Глава 22. Пульс проверяют у всех умерших.

Поезд качался мерно, как маятник, отсчитывающий секунды до приговора, который уже вынесли, но забыли зачитать вслух. Колёса отстукивали по рельсам один и тот же ритм, создавая мерный убаюкивающий шум.  Сого не спал. За окном проплывали ночные пейзажи — смазанные, неразборчивые, как дурные фотографии, сделанные дрожащей рукой. Редкие огни ферм вспыхивали и гасли, не оставляя следа на сетчатке. Лес подступал к полотну чёрной стеной, потом отступал, сменяясь полями, залитыми лунным серебром, и снова лесом. Мир за стеклом жил своей жизнью — холодной, равнодушной, не нуждавшейся в зрителях. Шинпачи спал на соседнем сиденье, привалившись щекой к прутьям корзины. Очки съехали на кончик носа, запотевали от дыхания. Корзину он обнимал обеими руками, пальцы его то и дело подрагивали, проверяя, на месте ли груз.  Кролик внутри не спал. Сого видел, как в щели между прутьями мерцает синий глаз — смотрит на него, не мигая. Он отвёл взгляд первым. Гинтоки храпел, развалившись на противоположных сиденьях так, что занимал полтора места. Голова запрокинулась, рот приоткрылся, одна рука свесилась в проход, и рукав юкаты волочился по полу. Храп был неровный, с подвизгиванием — было ясно, что он просто притворялся спящим, чтобы не разговаривать. Сого сам пользовался таким трюком сотни раз для избежания допросов Хиджикаты. И в данный момент он был весьма благодарен Гинтоки за подаренное молчание.  Тишина в вагоне была относительной — колёса отбивали свой бесконечный ритм, где-то в соседнем купе плакал ребёнок, проводник прошёл по коридору, звякнув ключами, — но для Сого эта тишина была абсолютной. Она звенела в ушах, давила на барабанные перепонки, заполняла голову густой, вязкой пустотой, в которой тонули все мысли. Кроме одной. Во всем случившемся виноват он.  Рельсы проглотили ещё один километр. За окном мелькнула одинокая станция — пять секунд жёлтого света, пустая платформа, скамейка под навесом, — и снова темнота. Её сознание стерлось из-за воздвигнутого им молчания, которое он счел высшей благодатью со своей стороны.  Он сжал челюсть. Зубы скрипнули, но звук потонул в грохоте колёс. Отрубленной головы нет? Ложь. Отрубленная голова находится внутри него, как сгнивший орган, который не иссечь, потому что смысла нет - это плод собственного ебучего решения.  Поезд качнулся на повороте, и корзина в руках Шинпачи дрогнула. Кролик внутри завозился, устраиваясь поудобнее, и на секунду синий глаз снова блеснул в щели. Сого смотрел в этот глаз и чувствовал, как внутри натягивается до предела, готовое лопнуть с мерзким мокрым звуком. Она была в этом рыжем комке. Но её — той, которая улыбалась, которая целовала, которая царапала его спину и шептала «скажи правду», — больше не существовало. Остался только маленький тупой кролик. Он зажмурился. Под веками вспыхнули красные круги — от недосыпа, от усталости, от напряжения, которое не отпускало уже которую ночь. Да, это был выбранный ею путь. Но Сого мог разделить, мог провести и указать верные повороты, а не вести себя как кретин, считающим, что его личная драма достойна какого-то минимального раздумывания.  Колёса отбили ещё один перегон. Сого смотрел в темноту и ощущал, как внутри разрастается холодная бездонная пустота. Не горячая ярость, пульсирующая в венах, которую он выплеснул в Осаке, кромсая бандитов. Не та паника, скрутившая его ночью, когда распахнув глаза, его встретил только смятый футон и безликий потолок. А нечто новое — тихое, спокойное, почти умиротворённое, как вода, которая заливает лёгкие и больше не кажется холодной. Апатия.  