Глава 20. Нагрянувший ливень в комнате топит ветром.

Обратное превращение не было мгновенным — с этим пришлось смириться. Ямасита объяснил, почти извиняющимся тоном, но без тени искренности: устройство не рассчитано на столь долгое пребывание в животной форме. Обычная процедура занимала сутки — человека обращали в зверя, перевозили через границу и возвращали обратно в течение дня, максимум двух. Организм не успевал адаптироваться, и превращение проходило гладко, без последствий. Но Кагура ходила кроликом почти неделю, и её тело — даже тело Ято — успело привыкнуть. Теперь требовалась лаборатория, контролируемые условия и минимум сутки на стабилизацию, иначе никто не гарантировал, что результатом не станет нечто среднее — рыжая девушка с кроличьими ушами, или того хуже, кролик с человеческими глазами. — Завтра, — подытожил Ямасита, и это прозвучало не как обещание, а как приказ. — А пока — отдыхайте. Апартаменты предоставлены для наших дорогих гостей. Спорить никто не стал. Им выделили комнаты в гостевом крыле одного из зданий, принадлежащих организации, — ничего роскошного, но чисто, сухо и без запаха тухлой рыбы, что после порта казалось почти королевскими условиями. Гинтоки, Шинпачи и Сого разместили в смежных комнатах с общей гостиной; кролика, разумеется, корзиной не ограничивали — он тут же обследовал все углы, обнюхал футоны и в итоге устроился на подушке, принадлежавшей Сого, что Гинтоки прокомментировал закатыванием глаз и коротким «предательница». Хиджиката, Сота и Ватанабэ отбыли обратно в Эдо той же ночью. Им предстояло доложить принцессе Сое о результатах встречи и передать «доказательства». Доказательствами служило аманто-устройство, предусмотрительно сломанное перед отправкой — Ямасита лично выдрал из него какую-то светящуюся деталь, назвал её «сердцевиной» и спрятал в карман, а пустую оболочку вручил Хиджикате со словами: — Принцесса хочет видеть, что технология уничтожена, — пусть смотрит. Хиджиката принял коробку с таким лицом, будто ему вручили корзину с кобрами, но возражать не стал — спорить с Ямаситой в его же логове было равносильно игре в сёги с противником, который сам расставляет фигуры и сам же объявляет победителя. Трупы Касуми и Куросаки погрузили в отдельный ящик — обитый железом, с печатями осакской портовой инспекции на крышке. Ямасита заверил, что документы прилагаются: тела будут доставлены в Эдо как вещественные доказательства, со всеми необходимыми подписями и заключениями о причине смерти. — Они совершили двойное самоубийство, — сказал он с непроницаемым лицом. — Трагическая любовь двух несчастных людей. Верить ему не было никаких причин, но и альтернатив никто не предложил — тащить разлагающиеся трупы через полстраны в пассажирском вагоне не хотелось никому. Сого, глядя на то, как Хиджиката и его люди исчезают в утреннем тумане порта, чувствовал странное облегчение, смешанное с тревогой. С одной стороны, присутствие Хиджикаты всегда означало дополнительный контроль, а контроль — это помехи. С другой — теперь они остались втроём в чужом городе, в логове людей, которые только что спокойно продемонстрировали два трупа и назвали это «решением проблемы». Доверять Ямасите было нельзя, но и выбора он им не оставил. Сого лежал на футоне и смотрел в потолок. За стенкой мерно, с присвистом, храпел Гинтоки — звук, который в любом другом месте заставил бы Сого стиснуть зубы и придумать новый способ тихой казни. Но сейчас этот храп был почти уютным, как напоминание о том, что мир не рухнул окончательно, а всего лишь накренился, заваливаясь в сторону моря. Кролик устроился на его голове с царственной беспечностью, будто само мироздание одобрило использование макушки капитана первого отряда в качестве лежанки. Рыжий мех приятно грел, пушистый бок вздымался размеренно, и сердце под ним, маленькое, частое, стучало прямо в темя — Сого как заснул под его ритм, так и проснулся. Жаль только, что окно он забыл