Глава 23. Разбитое зеркало никогда не покажет правды.

Хиджиката курил, не переставая, дым стелился за ними по улице траурным шлейфом.  Он вызвался в сопровождение не из недоверия. Просто знал: если Сого по пути в мастерскую попадётся какой-нибудь невезучий ронин с дурным взглядом или удачно пустой проулок — остановить его будет некому. Хиджиката шёл рядом, выдерживая ровно ту дистанцию, с которой можно успеть перехватить чужое запястье на пути к рукояти. Сого был без катаны, но его самого это обстоятельство, судя по всему, не волновало вовсе — убивать он умел чем угодно. Наверное, все больше переживали, что Сого окажется истинным самураем и совершит сэппуку, даже без подначки кайсяку.   — Хиджиката-сан, если Вы еще раз повернетесь в мою сторону – я выколю Вам глаза, — Сого не глядя на него прохрипел, едва раскрывая губы.  По спине Хиджикаты пробежали мурашки. Разговаривать с коматозными было сомнительным по удовольствию занятием. — Сого, ты не в том положении, чтобы угрожать, — он прошипел по инерции, не из злости, — То, что Минато остался жив и тебя не отдали под трибунал, всего лишь везение.  — Везение? — Сого натянуто улыбнулся, — Ну тогда передайте мою благодарность богам. В следующий раз обязательно все доделаю и подарю им жертвенное подношение, чтобы точно подавились.  Хиджиката затянулся — глубоко, до рези в лёгких, — и выдохнул дым в сторону. Солнце напекало макушку и рядом, сливаясь в сплошной гомон, шумел проснувшийся Кабуки. Мир жил свою непрекращающаяся жизнь, не смотря ни на что.  — Ты же понимаешь, что если бы он умер, Кондо-сан не смог бы тебя отмазать, — произнёс он. — Ты сидел бы не в своей комнате под домашним арестом, а в камере. И никакое «я капитан первого отряда» тебя бы не спасло. Трибунал, приговор, и — в лучшем случае — изгнание. В реальном — сэппуку. И тогда уже без твоего согласия, с кайсяку за спиной и свидетелями, которые будут смотреть, как ты истекаешь кровью. Сого шёл, не меняя ритма. Его варадзи невесомо шлепали по земле, взгляд был устремлён вперед. — Вы так печётесь о моей жизни, Хиджиката-сан. Я тронут, обычно вы мечтаете от меня избавиться. Что вдруг изменилось? Или вы боитесь, что Кондо-сан расстроится, если потеряет ещё одного? — Сого криво усмехнулся.  Хиджиката сжал зубами фильтр так, что тот сплющился. Дым потянулся вверх, растворяясь в горячем апрельском воздухе. — Ты спрашиваешь, что изменилось? — Хиджиката наконец заговорил. — Ничего. Ты всё тот же невыносимый гаденыш, который годами пляшет на моих нервах. Просто теперь ты ещё и отчаявшийся ублюдок, который смотрит на мир так, будто уже не принадлежит ему. А это, знаешь ли, несколько меняет перспективу. Кондо караулил всю ночь возле твоей комнаты со страхом, что ты затянешь петлю на своей шее.  Сого бросил на него короткий оценивающий взгляд. — Не волнуйтесь, Хиджиката-сан. Пока я не собираюсь вспарывать себе брюхо и тем более вешаться на хлипких балках в штабе. Слишком геморно, да и боли я боюсь. Хиджиката выдохнул дым и ничего не ответил. Он давно знал Сого, чтобы купиться на это «пока» и отчетливо хорошо помнил, как тот же голос — сухой, безжизненный, с тенью прежней язвительности — обещал не делать глупостей, когда земля проглотила холодное тело Мицубы. Тогда Сого тоже боялся боли.  Однако это не помешало ему искать её — в стычках, в провокациях, в опасных заданиях, куда напрашивался первым. Он не вскрывал себе живот, а просто переставал уворачиваться, прикрываясь бравадой о скоротечной жизни самурая.  