Глава 24. Молчание не означает согласие.

Монитор у изголовья выводил зелёные линии пульса — каждый удар сердца отдавался коротким писком. Рядом мерно гудел перфузор, подавая лекарства в катетер. Мягкое шипение ИВЛ смешивалось со слабым дыханием Минато, напоминающим, что изуродованный кусок плоти ещё жив. Лицо, утонувшее в бинтах и пластырях, почти не просматривалось — только острые скулы, неестественно выступающие над марлевыми накладками, да тёмные брови, чудом уцелевшие среди сплошного багрово-синюшнего отёка. Опухшие веки были прикрыты. — В наше время политравму обычно получают от столкновения с машиной или мотоциклом, — медсестра задумчиво протянула, проверяя подключичный катетер. Врач, стоявший у противоположной стороны койки, хмыкнул, косясь на монитор пациента. С недавнего времени пульс участился, а давление поднялось до допустимой нормы. — У него селезёнка осталась цела — это и отличает удар человека от груды металла… — на его измождённом лице проступила довольная улыбка. — Мико-тян, ты потом присмотрись повнимательнее к нашему клиенту. — Что-то не так с показателями? — девушка настороженно посмотрела на месиво, в котором различимо проступали человеческие черты. Короткий смешок вырвался, нарушая царственное безмолвие в палате. — Как раз-таки всё более чем отлично, молодой человек очень живучий, — мужчина хитро улыбнулся. — Хирурги на славу постарались и заштопали его весьма прилично, уверен, через пару недель покажется презентабельное лицо. Ты уж присмотрись — вдруг оценишь. Её пальцы дрогнули, лицо заплыло пятнами. — Доктор, как вам не стыдно! Человек в коме, а вы тут... сватаете! — она возмущённо зашептала. — А что такого? — врач развёл руками, ничуть не смутившись. — Я как профессионал говорю: кости срастутся, гематомы рассосутся, швы мы ему наложили аккуратные. Только нос бы подправить… Ну ладно, будет потом изюминкой. Медсестра закатила глаза и прижала ладонь ко лбу. — Доктор, и вам как профессионалу не знать ли, что после такой черепно-мозговой травмы будет чудом, если он сможет встать и обслуживать сам себя. — Ну-ну! — он укоризненно покачал головой. — Парень молодой, выкарабкается спокойно. Тем более, если будет знать, что за ним такая заботливая медсестра приглядывает. Глядишь, и мотивация появится глаза открыть. — Доктор! — она всплеснула руками, чуть не задев стойку капельницы. — Я сейчас позову старшую медсестру, и она вам устроит выволочку за развращение персонала! — Старшая медсестра — моя бывшая пациентка, — весело парировал врач. — Я ей анестезию ставил, пока ей аппендицит удаляли. Так что она меня скорее похвалит за внимательное отношение к судьбе молодых коллег. Медсестра, не найдя достойного ответа, покачала головой, возвращаясь к промыванию катетера. Пальцы двигались с отработанной точностью, но в уголках губ всё ещё дрожала с трудом сдерживаемая улыбка. Монитор спокойно пискнул. Зелёная линия пульса продолжала чертить свой бесконечный путь. *** Мороз колол нос при каждом неосторожном глубоком вдохе. Облако горячего пара вырывалось изо рта, тут же растворяясь в холодном воздухе. Минато стоял посреди снежной пустыни и не понимал, как сюда попал. Вокруг не было ни души, только оглушающая тишина и абсолютно ровная белая поверхность без единого следа. Словно всё пространство дотошно вычистили в белизне, стерев любые возможные проявления жизни. Ни птиц, ни ветра. Только снег и серое небо над головой — бесконечное, блёклое, без единого просвета. Он не знал, куда идти, и ноги сами понесли его вперёд без направления. Стоять на месте было невыносимо — тишина давила на барабанные