Он узнал её — старую знакомую, которая явилась после смерти Мицубы и сидела с ним неделями, не говоря ни слова. Не требовала, не указывала, как жить дальше. Просто была рядом — молчаливая, тяжёлая, как намокшее одеяло, под которым не задохнёшься, но и не согреешься. Не мешала есть, спать, выходить на патруль — она просто лишала всё это смысла. Еда становилась пресной, сон — рваным, патруль — бессмысленным шатанием по улицам, где всё напоминало о том, чего больше нет. А вместе с ней, неразлучно, шла епитимья. Не та, что накладывают священники, отпуская грехи, — своя, личная, не спасающая и не прощающая. Она нашёптывала ему на ухо каждую ночь, и голос у неё был его собственный. Ты не успел. Ты был рядом и не почувствовал. Смотрел и не видел. Знал и не понял. Ты думал, что она сильная, что справится, что у неё ещё есть время — а у неё не было. Ты был занят своей службой, своей гордостью вместо того, чтобы просто быть рядом. Она угасала, а ты не пришёл вовремя. Ты не сказал того, что должен был сказать. А теперь поздно и некому слушать. Ты не уберёг. Ты думал, что держишь её, — а это она держала тебя. Ты думал, что защищаешь, — а сам прятался за её спиной. Ты думал, что однажды успеешь отплатить, стать тем, кем она тебя считала. Но она ушла раньше, и теперь ты навсегда остался должником, который никогда не закроет счёт. Ты не в состоянии удержать близких. Сначала она, теперь Кагура. Кто следующий? Ты уже прикидываешь, как именно потеряешь, потому что это неизбежно - с тобой все становится неизбежным. Они уходят. Все, кого ты мог бы любить, кого ты мог бы защитить, кого ты мог бы просто держать за руку и молчать — они уходят. И дело не в обстоятельствах, дело в тебе. Ты — место, откуда бегут. Ты — дверь, которая открывается только в одну сторону. Друзей у тебя нет, есть только терпящие по сложившейся судьбе люди: Кондо, с добродушием которого даже Будда посоревнуется. Хиджиката, который ублюдок, ничуть не лучше самого тебя. И других близких больше нет и не будет, потому что ты не просветление, а пустота, которая засасывает всё живое, а потом притворяется, что ничего не было. Она говорила с ним каждую ночь, и каждую ночь Сого послушно внимал. Не спорил, не оправдывался, не пытался заткнуть уши. Просто лежал, глядя в потолок, и принимал каждое слово, как заслуженное наказание. Потому что это было правдой, которую не опровергнуть доводами рассудка — она находится под рёбрами и не требует доказательств.  И была ещё одна новая правда — та, которую епитимья не нашёптывала, а выкрикивала в голос, когда он пытался закрыть глаза. Правда, от которой не спрятаться за самоуничижением, не заслониться виной, не откупиться теперь бессонными ночами. Она била под дых каждую грёбаную минуту, пока он сидел в этом поезде, глядя на спящего кролика в корзине. Кагура оказалось не просто огнём или солнцем, она была неугасаемым светом, но ты сумел потушить и теперь сидишь в темноте и удивляешься, почему холодно.  Епитимья не прощала, она не была для этого предназначена. Она была не лекарством, а костылём — единственным, что удерживало на ногах, потому что, пока он наказывал себя, у него была цель. Пока Сого помнил каждую ошибку, несказанное слово, отведённый взгляд, — Кагура всё ещё была с ним. Его вина была последней нитью, связывавшей теперь, и он держался за эту нить, как за край обрыва, зная, что падать всё равно придётся. Просто не сейчас, не сегодня.  Может быть, завтра. *** Утро в Эдо выдалось серым и промозглым — из тех, что не предвещают ничего хорошего, а просто висят над городом, как старая простыня, которую забыли снять с верёвки. С вокзала они вышли молча, и каждый шаг отдавался в затёкших мышцах тупой, ноющей болью. Даже Гинтоки, обычно находивший силы для ворчания в любой ситуации, ограничился коротким «ну и холодина» и больше не проронил ни звука. Шинпачи клевал носом на ходу, едва не врезаясь в фонарные столбы, и корзина в его руках опасно раскачивалась при каждом неловком шаге. Кролик внутри то ли спал, то ли просто смирился с тем, что его транспортное средство сегодня не в лучшей форме. Генгай встретил их на пороге мастерской — заспанный, в мятой пижаме, он начал было ругаться за такой ранний визит, но остановился, увидев, насколько плохо они выглядели. Он посторонился, пропуская их внутрь.  