Глава 25. Устами младенца глаголет беззащитность.

Гинтоки оказался в хлипкой лодке, проплывающей туманную реку. Кто-то сидел на противоположном краю и грёб — молча, неотвратимо. Образ был размыт, и Гинтоки не видел, кем являлся его молчаливый попутчик. Только смутный силуэт, колышущийся в такт движению вёсел, да мерный плеск воды, нарушавший тишину. — Товарищ, мне желательно побыстрее к берегу, — Гинтоки помахал рукой, привлекая внимание. — Я, если что, японец, а не грек! У нас на Сандзу мы сами с переправой на тот свет справляемся. Тишина. Вёсла продолжали размеренно погружаться в воду. Гинтоки наклонился, вглядываясь в мутную темноту вместо лица. По спине пробежал холодок, но он решительно не показывал виду — расправил плечи, закинул ногу на ногу и откинулся на корме с видом человека, которого не так-то просто впечатлить загробной логистикой. — Нет, ну это вообще невозможно! — он всплеснул руками. — Вам, грекам, модернизация нужна. Хотя бы мотор на лодку повесить, а то пока ваш Стикс переплывёшь, три раза переродиться успеешь. Я, может, уже в следующей жизни должен был быть императором, а вместо этого сижу тут и мёрзну. У вас претензии принимают? Жалобную книгу дайте. Молчание. — Ладно, понял, — Гинтоки скрестил руки на груди. — Ты из немых. Или из тех, кто на работе не разговаривает. Уважаю. Я сам такой — когда в Йорозую приходят клиенты, я тоже делаю вид, что меня нет. Но сейчас-то особый случай! Ты гребец, я пассажир, нам нужно наладить диалог. Хотя бы «что по жизни делал?» спросить. Или «как погода?». Всё лучше, чем это твоё молчаливое «я перевожу души, мне не до болтовни». Туман сгущался. Вода под днищем была чёрной, непрозрачной, и в ней не отражалось ничего — ни лодки, ни силуэта гребца, ни самого Гинтоки. Только изредка проплывали сгустки чего-то белёсого, похожего на клочья тумана, упавшие в воду. Гинтоки бросил взгляд за борт и осёкся. Это были лепестки. Белые, полупрозрачные, они кружились на поверхности воды, не намокая, и исчезали за кормой, уносимые невидимым течением. — Та-ак, — протянул Гинтоки, переводя взгляд на гребца. — Это уже не Стикс, а какой-то местный колорит. Ты вообще кто? Ты, часом, не мой внутренний демон? А-то у меня их столько, что я уже путаюсь. Может, ты тот, что отвечает за игровую зависимость? Или тот, что за сладкое? Он болтал без остановки, сдерживая заикание. Пальцы сами собой вцепились в борта лодки. Холодок никуда не делся — он поселился где-то между лопаток и теперь медленно расползался по позвоночнику. — Я вообще-то по делу тут, — сказал Гинтоки осторожно. — Не просто так катаюсь, мне бы девочку одну найти. Рыжая такая, громкая, характер — не дай бог никому. Ты её, может, видел? Она тут неподалёку должна быть. В кроличьей форме или в человеческой — я не уточнял, но ты, наверное, и так знаешь. Тишина стала плотнее. Даже плеск вёсел, казалось, стих. А потом гребец поднял голову. Из размытой темноты проступили очертания лица — и Гинтоки увидел собственные глаза. Такие же тусклые, уставшие, с красноватыми прожилками от недосыпа. Такие же морщины в уголках и кривая усмешка, застывшая на губах. Гинтоки замолчал. Лодка мягко ткнулась носом в берег, который проступил из тумана только сейчас — серый песок, чахлая трава, голые деревья вдалеке. Гребец отложил весло и кивнул на берег: выходи. Гинтоки не двинулся с места. — Погоди, — сказал он. — То есть всё это время я грёб сам? И жалобную книгу у самого себя просил? Его собственное лицо смотрело на него с противоположного конца лодки с терпеливым, усталым ожиданием. — Ну и бардак, — Гинтоки упёр руки в бока, оглядываясь на туманную реку, чёрную воду и лепестки, кружащиеся у борта, — какого чёрта в сознании Кагуры греческая мифологическая реконструкция? Она китаянка, живёт в Японии! Ей по логике положен если не Сандзу, то хотя бы Найхэ с мостом и старухой