перепонки, заползала в голову, вытесняя последние обрывки мыслей. А последнее, что помнил, — перекошенная, видимо, от отчаяния рожа Сого. Искажённый до неузнаваемости, с выпученными красными глазами на обескровленном исхудавшем лице. В нём не осталось ничего от ленивого садиста, который когда-то развалился на архивных папках и смотрел на Минато с насмешливым прищуром. Минато хотел тогда что-то сказать. Кажется, «Окита-сан, вы меня убьёте». Или «я просто пошутил». А может, ничего не хотел — слова застряли в горле вместе с кровью из разбитого носа. Первые удары он хорошо запомнил. Кулак врезался в скулу, где уже был фингал от Гинтоки, — и Минато услышал, как кость хрустнула, отозвавшись болью во всём теле. Второй удар был в живот — воздух вышибло из лёгких с противным хлюпающим звуком. Третий — снова в лицо. Дальше он считать перестал. Только глухие, влажные звуки ударов, собственный хрип и тёмная пелена, затягивающая края сознания. Минато засунул озябшие руки поглубже в карманы — тонкая больничная пижама совсем не грела. Он, дрожащий, побрёл дальше. Под ногами хрустел колючий снег, пробирающий морозом до самых костей. Сознание услужливо подкинуло картинку: разъярённый капитан, заносящий кулак для очередного удара. Минато поморщился. Ну да, доигрался. В целом, он же с самого начала понимал, чем всё кончится. Ещё в архиве, когда Сого приставил катану к горлу и пообещал отрезать язык за ненадобностью, Минато осознал: целым выбраться не получится. Чесать наточенным лезвием спину и не ожидать кровоточащих резаных ран — глупо. Поэтому — да. Любопытство было утолено с лихвой, под завязку, до тошноты и ломоты в каждой кости. Он увидел то, за чем охотился с самого начала: живые, содранные до мяса эмоции. Сого сорвался и даже сломался — клетка треснула, и из трещины полезло то, что он так долго прятал внутри: голодный, загнанный в угол хищник с кровавыми глазами и пеной у рта, не различающий, где враг, а где просто тот, кто подвернулся под руку. Минато хотел увидеть, как далеко может зайти капитан, — и увидел. Дальше некуда. А теперь этот зверь избил его до полусмерти, и Минато шёл по бесконечной снежной пустыне в никуда, в дурацкой больничной пижаме, босиком, и даже не мог понять — жив или уже умер. Хотя, судя по непрекращающейся дрожи в теле, скорее жив. Мертвецам, наверное, не бывает так холодно. Или бывает? Надо будет уточнить у кого-нибудь, кто разбирается в этих вопросах. Минато остановился перевести дух. Снегопад усиливался — крупные хлопья падали на ресницы, он смаргивал их, щурясь от колкого прикосновения. Пальцы на ногах онемели окончательно — он перестал их чувствовать ещё пару километров назад и теперь только надеялся, что они всё ещё на месте. Проверять не хотелось. Он посмотрел назад. Следы, оставленные в снегу, уже замело — только ровная белая гладь. Впереди было то же самое. Минато замер. Странное место для посмертия. Никаких тебе туннелей со светом, никаких херувимов с арфами, никакой лодки через реку Сандзу с мрачным перевозчиком, который смотрит на тебя и говорит: «Ну что, добегался?». Только бесконечный, равнодушный снег и серое небо, не обещающее ничего, кроме продолжения снега. Может, это ад? Персональный, заточенный под него одного, — белое безмолвие, в котором нет ничего и никого. Ни котлов, ни чертей, топящих грешников в кипятке. Только он и его мысли, которые будут грызть в компании с холодом целую вечность. Верно. Ведь ад для наблюдателя — место, где не за кем наблюдать, кроме себя самого. Минато вздохнул, и облако пара вырвалось изо рта, тут же растаяв в холодном воздухе. Засунул