Гинтоки без лишних предисловий выложил на стол чертежи — скомканные, с пометками на полях, сделанными рукой Куросаки. Генгай склонился над ними, поправил очки, пробежал глазами по схемам несколько секунд, потом одобрительно хмыкнул и откинулся на спинку стула. — Занятно, — произнёс он, и в голосе прорезалась, почти детская радость. — Они, оказывается, даже не понимали, что именно сломали. Преобразователь не видит человеческое ядро не потому, что оно исчезло, а потому что кроличье разрослось и заняло его место. Как сорняк, который заглушил культурное растение. Если я чуть подкорректирую частоту... Он замолчал, уйдя в расчёты так глубоко, что забыл о присутствии гостей. Потом поднял голову и азартно улыбнулся: — К завтрашнему дню всё будет готово, дайте старику поработать. Шинпачи, до этого клевавший носом над чашкой с остывшим чаем, встрепенулся и едва не опрокинул её на колени. В груди у него дрогнуло — не надежда, а её бледный, ещё не оперившийся птенец, который только-только пробует раскрыть крылья. Гинтоки молча кивнул, и на лице промелькнуло облегчение. Сого стоял у двери, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на старика пустым, ничего не выражающим взглядом. Слова Генгая должны были что-то изменить. Должны были зажечь искру, раздуть угли, напомнить, что не всё кончено, но внутри было тихо. Ни искры, ни углей — только выжженная земля, по которой ветер гонял пепел. Завтра.  Какая разница, что будет завтра? Они разбрелись по своим конурам, не сговариваясь, словно сама усталость растащила их в разные стороны. Полуспящий Шинпачи побрёл в Йорозую, прижимая корзину к груди; Гинтоки шагал рядом, поддерживая его за локоть на особо коварных поворотах, где брусчатка уходила из-под ног. Затем развернулся и словно опомнившись, сказал:  — Окита-кун, отоспись и приведи себя в порядок, а то выглядишь, как восставший из мертвых, который не планировал возвращаться в грешную жизнь, — Гинтоки громко зевнул, потирая опухшие глаза, — Если ты откинешь копыта, она мне даже в виде кролика устроит такие похороны, что мои внуки будут заикаться. Сого не ответил, молча развернувшись. Гинтоки проводил его долгим взглядом и махнул свободной рукой, ведя свою сонную и животную часть Йорозуи домой.  Дорога до штаба заняла вечность, хотя он прошёл её минут за пятнадцать. Ноги двигались сами, без участия сознания, и он не заметил, как миновал ворота, как пересёк внутренний двор, где утренний туман ещё цеплялся за ветви старой сосны. Солнце только начинало накипать — бледное, размытое, оно висело над крышами, не грело, а лишь обозначало своё присутствие. Штаб утонул в утренней тишине, когда даже стены ещё не проснулись. Где-то отдалённо похрапывали. Дежурный у входа вытянулся, отдал честь, и на его лице мелькнуло удивление.  Сого не стал задерживаться. Он шёл по коридору, и половицы скрипели под его ногами, разрезая смыкающийся вакуум. Сого вошёл в свою комнату и закрыл дверь. Тишина здесь была плотнее, гуще — она обволакивала, как милосердная вода, и дышать становилось легче. Солнце начало накипать сильнее, и свет, пробивавшийся сквозь окно, ложился на татами жёлтыми полосами, разрезая полумрак. Сого стянул с себя пропахшую потом, табаком и чужой лабораторией одежду. Каждое движение давалось с усилием, словно тело было не его. Хакама упала на пол, кимоно — следом. Он накинул юкату, не завязывая пояс как следует, и та повисла на плечах, как на вешалке. Опустился на футон — и замер, глядя в распахнутые седзи. На улице качнулась камелия. Ветви были почти голыми — последние лепестки осыпались, и теперь дерево напоминало скелет, обтянутый листьями. Но на самой верхней ветке, там, куда ещё добирался утренний свет, набухала крошечная завязь — новый бутон, который пока не решался распуститься. Сого смотрел на него и не видел. Глаза закрылись сами собой, и он провалился в сон. Туман был повсюду.  