закрыть. Морской воздух, пропахший рыбой и мазутом, сочился внутрь, оседал на губах солёной горечью, и предчувствие вопило неслышно, но настойчиво. Не будет так просто, конечно, не будет. — Ты не спишь. Голос раздался тихо, словно в его собственной голове, как мысль. С одним отличием, что Сого не думает женским голосом. Он распахнул глаза. Кролик, мирно спавший на его макушке, исчез. Исчез размеренный храп Гинтоки за стенкой, исчез солёный портовый воздух, сочившийся через неплотно прикрытую створку, исчезла тьма осакской ночи. Вместо этого — мягкий, приглушённый свет, падающий из коридора. Татами под спиной — жёсткие, с едва уловимым запахом соломы, которую меняли раз в несколько лет и каждый раз экономили, как могли. Углубление в стене — токонома, — с парой полок, где стояли вазы, доставшиеся в наследство от предыдущих жильцов, и он понятия не имел, откуда они взялись и почему никто не выбросил их до сих пор. Иногда Сого казалось, что там спрятан прах бывших хозяев комнаты, замурованный в керамику. Это была его комната в штабе. Та самая, где Сого провёл почти десяток лет. Вот небольшой шкаф с формой и повседневной одеждой, где на верхней полке, под стопкой аккуратно сложенных юката, пряталась стопка манги и несколько картриджей для приставки — старых, потёртых, с наклейками, которые он когда-то купил в магазине у вокзала. Убогая, спартанская, как у любого, кто не планировал задерживаться в этом мире дольше, чем требуется. Отличие только одно — вид выходил на странную камелию. Ни у кого другого в штабе такого не было. Дерево росло криво, ветви торчали в разные стороны, цветы распускались не дружно, а поодиночке, создавая впечатление, что камелия всё время болеет, но никак не может сдохнуть окончательно. Ну и пятно от разлитого соуса табаско, въевшееся в татами так, что Сого плюнул и оставил как напоминание о собственной криворукости. — Почему мы тут? — спокойно спросил он. Теперь реальность и её появления становились плавными, перетекающими незаметно — из вечера в ночь, из сна в сон, из одного состояния в другое. Раньше было как удар: резко, с хрустом, с ощущением, что вырвали из тела и швырнули в чужой мир. Теперь обращаешь внимание, только когда замечаешь присутствие. Кагура стояла, прислонившись плечом к деревянной раме, и смотрела на него. — Спроси, чего полегче, — она громко вздохнула. Она выглядела странно. Ещё более призрачной и отдалённой, чем прежде, словно находилась тут и одновременно не здесь. Как будто Сого смотрел на неё сквозь мутное стекло, где очертания верные, а детали расплываются, стоит только сосредоточиться. Выжженное спокойствие, которое скрывалось за лёгкой беспечностью — он видел это с первого взгляда. Не смирение — скорее, усталость от сопротивления. Сого сел на футоне, чувствуя, как татами продавливается под ладонями. Юката — своя, привычная, та, в которой он спал, — сбилась, обнажив ключицу. Он не стал её поправлять. — Хорошо. Как тебе моя комната? Правда очень уникальная? Кагура фыркнула и опустилась на колени рядом с футоном, поджав под себя ноги. От неё пахло дождём, хотя за окном штаба было сухо и пыльно. Теперь, когда они оказались в помещении, Сого убедился — она всегда пахла землистой влажностью, а не обожаемыми ею цветами. Как будто тело Кагуры впитало в себя шлейфом ливень, пруд, море и несло, как вторую кожу. Как проклятие, от которого не избавиться. — Я не знала, что из твоей комнаты открывается вид на камелию, — Кагура мотнула головой в сторону распахнутых сёдзи. Вероятно, семена занесло сюда случайно, а они взяли и прижились, ещё и со своими правилами. Куст цвёл невпопад — не зимой, когда ему положено, а сейчас, весной. Когда всё вокруг уже давно проснулось и не ждало от него ничего, кроме густой тёмной зелени. Но камелия плевала на ожидания. Она выбросила красные цветы, похожие на сгустки запёкшейся крови. Теперь они горели в тусклом свете одинокого фонаря, что покачивался на ветру где-то у входа