руки ещё глубже в карманы — больничная пижама, конечно, не была рассчитана на арктические экспедиции, — и снова побрёл вперёд. Если остановиться — снег заметёт его и даже память о том, что он здесь был. Где-то там, за бесконечным белым полотном, должно же быть хоть что-то. Хоть кто-то. Интересно, а капитан жив? Не прикончил ли он себя после того, как его оттащили от Минато? Или его самого не прикончили? И что с рыжей девушкой? Она всё ещё кролик или уже человек? Вернулась ли она в своё тело, или устройство Генгая не сработало? Минато скривился. Интересно, если он исчезнет, кто-то огорчится? Наверное, как полагается, родственники вспомнят о нём что-то хорошее. Мать всплакнёт, перебирая старые фотографии. Отец молча выйдет на балкон и будет курить, глядя в небо. Сестра, может быть, пожалеет, что так и не помирилась с ним после той глупой ссоры из-за дешёвой заколки. Брат будет жалеть, что не смог найти общих тем с ним при жизни. А может, и нет. Может, они просто получат извещение, переглянутся за ужином и продолжат есть, потому что Минато не был тем, ради кого стоило откладывать палочки. Он откашлялся. Теперь, когда собственное существование истончилось до горстки следов на снегу, которые заметёт через пару минут, он осознал. Умирать не хотелось. Впереди, в бесконечной белизне, что-то темнело. Минато прищурился. Сначала ему показалось, что это рябь в глазах от усталости. Но пятно не исчезало — человеческая фигура, неподвижно стоящая посреди снежного поля. Он пошёл быстрее. Замёрзшие ноги слушались плохо, но он заставлял их двигаться, потому что там был кто-то. Чем ближе он подходил, тем яснее проступали детали. Рыжие волосы лежали на плечах и спине, покрытые тонкой ледяной кромкой, мерцавшей в рассеянном свете. Голая кожа сливалась со снегом так, что тело казалось вырезанным из него же. Нагота, подобная статуе, забытой в зимнем саду: формы человеческие, но плоть — мрамор, и ветер не трогает её. Мёртвая скульптура, ошибочно выглядящая живой. Минато остановился в нескольких шагах. Тело, которое должно было дрожать, покрываться мурашками, сжиматься в попытке сохранить тепло, — не делало ничего. Она стояла в снегу, провалившись по щиколотку, и холод не существовал для неё. Пар изо рта не вырывался. У Минато внутри всё сжалось. Измождённое тело кричало об опасности раньше, чем разум успевал понять, что именно не так. — Эй, — позвал он хрипло. — Ты... Она повернула голову. Остекленевшие синие глаза встретились с его, и тогда он осознал. Она являлась частью этого места. Элемент, случайно наделённый формой, которую проще воспринять. Минато заставил себя улыбнуться. — Мне стоит извиняться или это бессмысленно? Она просто смотрела пустым взглядом. — Не ожидал, конечно, тебя здесь встретить. Мне думалось, в аду у меня будут компаньоны пооткровеннее в своих грехах. Хотя, — он хмыкнул, — учитывая, что именно я запустил цепочку, которая привела тебя в ту квартиру, — ты, наверное, самый логичный вариант. Лучше бы, конечно, черти с вилами, но у вселенной, видимо, свои представления об изысканной пытке. Остекленевшие глаза не мигали. — Ты ведь не человек, — сказал Минато, уже без улыбки. — Ты — моя совесть, да? Она не ответила, и он воспринял это как подтверждение. — Я думал, её нет, — Минато выдохнул облако пара и проследил, как оно растворяется в сером воздухе. — Всю жизнь думал. Удобно было: нет совести — нет проблем. Делаешь что хочешь, спишь спокойно. А она, оказывается, просто ждала момента, когда меня изобьют до полусмерти, чтобы явиться в виде голой замёрзшей Ято. Он поёжился. Тело сотрясала крупная дрожь. — И