Стоял неподвижно, не реагируя на движения, просто висел в воздухе плотной завесой, сквозь которую даже звук проходил с трудом искажённо. Сого не видел ни неба, ни горизонта. Только серую муть, разбавленную тенями того, что когда-то было деревьями, а теперь торчало из грязи чёрными скрюченными пальцами. Под ногами хлюпало. Грязь была холодной — она обжигала босые ступни, просачивалась между пальцев, засасывала щиколотки. Каждый шаг давался с усилием: нога уходила вглубь, жижа смыкалась над ней с влажным чавкающим звуком, и требовалось рвануть вверх, чтобы не увязнуть окончательно.  Сого шёл, не зная куда. Тропинка петляла между голыми стволами, исчезала в тумане и снова появлялась, но он не был уверен, та ли это тропинка или уже другая. Всё здесь было одинаковым: серым, мокрым, мёртвым. Пахло прелой листвой, болотной тиной и чем-то сладковатым, как разлагающаяся плоть. Он знал, что она здесь. Она была где-то рядом — за ближайшим деревом, за следующим поворотом, в просвете между клочьями тумана, которые расступались ровно настолько, чтобы показать: там никого. Но стоило отвести взгляд — и присутствие возвращалось. Шаги за спиной. Дыхание. Шелест ткани, которая не могла здесь быть. Он оборачивался — пустота. Шёл дальше — и снова: лёгкое касание по левому плечу, почти невесомое, как дуновение ветра. Он дёргался, разворачивался всем корпусом, вглядывался в серую муть до рези в глазах — никого. Только туман, равнодушный и немой, и грязь, которая всё так же засасывала ноги. Сого закричал. Крик вышел хриплым, надсадным — он рвал горло, царапал связки, вырывался наружу рваными толчками, но туман съедал его мгновенно, не было даже эха. Только тишина — глубже, плотнее, чем прежде, — смыкалась над звуком, как вода над упавшим камнем. Он закричал снова — и снова тишина. — Кагура! Имя упало в грязь, и грязь его поглотила. — Чайна! Ничего. Он побежал. Грязь цеплялась за ноги, замедляла, и каждый шаг был как рывок против течения. Ветки мёртвых деревьев хлестали по лицу, оставляя невидимые порезы, туман сгущался, и в какой-то момент Сого потерял не только направление, но и ощущение верха и низа. Небо и земля слились в одну серую массу, и он бежал сквозь неё, задыхаясь, хрипя, выкрикивая её имя на разные лады — «Кагура», «Чайна», «дура», «вернись», «пожалуйста», — пока голос окончательно не сел. Он упал на колени. Грязь сомкнулась вокруг бёдер, приняла в себя, как принимают то, что всегда здесь и было. Холод пробрался под юкату, пополз по позвоночнику. Туман обступил его со всех сторон уже осязаемый, как стены склепа, в котором не было ничего, кроме него самого и осознания: её здесь нет.  Её нигде нет. *** Сого проснулся, и мир стал другим. Тусклый, утративший все вкусы и запахи разом, словно опустили в раствор кислоты, а он забыл раствориться до конца, оставляя иллюзию целостности.  Сого лежал на футоне и смотрел в потолок. Тишина продолжала звенеть, как в храме после того, как отзвучит последний удар колокола, и все прихожане разойдутся, оставив только запах ладана. Он похоронил её.  Внутри себя вырыл могилу в собственной грудной клетке, уложил туда всё, что от неё осталось, и засыпал землёй. Поминальная служба прошла в полной тишине, без свидетелей, без подношений и молитв. Никто не пришёл.  