Хиджиката видел это тогда и видит сейчас. Сого открыто пиздел. Не из страха или трусости, а из самой банальной вежливости. Чтобы Хиджиката отстал, Кондо не волновался, и все вокруг могли продолжать делать вид, что ситуация под контролем. Он давал им утешение — маленькую ложь, завёрнутую в сарказм, — как дают монетку нищему: не из добрых побуждений и веры в альтруизм, а чтобы тот просто отошёл с пути. Хиджиката шёл рядом, держа дистанцию и свои доводы при себе. Правда была слишком громоздкой, чтобы вывалить её посреди улицы, под палящим солнцем, под крики торговцев и стрекот цикад.  Правда была в том, что Сого уже сдох.  Может, не телом —  оно ещё шагало, дышало, переставляло ноги, — но всем остальным лежало в земле и начинало разлагаться. Минато, сам того не осознавая, стал ему кайсяку — отсёк голову не мечом, а собственным избитым телом, которое теперь валялось в палате под мониторами и контролем врачей. Всё, что осталось от прежнего Сого — эхо. Слабый отголосок язвительности, тень сарказма, привычка держать спину прямо и этого вполне хватало, чтобы играть роль, требующую меньше усилий, чем открытый бунт. Объяснять и раскрывать выжженное дотла нутро было хлопотно, поэтому проще подчиниться — идти, куда ведут.  И делать вид, что ещё есть ради чего туда идти. Как больному раком с метастазами во всех органах не говорят «ты сдохнешь в мучительной агонии и ляжешь в гроб в скором времени». Ему говорят «ты справишься», «ты сильный», «мы рядом», так полагает примитивный этикет. И Сого принимал это с той же кривой ухмылкой, с какой принимал всё остальное.  Хотите верить, что я жив? Хорошо, я постараюсь не разочаровать. Хиджиката сжал кулаки, хотелось врезать ему и заорать, что сдался рано и нельзя хоронить себя, пока сердце ещё бьётся. Но он прекрасно знал, что будет дальше.  Сого харкнет собственной кровью в сторону, мерзко улыбнётся и доведёт его словами до ручки, чтобы наконец добили. И самое забавное, что это являлось последней формой извращенной заботы, которую Сого мог себе позволить. Просто отказ быть причиной чужой боли, потому что своей было уже столько, что хватило бы на десятерых, и ему не хотелось, чтобы кто-то ещё пил из этого же колодца. Поэтому Хиджиката промолчал, продолжая вести бешеного пса туда, где его усыпят, как буйного, и запустят в чужое сознание. *** Генгай оторвался от схем и покосился на дверной проем.  — Ваш принц задерживается, как в настоящей сказке? — Генгай задорно почесал шилом голову, сдерживая неуместный смешок. — Только я буду одновременно к устройству подключать, поэтому у всех привилегии одинаковые в поиске ядра. Гинтоки потёр глаза, пытаясь не всматриваться в мигающие лампочки, простреливающие своим светом голову. Она гудела так сильно, что по уровню шума сравнилась бы сейчас с работающим движком машины. — Старик, ты, кажется, ошибся немного с формулировкой, мы от авторитетных лиц выяснили, что он — койот. — Койот? — Генгай удивлённо поморгал. — Койот или луговой волк — хищное млекопитающее семейства псовых… Тама начала зачитывать характеристики, но громкое цоканье перебило её. Гинтоки откинулся на спинку стула, и в его голосе прорезалась смесь восхищения чужой глупостью и желания приложить лоб о ближайшую стену. — Погоди-погоди, это не то совершенно! — Гинтоки покачал головой. — Это ж классика, понимаешь? Койот настолько самостоятельный и сильный, что считает собственные выводы единственно верными. Раз он решил, что его пассия померла, — значит, надо немедленно организовывать похороны. Хотя вон сидит и хлопает глазами, — он махнул в сторону жующего кролика. — Пусть и не в самой первозданной форме. — Вы рассматривали зооморфную символику, тогда стоит отметить, что согласно космогоническим мифам, именно койот похитил огонь у богов и передал его людям, обеспечив выживание вида в неблагоприятных климатических условиях. Также зафиксированы нарративы, где койот выступает в роли психопомпа — проводника душ, пересекающего границу между миром живых и мёртвых для возвращения утраченных. Парадоксальная характеристика: деструктивное