что теперь? Ты будешь стоять и смотреть, пока я не окоченею? Или у тебя есть речь — знаешь, как в театре: «Жизнь твоя полна грехов и смрада, искупление только в аду». Снег засыпал её волосы, плечи, ресницы. Минато переступил с ноги на ногу. Пальцы уже не просто онемели — они горели, как будто их окунули в кипяток. Он знал этот симптом: скоро придёт тепло, обманчивое, предсмертное. А потом — ничего. — Ты хотя бы скажи, что я могу сделать, — произнёс он. — Ну, чтобы ты исчезла или чтобы я проснулся. Я не прошу инструкцию к жизни — просто какой-то намёк, в какую сторону идти. Она молчала. — Понятно. Совесть у меня, конечно, под стать мне самому — безмолвная и бесполезная. Пар изо рта вырывался неровными толчками — дыхание сбилось, пока он говорил, и теперь никак не могло выровняться. Минато сглотнул. Во рту пересохло, язык ворочался с трудом — он не пил, кажется, целую вечность. — Я не думал, что так выйдет, — сказал он. — Я вообще не думал. Я просто смотрел. Тишина. — У тебя... — Минато осёкся, поправил себя: — У капитана было всё. Гнев, ревность, отчаяние — всё такое... густое и искреннее. Он даже не замечал, сколько в нём этого. А я смотрел и думал: может, если долго смотреть, что-то прилипнет. Усмешка вышла кривой — губы начали трескаться на морозе. — Не прилипало, сколько ни смотрел на чужое. Я не хотел зла, так же как и добра. Может, в этом всё дело? Снег падал на её плечи, на ресницы, на ледяную корку волос. — Я завидовал, — сказал он тихо. — Не тому, что у него есть ты. А тому, что он вообще может так... гореть, что ли. Я так никогда не умел. Колени дрожали. Он ещё не понимал, что тело уже чувствует опасность. — Я не знаю, зачем тебе это говорю. Наверное, надеюсь, что ты зачтёшь. Как на суде — взвесишь хорошее и плохое, вычтешь одно из другого и скажешь: «Ладно, иди, но больше так не делай». Так ведь работает совесть? Он поднял глаза. Ни осуждения, ни понимания, ни даже отражения его собственного лица. И вдруг — движение. Снег взметнулся под босыми ступнями, и Минато не успел даже вскрикнуть. Удар в грудь опрокинул его на спину. Затылок впечатался в лёд, перед глазами вспыхнули белые искры. Холод обжёг лопатки, позвоночник, бёдра — снег набился под пижаму, прилип к коже. Она оседлала его, придавив коленями бёдра. Он попытался сбросить, упереться локтями, оттолкнуть — бесполезно. Вес был небольшим, но сила — нечеловеческой. Он не мог пошевелиться. А потом она наклонилась. Минато увидел, как приоткрылся её рот. Как блеснули зубы — обычные, человеческие, но в этом контексте почему-то самые страшные, что он видел в жизни. Он не понял, что произошло, пока боль не пришла. Она вгрызлась в живот. Влажный, чавкающий звук — хруст мышц, разрываемых в клочья. Кровь хлынула горячей волной, заливая живот, бока, снег. В морозном воздухе от неё повалил пар. Минато смотрел в серое небо и пытался дышать, но каждый вдох отдавался новой вспышкой боли. Она не спешила. Двигалась размеренно, погружая лицо глубже во внутренности. Язык скользил по краю раны, перемалывая что-то мягкое. Он не хотел знать, что именно. Минато закричал. Голос сорвался на хрип, оборвался, снова взвился. Он орал, захлёбываясь воздухом, глядя в серое небо над собой, и собственный крик казался ему чужим, принадлежащим кому-то другому. Он давился, кашлял, и каждый спазм отдавался новой вспышкой боли в разорванном животе. Она выпрямилась. Минато увидел в её зубах кусок собственной плоти — белесый, с прослойками жира, с которого капала кровь. С губ срывались алые капли, падая на него. Она разжала челюсть. Кусок упал на снег с глухим влажным