Только Сого и её застывший труп. Он сел на футоне. Движение далось с трудом — мышцы затекли, суставы скрипнули, как рассохшееся дерево. Сого потянулся к поясу, но пальцы не слушались: ткань выскальзывала, узел путался, и каждое движение требовало усилий, которых не было. Не существовало такой причины, по которой он должен выглядеть хорошо. Не существовало никого, ради кого стоило стараться. В умывальной пахло сыростью и старым деревом. Вода была холодной — он зачерпнул её ладонями и плеснул в лицо. Капли потекли по подбородку, по шее, за воротник. Холода он не почувствовал, лишь слабый отголосок ощущения. Сого выпрямился и посмотрел в зеркало. Из зеркала глядело лицо, с которого вынули всё. Красные глаза, всегда горевшие — злостью, азартом, садистским удовольствием, недавним, ещё не остывшим желанием, — теперь были тусклыми, как старая киноварь, выцветшая на солнце. Под ними залегли тени — не синяки от недосыпа, а что-то более глубокое, структурное, словно сама кожа в этих местах истончилась и проступала кость.  Сого смотрел в зеркало, и зеркало смотрело на него с немым вопросом: зачем ты проснулся? Он не знал ответа. Развернулся и вышел, оставив воду, в раковине дальше литься из крана. Цикады орали так, будто решили сегодня лопнуть от натуги — и утащить за собой весь мир. Их стрекот ввинчивался в уши, застревал в голове, смешиваясь с далёкими криками новобранцев, которые тренировались где-то на заднем дворе. Оттуда же доносился лязг деревянных мечей и чей-то раздражённый голос: «Держи стойку, Такахаши, ты не мешок с рисом!» Жизнь в штабе шла своим чередом.  Никто не знал, что сегодня — день похорон. Никто не объявил траур, не приспустил флаги, не отменил тренировку. Да и с чего бы? Для всех остальных ничего не случилось. Кролик жил в Йорозуе, Генгай работал над устройством, Гинтоки наверняка храпел на диване, а Шинпачи пил чай и поправлял очки. Мир продолжал вертеться, и только у одного человека внутри всё остановилось. Солнце палило, словно забыв, что на календаре апрель. Оно висело над крышами штаба — белое, разбухшее, — и заливало террасу таким безжалостным светом, будто мстило кому-то или праздновало. Сого подумал — мельком, краем сознания, — что, возможно, когда Ято умирают, солнце, их извечный враг, действительно светит ярче, торжествуя, наливается силой оттого, что одним врагом меньше. А может, это просто апрель сошёл с ума. Он сел на край террасы, свесив босые ноги, и уставился на куст камелии. Красные завязи, как сгустки запёкшейся крови, они прилипли к веткам вопреки здравому смыслу — слишком тяжёлые для своих плодоножек, слишком яркие для этого серого дня. Камелия не знала, что он похоронил Кагуру. Камелия не знала ничего — просто цвела, потому что была камелией. Сого смотрел на цветы и тонул. Мысли текли медленно, вязко, как ил на дне пруда, он не мог зацепиться ни за одну — они утекали сквозь пальцы, оставляя только мутный осадок. Её нет.  Запах сигарет донёсся до его носа. Сого моргнул. Мысль пришла со стороны — первая за весь день, как вообще можно курить в такую жару, когда воздух и без того густой и каждый вдох ощущается, словно глоток кипятка. Он медленно повернул голову. Минато стоял в нескольких шагах от него, прислонившись плечом к деревянной опоре террасы. По вискам стекал пот, оставляя тёмные дорожки на коже, и влажный хвостик чёрных волос прилип к шее. В одной руке он держал дымящуюся сигарету. Сого смотрел на него, и в голове, пробивая толщу апатии, продолжала воротится мысль. Как он ещё не блюёт в такую погоду от своих сигарет? Минато перехватил его взгляд, и на лице — худом, с всё ещё заметным следом от старого синяка — появилась улыбка. Он затянулся, выпустил дым в сторону — ветер подхватил его и унёс, — и небрежно, почти лениво бросил: — Траур по кому-то держите? Сказали бы, а-то у меня даже цветов нет.  Слово ударило под дых. Сого дёрнулся.  