во двор. Как будто куст истекал кровью. Слишком красиво для того, чтобы расти здесь — у каменной стены штаба Шинсенгуми, втиснутый между замшелыми валунами и корнями старых деревьев, явно не ожидавших такого соседа. Кагура смотрела на него, не отрываясь. В полумраке комнаты её лицо казалось бледным, почти светящимся. Рыжие волосы рассыпались по плечам, и в них тоже играл отблеск далёкого фонаря, словно огонь перекинулся с камелии на неё. — Тебя что-то беспокоит? — Сого сказал шёпотом, сам не ожидая, что слова выйдут, даже не пройдя стадию оформленной мысли в голове. Кагура обернулась, пристально смотря в глаза Сого. — Ты мне ответишь, если я расскажу? — в голосе прорезалась искра. Он нервно сглотнул. Потому что вопрос был нечестным, потому что требовал правды, которую он не мог ей дать. Возможно, Кагура никогда не проснётся человеком. А Сого так и будет лежать ночами, глядя в потолок, в понимании, что она стала личным наваждением, на которую он дрочит уже с полным принятием. Галлюцинацией, рождённой недосыпом и чувством вины. Рыжей тенью, которую будет ловить в каждом сне, пока сам не свихнётся окончательно. — Попробуй, — сказал он хрипло. — Я не обещаю, что ответ понравится. Кагура кивнула головой, пододвинулась ближе, футон под ней промялся. — Откуда это? Её палец коснулся его запястья, где под тонкой кожей синели вены, а поперёк них белел старый шрам. Ровный, сквозной, как будто кто-то проткнул руку насквозь узким лезвием и не стал вынимать сразу, а провернул, расширяя рану. Зажившая плоть была чуть светлее остальной кожи. Сого облегчённо выдохнул и не отдёрнул руку, присел чуть удобнее. Взгляд скользнул по шраму. — Своего братика спроси, — он почесал ногтем криво затянувшуюся кожу на ладонной стороне, — Это его автограф. Кагура похлопала глазами. — С каких пор этот кулачный маньяк клинками дерётся? — Для меня сделал радушное исключение, — Сого задумался, вспоминая ту короткую, но животрепещущую битву, когда он едва не сдох. — На корабле среди трупов валялся чей-то кунай. Этот гад швырнул его в тот момент, когда я потянулся за своей катаной. Думал, что лишил меня второй руки. Он довольно улыбнулся. — Не ожидал только, что я, в отличие от некоторых, напрягаю извилины, а не только рефлексы. Ты бы видела его харю, когда он понял, что моё запястье на месте и уже проткнуло его кулак. — Так вот как ты ему руку поранил, — Кагура восхищённо протянула, и на лице рассеялась туманность, словно она обрела привычные очертания. — Я планировал то же самое проделать с его виском, но взрыв помешал. — Сого перевёл взгляд с её улыбки обратно на шрам. — Вообще-то рана должна была быть меньше. Просто пришлось глубже просунуть кунай в собственное запястье, чтобы удобнее перехватить для удара. — А это? — её палец двинулся выше, к предплечью, к двум мелким шрамам. — Случайно не от меня? — Очень даже неслучайно, — он хмыкнул. — Дерёшься, как бешеная кошка, только и успевай уворачиваться от твоего зонта с кулаками. Тут вот не успел. — Сам провоцируешь, а потом ноешь, что ранили, — Кагура пробормотала, но уголки губ дрогнули. — Я не ною, просто делюсь наблюдением. Она фыркнула и двинулась дальше. Её пальцы скользнули по его груди, туда, где от левого плеча до правого бока тянулся самый большой шрам — широкий, рваный, заживавший долго и плохо. Края неровные, бугристые, его штопали криво, на скорую руку, потому что помощь нужна была всем, а медиков было мало. Сого помнил, как его зашивали — без нормального обезболивающего, на живую, и он орал так, что потом неделю не мог говорить. — Это… — голос стал тише, она замолчала, призадумавшись. — Уцуро, — сказал он ровно. — Когда мы силой дружбы пытались его покромсать, а по итогу покромсал он нас. Кагура не ответила. Пальцы легли на шрам — мягко, почти невесомо, и медленно повели вдоль рубца, от ключицы к рёбрам. Он чувствовал каждое прикосновение, как будто кожа под её пальцами горела. Она провела пальцами по