поведение индивидуума неоднократно приводит к созидательным последствиям для популяции в целом. Шинпачи скривил лицо в попытках переварить сказанную информацию. Генгай ни черта не понял, но задрал подбородок, явно гордый неизменно работающей рациональной частью Тамы. Гинтоки удовлетворённо кивнул головой: — Вот-вот, я о том же. Настоящий идиот: раз обжёг лапы об ворованный огонь — решил, что сразу же его и потушил. — Подождите, — Шинпачи нахмурился, поправляя очки, — то есть вы сейчас говорите, что Окита-сан... считает Кагуру-чан мёртвой? Прямо сейчас? Пока она сидит в полуметре от нас и жуёт яблоко? — Ну, Шинпачи-кун, ты же знаешь этого придурка, — Гинтоки развёл руками. — Если Окита решил, что небо зелёное, он найдёт тридцать научных обоснований, почему у тебя дальтонизм, а заодно отправит в нокаут пару свидетелей, которые видели голубое. У него настоящий талант находить тьму там, где солнце в зените.  — Это... это даже для него слишком, — пробормотал Шинпачи, переводя взгляд на кролика, который с невозмутимым видом доедал дольку. — Она жива, просто сознание в спячке... Гинтоки фыркнул, сдерживая откровенный хохот.  — А он — трагический герой собственного романа, который уже дописал финал, где все умерли. У него настолько убедительная картина мира, что даже ты сейчас начал сомневаться — а вдруг он прав, а мы тут просто не видим очевидного? Шинпачи насупился, задумавшись, затем потормошил рыжую шерсть на холке. Поймав недовольный взгляд, он выдохнул.  — Нет, всё-таки Окита-сан очень… пессимистичный.  — Сколько ошибок в слове «унылый идиот», — Гинтоки откинулся на спинку стула. Устройство в центре комнаты пульсировало мягким золотистым светом — компактное, собранное явно на скорую руку, но с той особой тщательностью, которая отличает работу Генгая от фабричных поделок. Преобразователь напоминал раскрытый цветок лотоса: металлические лепестки-манипуляторы расходились в стороны от центральной сферы, внутри которой вращались три кольца, и каждое двигалось в своём ритме, создавая гипнотическое мельтешение теней на стенах. От основания тянулись толстые кабели к нескольким мониторам — один показывал частотный спектр, другой выводил анатомическую схему кролика в реальном времени, третий пульсировал строками какого-то кода, понятного только самому изобретателю. Рядом тихо гудел охлаждающий контур, от которого тянуло прохладой. Дверь открылась без стука. Хиджиката вошёл, пропуская впереди себя Сого, и тут же сместился вбок, перекрывая путь к отступлению. Сого шагнул через порог, и в лице его не дрогнул ни единый мускул. Взгляд скользнул по собравшимся, не задержавшись ни на ком. Шинпачи, кажется, перестал дышать, сдерживаясь, чтобы не раскрыть рот от удивления. Даже кролик на секунду замер, перестав жевать, и уши его встали торчком в нетерпеливом ожидании. Гинтоки закатил глаза — так, что, казалось, увидел собственный затылок, — и издал громкий, протяжный вздох, полный вселенской усталости. Покачал головой, ставя мысленную галочку в графе «ну что, я же говорил». — Явился — не запылился, — произнёс он, не скрывая яда. — Слушай, Окита-кун, может, ну его, это устройство? Ты, я смотрю, уже и без него справляешься. Вон как качественно похоронил её — прям с памятником в глазах и траурным маршем в сердце. Только у меня вопрос: ты ей сообщил, что она померла? А-то она сидит тут, понимаешь, жуёт яблоки, ни сном ни духом о собственной кончине. Как-то невежливо получается — покойница, а никто не предупредил. Сого повернул голову. Красные тусклые глаза упёрлись в Гинтоки — бездонная, выжженная усталость, приправленная слабым отголоском раздражения. Он смотрел так пару секунд и ничего не ответил. Только пальцы, висевшие вдоль тела, дрогнули и сжались в кулаки. Гинтоки выдержал этот взгляд, не отводя своего, и в его лице дрогнуло злорадное удовлетворение. Генгай кашлянул, привлекая внимание. — Ну-с, раз уж все в сборе, — он хлопнул ладонями по коленям и поднялся. — Предлагаю начинать погружение, пока наш койот окончательно не решил, что и мы все — плод его воображения, и не разогнал нас силой мысли. *** Шинпачи проклинал Генгая — тихо, но с чувством, от которого уважаемый изобретатель наверняка бы заикался ближайшие полгода, если бы услышал. — Чтобы еще раз я согласился… — простонал он.  