковатым, похожим на благовония, но не совсем. Воздух был спёртым, но не затхлым — здесь явно работала вентиляция, тихо гудящая где-то за стенами. В дальнем конце помещения стояли четверо мужчин. Телохранители профессиональные, вышколенные, явно не из местных банд. Они стояли полукругом, окружая того, кто сидел в центре. Это был мужчина. Крупный, широкоплечий — даже сидя, он занимал больше пространства, чем любой из стоявших вокруг. Он сидел в кресле, совершенно неуместном в этом железном чреве. Одна нога закинута на другую, руки покоятся на подлокотниках. Одет неброско, но дорого — тёмное кимоно, расшитое по подолу серебряной нитью, и хаори с гербом, который Шинпачи не успел разглядеть. У него было лицо человека, который давно не удивляется. Тяжёлые веки, глубокие складки вокруг рта, глаза — тёмные, цепкие, оценивающие. Он смотрел на делегацию из Эдо с выражением сдержанной, почти философской печали. Мужчина, приведший их, отошёл в сторону и встал чуть позади кресла, сливаясь с остальными телохранителями. Повисла тишина. Где-то за стенами контейнера глухо ухнул паровой кран. Чайки продолжали орать, но здесь, внутри, их крики казались далёкими, как воспоминание о мире, оставшемся снаружи. Человек в кресле медленно перевёл взгляд на корзину в руках Шинпачи. Его глаза задержались на ней дольше, чем на всех остальных. Потом он улыбнулся — уголками губ, без тепла, — и заговорил. Голос у него был низкий, с хрипотцой, он явно много курил. — Добро пожаловать в Осаку, — произнёс он. — Прошу прощения за спартанскую обстановку, но порт — не самое гостеприимное место. Присаживайтесь, разговор будет долгим. Он указал на несколько деревянных ящиков, составленных у стены. Хиджиката не двинулся с места. — Мы договаривались о встрече с полицией, — произнёс он снова, чувствуя, как от раздражения желание затянуться сигаретой превалирует над мнимым приличием. — Кто вы? Мужчина в кресле чуть подался вперёд, складывая руки на колене, и заговорил — негромко, но весомо. — Моё имя вам ничего не скажет, но для протокола — пусть будет Ямасита. Я представляю организацию, которая владеет технологией, ставшей причиной вашего визита. — Он сделал короткую паузу, обводя взглядом делегацию. — Устройство было выкуплено у аманто несколько лет назад. Изначально — исключительно как метод перевозки клиентов, желающих незаметно скрыться. С обозначенным обратным превращением, разумеется. Никому устройство мы не продаём и держим в строгой конфиденциальности. Это не оружие, соответственно мы не воюем. Хиджиката, стоявший со скрещёнными на груди руками, издал короткий смешок. — Инструмент, — повторил он. — Который превращает людей в животных. Очень мирный инструмент. Прямо скалка для раскатки теста. Ямасита перевёл взгляд на него. Ни тени раздражения, только лёгкий наклон головы — вежливое признание того, что реплика услышана. — Скалка тоже может проломить череп, если использовать её не по назначению, — заметил он. — Вопрос не в инструменте, а в руках, которые его держат. — И чьи же руки его держат сейчас? — спросил Гинтоки, прислонившись плечом к ржавой стене контейнера. Он старался выглядеть расслабленным, но пальцы правой руки лежали на рукояти боккэна, и костяшки побелели. Ямасита помолчал, всматриваясь в корзину, и вернулся к лицу Гинтоки. — Я осведомлён, что данным делом заинтересована принцесса Сое, — произнёс он. — И прошу понять: мы невиновны. Такого внимания к себе мы не просим. Мы не занимаемся бездумными убийствами, не похищаем людей ради развлечения и не... — Невиновны, — перебил его Сого. Сого стоял, прислонившись спиной, пальцы правой руки медленно поглаживали рукоять катаны, как гладят загривок хищника перед тем, как спустить с поводка. — Невиновны, — повторил