рубцу в обратную сторону — от рёбер к плечу. Он сглотнул. Сердце забилось чаще, пульс отдавался в висках, в горле, в кончиках пальцев. — Знаешь, садист, — заговорила она, не поднимая глаз, — я тебе завидую. — Чему? Тому, что меня покромсали? — Твоим шрамам. — Светлая печаль плавала в её интонации. — Битва или случайная пьяная глупость — всё останется на теле, как строчки в книге, которую можно читать пальцами. Вот здесь, — она коснулась шрама на запястье, — мой брат. Здесь, — пальцы скользнули к рёбрам, — Уцуро. А вот эти, — она провела по мелким отметинам на предплечье, — это уже я. Вся твоя жизнь, как история, которую можно вспомнить в любой момент без ошибки. Кагура замолчала, затем провела ладонью по своему белому чистому бедру. — А у меня ничего нет, — сказала она тихо. — Тело Ято, как зеркало, если просто провести пальцем, то след легко исчезнет. Только сильный удар оставит паутину разломов от трещины. Но это уже сродни смертельному удару, — Кагура улыбнулась. Сого молчал, внимательно вглядываясь в её задумчивое лицо. Правда была в том, что он сам иногда смотрел на свои шрамы и не мог вспомнить половину из них. А те, что помнил, хотел бы забыть, потому что были дурацкими в своём появлении. — И какой тебе прок от этих полосок? — сказал он наконец. — Я, знаешь ли, очень увертливый. Не думаю, что ты с таким тоскливым придыханием мечтала бы о кривом шраме через всё лицо. Или о рубце, который стягивает кожу каждый раз, когда потягиваешься с утра. Это не романтика, Чайна. Это просто… мусор, который тело не смогло выбросить. — Мусор? — Кагура вскинула голову, и в глазах вспыхнуло недовольство. — Ты серьёзно? У тебя на теле история твоей жизни, а ты называе… — Потому что это мусором и является. — Сого перебил, пожимая плечами. — Половину я получил по глупости. Вторую половину — потому что вовремя не увернулся. Никакой великой истории. Просто дурак, который лезет куда не просят. — Дурак, который лезет куда не просят, — медленно повторила она. — И поэтому у тебя шрам от моего брата, когда ты защищал Сое-чан? Сого промолчал, рассматривая её нахмуренные брови, выглядели они весьма забавно. — И поэтому у тебя шрам от Уцуро? Потому что ты полез спасать всех? — Кагура не унималась. Он снова ничего не ответил. Сого задумался, а могут ли кончики её бровей коснуться, если она ещё сильнее разозлится. — И поэтому у тебя шрамы от меня? — её голос дрогнул. — Потому что ты лезешь ко мне, даже когда я тебя бью? Сого улыбнулся. — Чайна, ты сейчас пытаешься завернуть мои производственные травмы в душещипательную историю? — он приподнял бровь. — Я лезу ко всем. Это моя работа — раздражать людей. Ты просто оказалась самой благодарной аудиторией. Кагура утробно зарычала и одним движением оседлала его, придавив коленями бёдра. Он охнул от неожиданности, но не успел ничего сказать. Её руки уже легли на его плечи, вдавливая в футон. — Прекрати увиливать, — прошипела она. — Ты всё переводишь в шутку, чтобы я отстала. — Я так понимаю, теперь это плохо работает? — Сого усмехнулся, игнорируя, насколько сильно сжимали его плечи. Она наклонилась ниже, тяжело дыша, рыжие волосы скользнули по его лицу. — Сого, скажи правду. Синие глаза прожигали, улавливая любую дрожь, но он был непоколебим и даже не шелохнулся. — Чайна, это очень трогательно, но ты сидишь на моём паху, и я, честно говоря, не могу сосредоточиться на твоих философских речах о моих ссадинах. — Вот и не сосредотачивайся. Кагура выпрямилась, глядя на него сверху вниз. В полумраке комнаты её лицо казалось бледным, почти нездоровым. В глазах горели едва различимые друг от друга безумие с отчаянием. Сого не желал определять их соотношение. — Ты думаешь, я не замечаю? — спросила она тихо. — Думаешь, я слепая? Он смотрел в окно, на куст камелии. Слабый ветер раскачивал ветви, и красные цветы срывались один за другим — падали в темноту, исчезали из виду. Они были похожи на капли крови, стекающие с невидимой