Минато открыл рот, чтобы добавить что-то ещё — может быть, извиниться, может быть, перевести в шутку, — но не успел. Сого оказался рядом быстрее, чем он мог ожидать. В следующую секунду кулак уже летел ему в лицо, и Минато успел только заметить, как мир дёрнулся и треснул по швам. Костяшки врезались в скулу с глухим, влажным хрустом. Голова Минато мотнулась в сторону, изо рта брызнула слюна, смешанная с кровью. Он пошатнулся, вцепился в деревянную опору, ноги удержали, хотя перед глазами всё плыло. Сигарета вылетела из пальцев и покатилась по доскам террасы, оставляя за собой дорожку искр. — Ты, — голос Сого сорвался на утробный рык. — Ты полез к ней. Ты все начал.  Он ударил раскрытой ладонью, схватил Минато за воротник, рванул на себя и тут же швырнул обратно, впечатывая спиной в столб. Дерево жалобно скрипнуло. Сого не дал ему упасть, не дал отдышаться. Рука сжала ворот сильнее, натягивая ткань так, что та затрещала, и ударила снова — в живот, под рёбра, туда, где диафрагма. Минато согнулся пополам, хватая ртом воздух, из горла вырвался сдавленный хрип. Пот заливал глаза, солёная влага текла по разбитой скуле, смешиваясь с кровью, и капала на доски террасы. — Зачем? — Сого просипел. Он держал Минато за ворот, но пальцы дрожали. — Зачем ты полез к ней? Зачем ты придумал этот эксперимент? Зачем?! Минато попытался поднять голову, но новый удар — в челюсть, короткий, хлёсткий — отбросил его обратно. Он сполз по столбу, но Сого схватил за плечи, рванул вверх, снова впечатал в дерево. — Ты просто хотел посмотреть! Ты просто хотел увидеть, как я сломаюсь! — крик перешел в хрип. — Ну вот! Вот! Смотри! Ты доволен?! Кулак врезался в скулу — в ту же самую, где уже был фингал от Гинтоки. Кожа лопнула, кровь брызнула на рукав Сого. Минато даже не пытался закрыться. Его руки безвольно висели вдоль тела, голова моталась от ударов, он был уже в предобморочном состоянии.  Сого ударил его лицом о колено. Хрустнул нос — влажно, отвратительно. Минато застонал впервые за всё время. Из носа хлынула кровь, заливая подбородок, шею, ворот белой рубашки. Он сполз на пол, и Сого не стал его поднимать — просто опустился сверху, занося кулак снова и снова. Крик сорвался в вой, который шёл не из горла, а откуда-то из-под рёбер, из той самой могилы, где лежала она. Сого выл, захлёбываясь воздухом, и бил, бил, бил — уже не видя, куда попадают удары, не соображая, жив ли ещё Минато. — Она была бы жива! Она помнила бы себя! А теперь её нет! Её нет! Кулак онемел. Костяшки были сбиты в кровь — он чувствовал где-то далеко, на периферии сознания. Где-то кричали люди, слышался топот ног, но Сого не различал ни слов, ни лиц. Только Минато под ним — избитый, окровавленный, давно потерявший сознание. — Ты хотел посмотреть, как я отреагирую, — прошептал Сого. — Смотри. Чьи-то руки вцепились в него сзади и рванули назад. Сого зарычал, попытался вывернуться, но хватка была железной. Предплечье легло поперёк горла, пережимая дыхание, и он захрипел, забился, пытаясь сбросить захват. Ноги скользили по деревянным доскам террасы, размазывая накапавшую чужую кровь. Он всё ещё рвался к распластанному Минато, но чужие руки держали намертво. — Пусти… — Сого сквозь усилие просипел, — Убью.. — Держи его! — рявкнул Хиджиката, и захват стал жёстче.  Предплечье вжалось в кадык, перекрывая воздух. Перед глазами поплыли чёрные пятна, они разрастались, сливались, затягивали периферию. Сого хрипел, царапал ногтями чужую руку, но силы уходили — быстро, как вода в песок. В ушах стоял сплошной звон. Крики, топот, чьи-то команды — всё это доносилось откуда-то издалека. Последнее, что он увидел перед тем, как провалиться в темноту, — Минато, лежащего на боку, с неестественно вывернутой головой и кровью, растекающейся по доскам террасы. А потом темнота сомкнулась полностью, и он наконец перестал быть.