Комфорт чудо-машины, обещанный стариком, оказался ложью категории «ничего не почувствуешь, просто заснёшь». Ничего подобного.  Шинпачи схватился ладонью за рот, сдерживая рвотный позыв, — мутило так, словно по ошибке затолкали в стиральную машинку и беспрестанно тыкали на режим отжима целую вечность. Органы смешались в однородный коктейль, желающий выйти наружу и показаться дивному свету.  В ушах пищало, неясность поглощала, давая полное размытие времени, атмосферы и пространства — только сплошная серость звуков и цветов. Затем ненароком проступил блеклый свет, и появилась чёткость предметов. Шинпачи зажмурился и крепко проморгался, пытаясь открыть глаза. Перед ним был заброшенный парк аттракционов. Ржавчина — коричневая, слоистая, как старая штукатурка на заброшенном храме, — покрывала остовы аттракционов, и въелась в металл так глубоко, что казалась его естественным цветом. Сорняки пробивались сквозь щели в бетоне, оплетали опоры, свисали с перекладин. Колесо обозрения замерло навечно — кабинки, выцветшие и покосившиеся, висели под разными углами, и ветер раскачивал их с тихим, почти мелодичным скрипом.  Карусель лишилась половины лошадок; те, что остались, застыли в вечном галопе, и с деревянных грив облупилась краска. В центре парка зиял чёрной водой небольшой пруд, от которого поднимался туман. Вокруг парка стеной стоял лес — тёмный, плотный, без единого просвета. Он не приближался, но и не отступал, и в его молчании чудилось обещание: не выйдешь. Обратной дороги не было. Шинпачи глубоко вздохнул, поправил очки и принялся брести по заросшим тропинкам. Воздух был густым, влажным, как в парной — жара стояла такая, что кимоно прилипло к спине через несколько шагов.  Солнце висело где-то за плотным слоем облаков, и от этого свет был странным: не ярким, не слепящим, а каким-то белёсым, размытым, как будто кто-то натянул над парком целлофаный пакет. Предметы не отбрасывали теней — только серые, едва заметные очертания, расплывающиеся у самых краёв. От этого отсутствия теней было хуже, чем от слепящего солнца. Мир казался плоским, ненастоящим, как декорация, которую вот-вот свернут. Не за что зацепиться взгляду, негде спрятаться от духоты — она была повсюду, забиралась под воротник, текла по позвоночнику, заставляла дышать через раз. Шинпачи вытер пот со лба и двинулся дальше.  Ржавые остовы аттракционов торчали из сорняков, как кости давно умерших животных. Карусель с пустыми глазницами лошадок. Покосившийся тир с выбитыми стёклами. Киоск, в котором возможно продавали сладкую вату — теперь от него остался только ржавый каркас да вывеска с облупившейся надписью: «Сладкий мир». От иронии сводило зубы. — Кагура-чан! — позвал он. — Я знаю, что ты тут! Ответа не было. Тишина после крика стала сильнее. Шинпачи слышал только собственное частое дыхание, да стрекот цикад где-то в лесу — монотонный, навязчивый, как тиканье часов, отсчитывающих время до неизвестного. — Кагура-чан! — повторил он громче, — Садахару весь обскулился, даже похудел, потому что не может без тебя есть! Тишина. Только скрип качелей где-то слева. Вперёд-назад, вперёд-назад, с мерным, до тошноты ровным ритмом, словно невидимый ребёнок раскачивался на них, не доставая ногами до земли. — А Гинтоки вообще поклялся, что на работу пойдет, чтобы показать пример порядочного взрослого! — он нервно засмеялся, — Сказал, что это его беспринципная доброта научила тебя помогать всяким непонятным людям. Шинпачи сглотнул ком в горле и пошёл быстрее.  