раны. В комнату проник густой запах озона. Резкий, свежий, почти металлический. Он появился ниоткуда, разлился по комнате, перебивая запах татами и приливающую безысходность его положения. Сого не сразу понял, откуда он. Запах шёл от Кагуры. Словно тело, сотканное из этого сна, начало просачиваться в реальность и оставлять после себя грозовой след. — О чём ты? — он спросил незаинтересованно, не поворачивая головы. — О том, как ты меняешься. От встречи к встрече. Сначала ты бесился, швырялся словами, как ножами, потом стал спокойнее. Затем дёргано убегал, и по итогу сам радушно отзывался на поцелуй. А теперь… — Кагура сглотнула, — теперь ты вообще не хочешь на меня смотреть. Ветер за окном усилился. Камелия закачалась сильнее, роняя цветы уже не по одному — целыми гроздьями. Они летели в темноту, как сгустки запёкшейся крови, и запах озона становился плотнее, заполнял лёгкие. Он молчал. — Ты что-то скрываешь, — продолжала она. — Намеренно не говоришь, но по твоему лицу каждый раз видно, когда ты думаешь, что я не смотрю! — Кагура схватила его за подбородок. — Ты знаешь, что со мной происходит. Почему я здесь? Почему я не могу выбраться? Ветер стих так же внезапно, как начался. Камелия замерла. Последний цветок сорвался с ветки и упал в темноту — медленно, почти невесомо, как прощальный вздох. В комнате остался только плотный запах озона. — Чайна, это сон, — Сого смотрел на голые ветки камелии. — В снах не нужно искать логику. — Нет. — Её голос дрогнул. — Это не просто сон. Я не помню, как здесь оказалась. Я помню Гин-тяна, Шинпачи, Садахару, всех людей, которые были в моей жизни. Но не помню, когда видела их в последний раз. Я не помню, ела ли когда-нибудь здесь. Всё прерывается, словно я посмотрела интересный фильм и забыла его, оставив только ощущения, — ногти впились в его кожу. — Всё, что у меня есть — это ты, который молчит. Запах озона стал почти удушающим. Он сжал челюсть. Пальцы впились в ткань футона. — Ты знаешь, что со мной, — сказала она. — Я имею право знать. — Чайна, ты придумываешь, Морфей решил пошутить и каждую ночь мы сталкиваемся в одном сне. — Тогда почему ты не можешь на меня смотреть?! Кагура с силой мотнула его голову на себя. Сого встретился с ней взглядом — и тут же отвёл. В её глазах было столько отчаяния, столько боли, столько безумной, нечеловеческой надежды, что у него перехватило дыхание. — Отпусти, — сказал он глухо. — Скажи. — Голос сорвался на умоляющий шёпот. — Пожалуйста, я схожу с ума здесь… Его слова упали, как камни в колодец, мгновенно ушедшие на дно. — Я не могу, просто поверь мне. Кагура смотрела на него долго. Потом лицо её изменилось — мягкость исчезла, сменилась беспросветной злобой. Она резко, с отвращением отпустила его подбородок, оттолкнула от себя, выпрямилась. Глаза горели уже не надеждой — решимостью. Она дёргано потянулась к застёжкам ципао, пальцы цеплялись, путаясь. Сого испуганно приподнялся на локтях. — Что ты, чёрт возьми, делаешь? — Оставь на мне любой след, — спокойно ответила она. — Я помню, как сломала тебе рёбра. Помню твои губы в книжном. Всё остальное — как будто приснилось. А ты настоящий. И каждый раз, когда ты прикасаешься ко мне, я чувствую себя живой. Если от тебя ничего не останется на мне — я исчезну. Понимаешь? Меня просто не станет. — Это бред… — глаза шокировано смотрели на неё. — Ну считай тогда, что я сошла с ума, — ткань поползла вниз, обнажая глубокий вырез груди. Сого потянулся к её ципао, затягивая ткань. Кагура с силой отбросила его руки, продолжая расстёгивать. — Чайна, я польщён твоим стриптизом, правда, но это домогательство, — Сого недовольно через её сопротивление попытался оторвать злосчастные пальцы от застёжек. — Заткни свой рот, — Кагура прошипела, поднимая подол платья снизу. — Не заткну. — Ткань затрещала, когда он потянул обратно. — Послушай себя. Что разрешится от того, что я тебя покусаю? Экзистенциальность не решается таким методом… Она