он, растягивая слово, пробуя его на вкус. — Забавно слышать это от человека, который держит в заложниках технологию массового обращения, торгует ей втихую, пока мы разгребаем трупы животных по всему Эдо. Ямасита не отвёл глаза, не заморгал. — Вы закончили? — спросил он ровно. Сого ничего не ответил, только улыбнулся. — Хорошо, — Ямасита кивнул, восприняв молчание как ответ. — Тогда позвольте мне продолжить. Он откинулся на спинку кресла, и дерево скрипнуло под его весом. Где-то за стенами контейнера снова ухнул паровой кран, и эхо прокатилось по железному чреву, заставив Шинпачи вздрогнуть. Корзина в его руках качнулась, и изнутри донёсся тихий, почти неслышный звук — не то всхлип, не то вздох. — Был у нас технарь, — заговорил Ямасита, и его голос приобрёл оттенок усталости, как у человека, который рассказывает семейную драму не в первый раз и уже не ждёт от неё ничего хорошего. — Очень талантливый, звали его Куросаки. Мы нашли его пять лет назад — молодой гений с горящими глазами и парой дипломов, которые он получил ещё до того, как ему исполнилось двадцать. Он понимал технологию лучше, чем сами аманто, которые нам её продали. Мог модифицировать, улучшать, адаптировать. Мы думали — вот оно, будущее нашего предприятия. Ямасита замолчал, глядя куда-то в пространство между Гинтоки и Хиджикатой. — А он оказался психопатом, — продолжил он сухо. — Сдвинутым на идее, что человеческая жизнь — это ошибка эволюции. Что люди слишком сложны, порочны... человечны. И что спасение — в возвращении к примитиву, к животному состоянию. Знаете, что он говорил своим жертвам? Ямасита обвёл взглядом присутствующих, но никто не ответил. — Он говорил: «Жизнь павших можно свести к примитивному образу жизни животного, чтобы было соответствие». — Ямасита горько усмехнулся. — Соответствие чему? Их душам, как он считал. Он потянулся в карман за упаковкой сигарет, достал одну. Хиджиката нервно сглотнул и, не выдержав, плюнул и закурил сам. — Видите ли, в чём фокус, — продолжил он с отвращением и невольным восхищением. — Устройство не превращает человека в заданное животное. Оно считывает что-то — мы сами до конца не понимаем, что именно. Аманто, которые нам его продали, говорили что-то про «резонанс сущности». Звучит как бред, но работает. Ты можешь быть хоть трижды миллионером, хоть императором — но, если внутри ты крыса, устройство сделает из тебя крысу. Если внутри ты одинокий бродячий кот — будешь котом. Если внутри ты клоп... Он развёл руками и выдохнул сигаретный дым. — Для нас это всегда было забавной рулеткой. Клиент платит деньги, мы запускаем устройство — и гадаем, в кого он превратится. Будет ли это благородный журавль, которого можно везти в красивой клетке и кормить отборным зерном? Или это будет клоп, которого придётся искать в складках одежды и молиться, чтобы его не раздавили раньше времени? — Клоп? — переспросил Шинпачи, не удержавшись. Он представил себе эту картину и поёжился. — Вы серьёзно? Клоп? — Был один случай, — Ямасита кивнул, невольно прыснув от смеха. — Клиент — весьма уважаемый человек, не буду называть имени, — заплатил огромные деньги за транспортировку. Устройство превратило его в клопа. Крошечного, чёрного, совершенно неотличимого от обычного постельного паразита. Мы его искали, представьте себе, три часа. Перевернули всю комнату, прочесали каждую складку, каждую щель. Он всё это время сидел на воротнике собственного пиджака. Когда мы его нашли и вернули обратно, он был в такой ярости, что отказался платить вторую половину суммы. Пришлось... убеждать. — И как вы убедили? — спросил Гинтоки. — Мы напомнили ему, что он всё ещё в нашем заведении, а устройство всё ещё работает, — сухо ответил Ямасита. — И что во второй раз мы можем не