стуком. Она тихо отступила на шаг. Минато остался лежать. — А-а-а... — воздух вырвался из лёгких с сипом. — Больно... Больно... Мне больно... Горячие слёзы текли по щекам, обжигая замёрзшую кожу. Влага моментально застывала ледяной коркой, и каждый новый поток слёз размывал её. Она стояла и смотрела, как Минато корчится на снегу. Страх накрыл целиком. Рука сама прижалась к животу, пытаясь удержать то, что вываливалось наружу. Под пальцами было горячо и мокро. Петли кишечника, скользкие от крови, выскальзывали из-под ладони, и он зажимал их сильнее, чувствуя, как ногти царапают собственные внутренности. Перед глазами всё плыло. Он не мог дышать. Его крик надорвался, превратившись в сиплый выдох. Голосые связки окончательно отекли от напряжения.  Он на самом краю истоптанного в боли и страхе сознании осознал четкую в своем ужасе мысль.  Бросить свой труп здесь — будет равноценно вечному циклу непрекращающейся смерти, потому что само понятие времени здесь полностью отсутствовало.  Минато не хотел войти в вечность, балансируя на страдании и его принятии. Хотя бы не в такой вариации, где страдание - это вечный цикл боли, где он будет замерзать, умирать и возрождаться снова. Он не знал, правда ли это ждёт его. Проверять не хотелось. Снег под ним пропитывался кровью, становился алым, рыхлым. Он оставлял за собой широкую полосу — яркую, дымящуюся на морозе. Дыхание вырывалось из груди с хрипом, с присвистом. Агония не наступала. Он был, к сожалению, еще жив. Тупое тело и сознание на примитивном уровне борьбы со смертью толкали его бессмысленно вперед, подальше от причины принесенных страданий. Животный страх, засевший в остатках внутренностей.  Минато не видел, куда ползёт. Снег забивался под пижаму, холодил грудь и пах, пальцы босых ног царапали наст, оставляя кровавые борозды. Он двигался на локтях, рывками, волоча непослушное тело по снегу. Кишечник выскальзывал из-под ладони — неестественно подвижный, — и он заталкивал его обратно, давясь рвотным позывом. Она не шла за ним. Просто стояла и смотрела. Ладонь провалилась в пустоту. Минато дёрнулся, потерял опору и едва не ушёл под воду всем телом. Ледяная влага обожгла запястье, хлынула в рукав. Он замер, тяжело дыша, и поднял голову. Перед ним была прорубь. Идеально круглая, с тёмной водой, которая не замерзала неизвестно почему. От неё не поднимался пар, как от его крови на снегу, и не было ряби от ветра. Просто дыра в бесконечной белизне — чёрная, бездонная, обещающая ничего. Минато посмотрел в неё. Пальцы, сжимавшие край льдины, дрожали. Он оглянулся. Она стояла там же — неподвижная, голая, с чужой кровью на подбородке. Её взгляд был всё так же пуст. Но Минато показалось — или снег позади неё начал темнеть? Медленно, неумолимо, как будто сама пустота, из которой она явилась, расползалась по белому полотну, подбираясь к нему. Выбора не было. Он оттолкнулся ослабевшими руками, перевалился через край и рухнул в воду. Холод ударил сразу. Лёгкие сжались, отказываясь вдыхать. Рана в животе взорвалась болью — вода проникла внутрь, в брюшную полость, в открытые ткани, и ощущение было такое, будто его потрошат заново, но теперь изнутри. Он открыл рот в беззвучном крике, и ледяная вода хлынула в горло. Вода была мутной, но он видел, как кровь расходится в стороны алыми нитями, как распускается в воде то, что ещё недавно было его кровью. Тьма сомкнулась над головой. Он погружался. Тело, ставшее чужим и непослушным, уходило вниз, в черноту, и единственное, что он ещё чувствовал, — холод. Бесконечный, всепоглощающий, вымывающий последние мысли. А потом и холод исчез.