не ответила. Рванула ткань с такой силой, что застёжки брызнули в стороны, покатились по татами с тихим стуком. Ципао упало красной лужей. Перед ним появилась светлая кожа, светящаяся в полумраке, нетронутая, без единой отметины. Грудь часто вздымалась, полупрозрачные соски сжались от холода и напряжения. Сого замер, кажется забыв, как дышать. Все слова, шутки, попытки сохранить лицо и ситуацию в разумных рамках исчезли. Осталась только она — с раскрасневшимся лицом и горящими в сумасбродстве глазами. — Ну вот, — Кагура выдохнула с горькой улыбкой. — Наконец-то ты смотришь. Что-то внутри него оборвалось с протяжным грохотом, прилетев ему по голове. Он не мог отвести взгляда, бегло перебирая все варианты, которые позволяли не потакать её клиническому идиотизму. Бессмысленно. — Да просто убей меня, Кагура, — Сого хрипло прошептал. Он подался вперёд, схватил её за плечи и впился губами в её губы, абсолютно не нежно и не осторожно, как когда они целовались, лежа на грязном полу. Сейчас он вгрызался, как оголодавшая собака, зубы стукнулись о зубы — глухо, неприятно. Кагура дёрнулась, но он не отпустил, только перехватил удобнее, зарываясь пальцами в рыжие волосы на затылке. Губы смялись, захватились грубо, почти до боли, Сого выдохнул рвано ей в рот, и она ответила тем же. Скользкий от слюны язык толкнулся внутрь, было отчасти противно, но Кагура лишь прикусила его нижнюю губу. Он сморщился, почувствовав металлический привкус — не то кровь, не то просто разгорячённая плоть. Они часто, с присвистом дышали друг в друга. Слюна смешивалась, стекала по подбородку, он стёр большим пальцем, не разрывая поцелуя, только чтобы снова захватить её губу зубами и потянуть в ответ. Она шипела, но не отстранялась, кусая сильнее. Как будто они пытались выскрести друг друга изнутри, залезть глубже, дальше, туда, куда не достать словами. Его руки скользнули ниже по спине, по бокам, сминая кожу, оставляя следы. Она была идеально гладкой, без единого шрама, без единой зацепки — как вода, как свет, как что-то, что невозможно удержать. И от этого Сого сжимал ещё сильнее, оставляя на ней хоть какой-то след, который она так сильно желала. Кагура отвечала тем же. Ногти впились в плечи, прочертили красные полосы по спине — он почувствовал, как кожа горит с выступившей кровью. Но его единственной мыслью было одно: пусть останется. Пусть хоть это останется. Ладонь грубо сжала её грудь. Она выгнулась, зашипела, но не оттолкнула, только пальцы дёрнули его волосы до боли. Сого рыкнул в ответ, хватая её бёдра, притягивая ещё ближе, пытаясь врасти в неё. Они повалились на футон — спутанные, дышащие рвано и хрипло. Он навис над ней, развёл ноги коленом, и Кагура подалась навстречу — не сопротивляясь, просто принимая. Синие глаза горели в полумраке, и Сого клялся, что видел в них только себя. Сого толкнулся внутрь медленно, сдерживая стон, рвущийся из горла. Это было не так, как в его постыдных фантазиях. Там было податливо, скользко, сплошное удовольствие, от которого он просыпался в поту и сперме, ненавидя себя. Сейчас — тесно до боли, почти до скрежета зубов. Её тело сопротивлялось, не пускало, сжималось вокруг него, и каждое движение отдавалось в нём тупой пульсацией. Не удовольствием, а желанием просто сдохнуть. Кагура коротко всхлипнула, впилась ногтями в мокрую спину, не позволяя ему останавливаться, подмахнула неумело, но требовательно тазом. Он застонал от боли, ногти снова прочертили по рёбрам, оставляя саднящие полосы. Плевать. Он хотел оставить в ней всего себя. Не сперму — себя. Впечататься в каждую клетку, чтобы Кагура наконец очнулась и обнаружила его под кожей. Чтобы именно он стал её шрамом, который она никогда не забудет. Сого продолжил. Двигался медленно, потом быстрее, рвано, без ритма, просто вбиваясь. Член горел от трения, внутри неё было узко и сухо, несмотря на появившуюся влагу. Лобковые кости вдавливались в его пах при каждом толчке, мышцы её бёдер