Пот заливал глаза, очки то и дело сползали с носа, и он поправлял их снова и снова, пока не сбился на какой-то автоматический жест — рука сама тянулась к лицу каждые несколько секунд. Под ногами хрустел гравий.  — Пожалуйста, — сказал он тише, останавливаясь посреди того, что когда-то было центральной аллеей. — Кагура-чан, давай вернемся домой, я очень скучаю по твоему ворчанию… Снова ничего. Только мрак между деревьями сгустился сильнее. Лес подступил ближе — или ему показалось? — и теперь чернота между стволов казалась осязаемой, как будто кто-то залил просветы дёгтем. Даже цикады замолчали, и Шинпачи услышал собственное сердце — оно колотилось часто и неровно.  Он стоял в самом центре парка — один, потерянный, взмокший от пота. Духота сгущалась вокруг, липла к коже, забиралась под рёбра, сжимая лёгкие. — Окита-кун вообще… — начал неуверенно, — Вообще отчаялся, не верит, что ты можешь вернуться. Скажи, что он полный идиот!  Солнце за облаками не двигалось. Свет не менялся. Казалось, время здесь застыло в одной точке, где тишина становится вечностью, а надежда начинает походить на глупость.  Шинпачи опустил голову, поправил очки и глубоко вздохнул. И тут за очередным кустом послышалось шуршание. Шинпачи замер. Сердце бухнуло в груди, и он готов был поклясться чем угодно — там мелькнула копна рыжих волос. Он рванул к кусту, раздвигая ветки, но за ними было пусто. Только примятая трава и остывший след на земле. До него донеслось звонкое хихиканье — откуда-то слева, из-за остова поваленного киоска. Шинпачи крутанулся на месте. — Ты слишком медлительный! — раздался весёлый звонкий голос, от которого у Шинпачи перехватило дыхание. — Неужели можешь увидеть, только когда вплотную подойдёшь? Он кинулся на звук, но снова — никого. Только качели, скрипнувшие под порывом ветра, и пустая тележка для попкорна, валяющаяся на боку. — Да что ж такое-то, — пробормотал он, тяжело дыша. — Ничего такого! — озорной смех разносился по округе, — По ходу очки пора менять, эти не спасают твою слепоту! Игра началась. Она водила его по всему парку. Хихикала из-за ржавых конструкций, дразнила с ветвей деревьев, которые давно переросли свои ограждения, махала рукой с крыши заброшенного тира и исчезала прежде, чем Шинпачи успевал добежать. Её голос звенел, отражаясь от металла и бетона, и каждый раз, когда Шинпачи казалось, что он настиг её — вот сейчас, за этим углом, за этой дверью, — его встречала пустота и новый взрыв смеха с другой стороны. — Ты такой забавный, когда злишься! — крикнула Кагура откуда-то сверху. — У тебя очки запотели, и теперь ты похож на крота, который вылез из норы и забыл, зачем! Шинпачи поднял голову.  Она стояла на верхней платформе колеса обозрения — рыжие пучки волос были в заколках, ципао болталось на тощих плечах. Кагура была такой, какой он запомнил в их первую встречу: мелкая, угловатая, с острыми локтями и коленками, с вечным вызовом в глазах и зубастой улыбке.  — Кагура-чан! — крикнул он, запрокидывая голову. — Спускайся, пожалуйста! Мы все тебя ждём! Гин-сан, Окита-сан — все! Мы хотим вернуть тебя домой! — Домой? — она склонила голову к плечу. — А где это?  