утруждать себя поисками. Он заплатил. Шинпачи сглотнул ком в горле. Его пальцы, сжимавшие корзину, побелели на костяшках. — То есть... — он осёкся, подбирая слова. — То есть если бы Кагура-чан превратилась не в кролика, а... — Всё зависело от неё, — закончил Ямасита. — От её сущности. Устройство всегда считывает то, что внутри. Никто не может предсказать результат, но результат всегда... точен. Как диагноз. Он перевёл взгляд на корзину, и в его тёмных глазах мелькнуло что-то похожее на профессиональное любопытство. — Вашей подопечной повезло, — сказал он. — Кролик — это достойно. Красивое, быстрое, живучее создание. Скажите спасибо, что она не превратилась в слизня. Со слизнями очень неудобно и неприятно работать. Гинтоки молчал. Его рука, лежавшая на рукояти боккэна, медленно разжалась и опустилась вдоль тела. Он смотрел на Ямаситу, но его взгляд был направлен куда-то сквозь — в прошлое, в те дни, когда он не спал ночами, глядя на рыжий комок, свернувшийся на его груди, и думал: «Почему кролик? Почему именно кролик?» Теперь он знал ответ. — Куросаки, — произнёс он тихо, — считал это главным показателем. Так? Ямасита кивнул. — Именно. Он считал, что устройство — не просто инструмент. Что это... божественное откровение. Что оно показывает истинную суть человека, и его миссия — помочь людям обрести соответствие между телом и душой. В этом была вся его идеология. Не просто превратить — спасти. Дать падшим форму, которой они заслуживают. Он разговаривал с ними, как мессия. С проститутками, бедняками, одинокими стариками — с теми, кого никто не искал и кому некуда было идти. Обещал им новую жизнь, освобождение от страданий. Они шли за ним добровольно. — И добровольно становились крысами, — процедил Хиджиката. — Да, — Ямасита кивнул, делая затяжку. — Именно добровольно, в том-то и ужас. Они не сопротивлялись, верили ему. Куросаки действительно считал себя спасителем. И, надо отдать ему должное, он был убедителен. — И вы это допустили, — произнёс Хиджиката, сжимая фильтр в зубах. — Мы узнали не сразу, — Ямасита впервые позволил себе нотку оправдания в голосе. — Когда узнали — попытались остановить, но он оказался быстрее. Выкрал устройство, вывез его из Осаки и осел в Эдо. Там он продолжил свои... проповеди. Нашёл новую паству. — Касуми, — выдохнул Шинпачи, не успев подумать. Ямасита перевёл взгляд на него, и в тёмных глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение — как у учителя, чей ученик наконец дал правильный ответ. — Касуми, — подтвердил он. — Его ненаглядная подруга. Она была менеджером в одном из наших клубов — мы держим сеть заведений для особых клиентов, это не то, о чём вы подумали, но и не то, о чём стоит распространяться. Касуми была хорошим работником. Никто не знал, что она встречается с Куросаки, а когда узнали — было поздно. Он сделал паузу, и в этой паузе Шинпачи услышал, как кролик в корзине снова задышал часто-часто. — Она покрывала его, — продолжил Ямасита. — Находила жертв — тех, кто не вызовет подозрений, кого не будут искать. Мы полагаем, что именно поэтому она согласилась на ту авантюру в Эдо. — Он посмотрел на корзину. — С девушкой, которая сейчас сидит в этой корзине. Сого громко выдохнул со свистом, чувствуя, как сердце бьётся в глотке от ненависти к таким завёрнутым узлам, приведшим к одному исходу. Ямасита проигнорировал его. — В тот день, — сказал он, — в квартире Касуми была некая девушка, создавшая излишний шум и массу проблем. Посчитав нас злодеями, она сломала несколько костей нашему человеку, а её пёс других чуть не загрыз. Её пришлось тихо и аккуратно ликвидировать. — Он махнул рукой, и пепел с сигареты упал на пол. — Ничего личного, просто бизнес. — Ликвидировать, — хрипло повторил Гинтоки. — Вы