дрожали от напряжения. Звук тел — влажный, хлюпающий, когда животы разъединялись и снова соединялись, был непристойным, почти отвратительным. Но он не мог остановиться. Она обхватила его ногами, прижимая ближе, раздвигаясь сильнее, принимая его полностью. Ей было всё равно на боль, Кагура хотела этого целиком, без остатка. Пальцы сжимали русые волосы, тянули, едва не выдирая, Сого чувствовал, как зубы беспорядочно и сильно впиваются в шею. На мгновение показалось, что она прокусит сонную артерию и он истечёт кровью прямо в неё. От этой мысли член дёрнулся сильнее. — Скажи… правду, — Кагура прошептала сипло, в перерыве между рваными вдохами. Он насильно заткнул ей рот губами, засасывая и кусая нижнюю губу, не давая говорить. Вместо слов вбивался в неё глубже, сильнее, до искр из глаз, до хрипа из горла. Зубы клацнули о его зубы, вкус крови — непонятно чьей — заполнил рот. Сейчас происходящее — единственная незыблемая правда. Хоть это было неправильно, так не должен происходить первый раз. Но Кагура только сильнее вжималась в него, вдавливая пятки в ягодицы, заставляя входить до самого конца, до тупой боли в её животе и его паху. Сого ощутил, как её тело наконец сдаётся от простой усталости. Смазки стало больше, организм включил защиту, пытаясь спасти себя от разрушения. Теперь он входил легче, но не приятнее — просто иначе. Сого двигался, и в голове билась одна мысль — молитва, мантра, которая теперь будет преследовать его в реальности: хотя бы здесь, хотя бы сейчас, она целиком моя. Её ногти содрали кожу на его лопатках. Кагура ждала правду? Правду, что, вероятно, больше он не встретит её? Что она исчезнет окончательно? Что он жалеет обо всём — о каждой колкости, о каждом отведённом взгляде, о каждом «пошла вон», которое никогда не значило того, что должно было значить? Правду, что рыжие волосы выжглись на его сетчатке, что тупой звонкий голос звенит в ушах постоянно, что её запах впитался в него и смешался с его собственным? Правду, что она просила оставить след на ней, а в итоге оставила его — на нём. Когтями на спине, зубами на шее, именем в голове, от которого теперь не избавиться. Она хотела доказательств, что существует, — и стала единственным доказательством того, что существует он сам. Правду, что Сого готов плясать под её безумную дудку, готов принимать этот секс, в котором одно сплошное желание поглощения на грани с тем, что они откусят друг другу головы? Правду, что готов причинять и терпеть боль, только чтобы хоть что-то ему дала, чтобы разделила с ним, не растворяясь, не исчезая, оставаясь под кожей? Но всё это останется прорастать и нагнаиваться только в нём. Сого просто быстро, рвано двигался, теряя ритм и находя снова. Кагура выгибалась под ним, сжимая его рёбра до скрипучего хруста. Пальцы сжали его волосы, дёрнули, несколько волосков остались у неё в руке. Плевать. Это край, пропасть разумности. Дальше — только протяжное падение в место, где, кажется, не подразумевалось изначально дно. Она принимала, почти с благодарностью, позволяя себя пожирать. И в этом странном взаимном поглощении не было ни жертвы, ни хищника, только бесконечное, отчаянное «вместе», вцепившись друг в друга зубами и ногтями, не желая отпускать. Которое не спасало, но хотя бы не давало рассыпаться окончательно. Она лежала под ним — мокрая, дрожащая, с распухшими от укусов губами и горящими глазами. Сого смотрел и думал, что никогда не видел ничего красивее. И никогда не чувствовал ничего страшнее. Никто из них не кончил, наверное, никто и не собирался. Сого всё ещё был внутри неё — мягчеющий, но не желающий покидать это тепло. Просто дышал — часто, рвано, с присвистом, и её грудь вздымалась под его грудью, прижимаясь, отдаляясь, снова прижимаясь. — Пожалуйста, не исчезай, — Сого едва слышно прошептал. Он наклонился и прижался лбом к её лбу, закрывая глаза. Кагура не отстранилась. Камелия за окном качнулась, роняя последний лепесток в темноту.