И исчезла — просто спрыгнула, с другой стороны, и только рыжая макушка мелькнула между кабинками. Шинпачи покачал головой и пошёл дальше. Спорить с четырнадцатилетней Кагурой было так же бесполезно, как и со взрослой, но гораздо утомительней. Он блуждал по парку, следуя за её голосом и смехом, пока очередной поворот не привёл к зеркальному лабиринту. Конструкция уцелела лучше других — стены всё ещё стояли, зеркала, хоть и покрытые пятнами и паутиной трещин отражали свет. Шинпачи замер у входа, вглядываясь в бесконечную анфиладу собственных отражений, и краем глаза заметил движение — рыжую тень, скользнувшую за ближайший поворот. Он глубоко вдохнул и шагнул внутрь. Лабиринт принял его тишиной, в которой каждый звук множился и искажался. Собственные шаги отдавались от стен и возвращались к нему с разных сторон, создавая иллюзию, что в лабиринте идёт не один человек, а несколько. Свет дробился в гранях, преломлялся, бил в глаза, и Шинпачи приходилось щуриться, выставляя руку вперёд. И тут он увидел её. Вон там — в левом зеркале, у дальней стены: Кагура стояла, скрестив руки за спиной, и улыбалась.  — Кагура-чан! Ладонь вытянулась вперёд, пальцы уже предвкушали тепло — но вместо тепла встретили холодное стекло. Нос с хрустом впечатался в зеркальную поверхность, очки съехали набок и жалобно скрипнули. А сам Шинпачи, не удержав равновесия, отшатнулся, схватившись за лицо. Перед глазами плыли радужные круги, на кончике носа наливалась тупая, пульсирующая боль. Лабиринт взорвался смехом. Он доносился отовсюду сразу наслаивался сам на себя, создавая оглушительную какофонию. Кагура хохотала так, что сгибалась пополам, хватаясь за живот. Её отражения делали то же самое — десятки Кагур в десятках зеркал заходились в приступе самого искреннего и злорадного веселья. — О боги! — выдавила она с восторгом сквозь смех. — Ты! Ты просто! Ты влетел в зеркало! Всем телом! Как носорог! Слепой носорог в очках! — Я не слепой! — возмутился Шинпачи, всё ещё потирая нос. — Просто тут... освещение плохое! И зеркала грязные! И вообще — это ты виновата, зачем ты туда зашла?! — Ахахахаха! — ответила она, и новый взрыв хохота прокатился по лабиринту. — Ты ещё скажи, что это зеркало на тебя напало! «Господин полицейский, меня избило зеркало, арестуйте его!» — Я не пойду в полицию! — А выглядишь как их типичный посетитель! — не унималась она. — Ой, не могу, у меня сейчас живот заболит.  Шинпачи недовольно двинулся к ней, но ладонь вновь уперлась в отражение.  — Ахахах! — её смех не затихал. — Ты что, не знаешь, как работают зеркала? Я думала, очкарики умные! — Кагура-чан! — он развернулся, пытаясь понять, откуда идёт звук. — Прекрати, это не смешно! — Нет, смешно! — она появилась в другом зеркале за его спиной. — Ты такой медленный! Вон там, смотри! Он дёрнулся вправо, к новому отражению, но снова — обман. Она была везде и нигде одновременно. Её лицо множилось в бесконечных коридорах зеркального лабиринта: вот она улыбается, приоткрыв рот в смехе. Вот склонила голову к плечу, рассматривая его с любопытством. Вот отвернулась в профиль — нос задран, челка растрепалась на лбу. — Так ты чего за мной ходишь? — спросила Кагура, голос звучал ближе. Шинпачи видел её в трёх зеркалах одновременно: в одном она улыбалась, в другом — хмурилась, в третьем — просто смотрела, и выражение лица было незнакомым, почти взрослым. — Чего тебе надо? — Я хочу, чтобы ты вернулась, — сказал он, останавливаясь посреди лабиринта и переводя дыхание. Очки запотели, он снял их и принялся протирать краем рукава, щурясь на расплывчатые отражения. — Пожалуйста, пойдём со мной домой. В лабиринте повисла тишина. Отражения замерли. — Домой, — повторила Кагура. Она стояла не в зеркале — в проходе между двумя панелями, прислонившись плечом к растрескавшейся раме. В глазах ярких, даже в тусклом свете, мелькнула растерянность. — А ты не боишься? — спросила она тихо. — Вдруг я не та, кого ты ищешь? Вдруг я — просто... ну, не знаю, — Кагура дёрнула плечом, отводя взгляд, — Воспоминание? Или сон? Или вообще ошибка? Шинпачи смотрел на щекастое и мелкое лицо с поджатыми губами. На пальцы, которые за спиной дергано перебирали ткань ципао, пытаясь скрыть неуверенность.  — Ты — не ошибка, — сказал он мягко, делая к ней шаг. — Знаешь, когда мы встретились впервые, я тоже не знал, что с тобой делать. Ты кричала на весь квартал, называла Гин-сана старым придурком, а меня — очкариком. А потом ты вообще, как наглый таракан поселилась в Йорозуе и сожрала и без того скудные запасы еды… Ему в лоб резко прилетела черная балетка. Шинпачи удержался на ногах, стукнувшись затылком о зеркало.  — Я не таракан! — возмутилась она. — И я не виновата, что растущему организму требуется соответствующее количество еды! — Ну да, ну да, — Шинпачи недовольно пробубнил, потирая ушибленный лоб. — Видишь, я пришёл сюда, даже зная, что мне могут случайно раскроить череп.  Кагура прищурилась и отступилась назад.  — Я не знаю тебя. Почему я должна верить словам незнакомца, только потому что он безрассудный.  Шинпачи опустил руку и оглянулся по сторонам.  — Ты меня не знаешь, — повторил он, — Это правда. Он сделал шаг влево — в зеркале отразился нескончаемый пролет лабиринта. — Но я знаю, что ты любишь суконбу, — сказал он негромко. — А еще ты разговариваешь на китайском во сне. Тебе не нравятся дожди, потому что они напоминают о Ракуе.  Кагура внимательно слушала, не перебивая и не отступая.  — Я не помню, — она виновато отвела взгляд, пересекаясь с собственным отражением. — Ты говоришь словно не обо мне.  Шинпачи пожал плечами, улыбаясь.  — Это не важно. Она подняла брови. Недоверие, напополам с любопытством появилось на ее лице.  — Не важно? — Не важно, помнишь ты или нет, — кивнул он. — Тебя помню я, Гин-сан, Садахару и бесчисленное множество других людей, которым ты дорога. Нашей памяти достаточно, чтобы знать кто ты.  Кагура удивленно распахнула глаза. — Даже если я сама не знаю?  — Тем более. Когда рядом есть те, кто тебя помнит, потеряться не так уж и страшно.  — он прыснул от смеха, — Всё равно найдут. Кагура стояла, прижимаясь лопатками к холодной раме, и смотрела на него, как кошка, которая принюхивается к протянутой ладони, но ещё не решила, почешут ли за ухом или схватят за шкирку. — А если я пойду с тобой, — спросила она почти шёпотом, — то что там? — Там мир, которому тебя очень не хватает, — сказал Шинпачи. — Особенно одному дураку, который даже не верит, что ты можешь вернуться. Надо ему доказать, что он не прав. Уголок её губ дёрнулся.  — Дурак — это который? — Вообще мы все, но сейчас один лидирует по отсутствию мозгов. У него красные глаза и лицо, по которому хочется ударить. — Почему? — она склонила голову к плечу. — Потому что он иногда ведёт себя так, будто выносить его компанию — уже гражданский подвиг. Кагура коротко фыркнула. Она отлепилась от рамы и аккуратно сделала шаг в его сторону. Как будто решила, что идти рядом — ещё не значит доверять. — Ладно, все равно тут скучно, — сказала она, притворно делая одолжение. — Только если ты врёшь — я тебя утоплю в том пруду. Там вода не очень чистая, но для такого очкарика, как ты, сойдёт. — Ничего, мне не привыкать, — ответил Шинпачи. Лабиринт расступился перед ними сам собой. Зеркала поблёкли, утратили глубину, и бесконечные коридоры отражений схлопнулись в обычные стены с облупившейся амальгамой. Свет — белёсый, неживой — потускнел ещё сильнее, и предметы начали терять очертания. Шинпачи чувствовал, как ладонь Кагуры становится легче. Он не оборачивался, чтобы не видеть этого, но знал: она больше не здесь. Остался только парк — ржавый, мёртвый, бесконечно уставший от собственной неподвижности, — и он, один, бредущий обратно по центральной аллее. Качели скрипнули в последний раз и замерли. Цикады молчали. Над прудом клубился туман, и в нём, если долго всматриваться, можно было разглядеть что-то похожее на рыжие блики. А потом и они исчезли, оставив после себя щемящую пустоту в его груди.