хотели ликвидировать Кагуру. — Мы не хотели иметь свидетелей, — поправил Ямасита. — Девушка мешала, поэтому Касуми воспользовалась суматохой и скрылась. Пришлось тратить ресурсы и время на поиски двух людей вместо одного. Но — спешу обрадовать — мы с ними разобрались. Он поднял руку и сделал короткий жест, и телохранитель, стоявший у дальней стены, тут же исчез за какой-то перегородкой. — Вы убили их, — сказал Шинпачи, прижав корзину в руках сильнее. Ямасита посмотрел на него — долгим, спокойным, ничего не выражающим взглядом. — Мы решили проблему, — повторил он. Телохранитель вернулся. За ним шли ещё двое, и они тащили что-то тяжёлое — два длинных свёртка в промасленной ткани, с которых капала вода. Запах ударил в нос раньше, чем свёртки опустили на пол и ткань отдёрнули. Шинпачи зажал рот ладонью. Два трупа лежали на железном полу контейнера. Вода, в которой они провели несколько дней, сделала своё дело: тела раздулись, конечности неестественно вывернулись, кожа приобрела зеленовато-серый оттенок и начала отслаиваться лоскутами. Лица были неузнаваемы — размытые, оплывшие, с выпученными глазами, в которых уже не было ничего человеческого. От них пахло речной водой, илом и сладковатым запахом разложения, от которого желудок подкатывал к горлу. Гинтоки смотрел на трупы, и его лицо было неподвижным, как камень. Хиджиката стоял рядом, сжав челюсть так, что желваки выпирали из-под кожи. Сого не смотрел на трупы — он прожигал Ямаситу. — Касуми, — произнёс Ямасита, указывая на один из трупов. — Куросаки, — на другой. — Их нашли в реке, повешенными под водой, буквально пару дней назад. Мы не мстили, не пытали, не устраивали показательных казней. Мы просто завершили то, что начали. Кролик в корзине издал звук — тонкий, почти неслышный, похожий на писк. Шинпачи прижал корзину к груди и отступил на шаг, стараясь держаться как можно дальше от трупов. Его била дрожь. Ямасита поднялся с кресла. Он оказался выше, чем выглядел сидя. В тусклом свете ламп его фигура отбрасывала длинную тень на ржавые стены. — А теперь — к делу, — сказал он сухо, без лишних эмоций. — Возможно, в ближайшее время в Эдо будут находить излишние трупы животных. Это остатки экспериментов Куросаки. Те, кого он обратил до того, как мы его нашли. Мы не имеем к этому отношения, но репутационные риски понимаем, поэтому наше предложение простое. Он обвёл взглядом делегацию — Гинтоки, Хиджикату, Сого, Шинпачи, — и остановился на корзине. — Дело заминают. Вы получаете обратное превращение кролика в человека. Или в ту, кем данная девушка является, — он позволил себе лёгкую, почти незаметную улыбку. — Мы знаем, кто она — Ято из Эдо, подопечная Сакаты Гинтоки. Мы знаем о ней достаточно, чтобы понимать: её смерть нам невыгодна. Слишком много могущественных людей будут задавать вопросы, поэтому мы предлагаем сделку, а не ультиматум. Он замолчал. Где-то снаружи снова закричали чайки. Капля воды сорвалась с потолка и упала на пол с тихим, почти музыкальным звуком. Гинтоки первым нарушил молчание. — Условие? — спросил он коротко. — Никаких условий, — Ямасита покачал головой. — Только просьба: когда вернётесь в Эдо, передайте принцессе Сое, что виновные наказаны, а технология уничтожена. Мы сворачиваем программу. Слишком много шума и внимания. Овчинка выделки не стоит. — Вы врёте, — произнёс Хиджиката. Ямасита повернулся к нему. — Разумеется, — сказал он спокойно. — Я бизнесмен и всегда вру. Вопрос в том, какая часть моей лжи вас устраивает. Он снова сел в кресло, закинул ногу на ногу и сложил руки на колене. — Думайте, — продолжил он. — Но не слишком долго. Порт — не лучшее место для долгих раздумий, большое количество ушей и нетерпеливых крыс. Да и вода, в которой можно случайно утонуть.