Мэн, которая всем раздаёт суп забвения. А тут — Стикс. Это откуда вообще? Она что, в прошлой жизни «Илиаду» читала? Или это у неё от Гин-тяна — насмотрелась дурацких передач про античность по телевизору, пока я спал? Он перевёл дух и ткнул пальцем в своего молчаливого двойника. — Вот ты, гребец хренов. Ты — моё подсознание или её? Если моё — то почему ты в её голове работаешь Хароном? Я, конечно, много на себя беру, но не настолько. А если её — то почему у неё Харон с моим лицом? Это что, семейный подряд? Гребец молчал. Гинтоки подождал ответа, но не дождался и махнул рукой. — А, чтоб тебя, — он плюнул в воду. — Какой толк с тобой болтать и возмущаться, всё равно молчишь. Хороша у Кагуры фантазия: Гин-тян — это тот, кто сидит молча и терпит весь бред, который несётся ему в уши. Прямо скажем, плохое представление о моей персоне. Я бы уже три раза тебя перебил и сам схватился за вёсла. Лодка опасно качнулась, когда он встал. Гинтоки взмахнул руками, ловя равновесие, и едва не рухнул за борт. Он выпрямился, злобно топнул по днищу и, не подавая виду, перешагнул через край на серый песок. Берег встретил его тишиной и плотным туманом. Гинтоки сделал шаг, другой — и почувствовал, как спина сама собой выпрямляется. Он расправил плечи, старательно делая вид, что всё под контролем. Собственное тело предательски выдавало напряжение, и чтобы хоть как-то его замаскировать, он принялся лепетать: — Кагура, ты это, если хочешь напугать — не надо. Я старый, у меня сердце слабое, мне нельзя волноваться. Если выпрыгнешь сейчас из-за угла — всё, привет, хороните Гин-тяна. Зачем тебе такие декорации? Река, туман, тишина — это же классический набор для фильма ужасов! Ты что, хочешь, чтобы я поседел? Я и так седой, дальше некуда. Туман впереди дрогнул. Гинтоки замер на полушаге, вглядываясь в серую муть, и продолжил — уже громче, увереннее: — Между прочим, Шинпачи просил передать, что ты — его любимая сестра! Он так и сказал: «Гин-сан, скажите Кагуре-чан, что она моя любимая сестра». И мне ты как сестра. Нет! Как дочь… как печень, которая ноет, но не выбросишь! Выходи давай, засранка! Туман расступился не сразу — он делал это неохотно, снимаясь слоями, как простыня. Гинтоки шагал сквозь серую муть, спотыкаясь о корни, и бормотал под нос проклятия в адрес всех туманов, рек и лодочников, которые не умеют поддерживать светскую беседу. А потом он увидел их. Они стояли на берегу — бесчисленное множество. Их лица были всё теми же: молодые, перепачканные грязью, с выражением обречённой решимости. Гинтоки остановился. — Ну, — сказал он, глядя на них, — и вы здесь. А я-то думал, что уже всех своих призраков пересчитал. Вас-то зачем сюда притащило? Я с вами вообще-то уже попрощался лет десять или пятнадцать назад. Они смотрели на него без укора и ненависти. Тихое принятие сложившихся сплетений судьбы. — Понятно, — Гинтоки вздохнул и потёр переносицу. — Вы тоже не разговариваете. Тут вообще все немые, или это у меня карма? Ладно, давайте по-быстрому: я виноват, вы погибли, я живу с этим, мне жаль, что всё так вышло. Всё? Достаточно? Или мне ещё обречённо посмотреть на вас? Они не исчезали. Гинтоки постоял, ожидая, что туман снова сомкнётся и скроет их. Но туман не двигался. Тогда он вздохнул тяжелее, плечи опустились — и сказал: — Я не забуду вас. Этого достаточно? Я помню каждого не для того, чтобы мучиться, — я слишком старый для этого дерьма, — а просто... помню. Как вы выглядели, как вас звали, как вы шутили перед боями. Я несу это с собой, как данность. Вы — часть меня, нравится вам это или нет. А теперь — всё! — он махнул рукой, делая шаг вперёд. — Мне нужно идти. Там девочка одна потерялась, и если я сейчас не приду, то мне такую бучу поднимут. На том свете и вы вздрогнете. Туман дрогнул. Фигуры поблекли, истончились, стали прозрачными, как старая бумага на свету. И исчезли — одна за другой, без звука и прощального жеста. Только один, самый молодой, задержался на секунду дольше остальных и, кажется, улыбнулся. Или просто марь так дёрнулась. Гинтоки остался один. Он постоял, глядя на опустевший берег, и вдруг усмехнулся — криво, но без горечи. — И всё-таки, — сказал он в серую пустоту, — если бы вы умели разговаривать, вы бы тоже сказали плыть быстрее. Он продолжил путь. Перед ним появились старые постройки — дома, кривые и покосившиеся от сырости и времени. Влажность заполняла воздух, пропитанный запахом дождя. Но с неба не упало ни капли. Послышалось тихое хныканье. Гинтоки замер, прислушиваясь. Звук доносился откуда-то из лабиринта заброшенных построек, множился эхом, и невозможно было сразу понять, с какой стороны плачут. Он мягко позвал: — Кагура? Ответа не было. Хныканье усилилось, переходя в горькое рыдание — теперь уже отчётливое, не размытое эхом. Гинтоки облегчённо выдохнул: плач был настоящим, живым, а не потусторонним. Он обогнул покосившуюся стену и замер. За старой статуей Дзидзо сидела маленькая девочка. Такие статуи ставят у дорог, на перекрёстках и у подножий холмов — невысокие каменные фигуры с младенческими ликами и красными слюнявчиками на шеях. Этот Дзидзо был старым: мох затянул каменные складки одеяния зелёным бархатом, красный слюнявчик выцвел до бледно-розового, а у подножия валялись рассыпавшиеся камешки — те, что когда-то были пирамидкой. Каменные пальцы, сложенные в мудру, обросли лишайником, но лицо хранило блаженную, умиротворённую улыбку. Дзидзо — хранитель умерших детей и покровитель путников — смотрел сквозь туман закрытыми глазами и обещал только безопасность и покой. Рядом, прижимаясь спиной к мокрому камню, сидела Кагура. Красная куртка — не по размеру большая, купленная, видно, на вырост, — свисала с плеч. Пухлые щёки блестели от слёз, нос беспрестанно шмыгал. Рыжие волосы распушились забавными пучками. Гинтоки удивлённо моргнул. Вначале кривая греческая мифология, а теперь исконно синтоистское божество. Он бы в жизни не подумал, насколько глубоким и причудливым окажется сознание Кагуры в своих проявлениях. Девочка, заметив его, дёрнулась, но от статуи не отпрянула — только разревелась сильнее, вжимаясь ладошками в камень. — Дядя-монах сказал, что демоны больше не подойдут! — всхлипнула она возмущённо. Гинтоки улыбнулся, разглядывая заплаканное лицо. Совсем маленькая, какой он никогда её не видел. Лет шесть, не больше. — А демоны разные бывают, — он присел напротив на корточки. — Некоторые совсем неплохие. Она затараторила — быстро, невпопад, слова наскакивали друг на друга и ломались, превращаясь в бессвязный поток. Слёзы текли по щекам, она размазывала их рукавом куртки. — Дядя-монах сказал — у демонов рога! И глаза красные! И они жрут детей! Непослушных, которые без спроса уходят! А я без спроса не уходила, я маму искала, я просто хотела маму найти, а тут туман, и я заблудилась! И мамы нет, и темно, и демон придёт и съест меня, потому что я непослушная... Она запнулась, хватая ртом воздух, и подняла на Гинтоки заплаканные глаза. В них плескался детский страх, ещё не научившийся прятаться за бравадой. Губы её мелко дрожали. — У дяди глаза красные... — прошептала она. — А рогов нет. Дядя демон или кто? Гинтоки хитро хмыкнул, уперев локти в колени. — А ты сама-то как думаешь? Похож я на демона? Она замерла, разглядывая его. Светлые волосы, торчащие во все стороны. Тусклые красные глаза с прожилками усталости. Щетина на подбородке и мятая юката. Кагура склонила голову к плечу, и страх в глазах на секунду уступил место любопытству. — Не знаю, — сказала она честно. — Рогов нет, но глаза красные. Дядя-монах сказал — красные глаза у демонов. Еще у демонов клыки. Покажи зубы!  Гинтоки оскалился, демонстрируя ровные зубы. Кагура наклонилась ближе, изучая его рот с серьёзностью дантиста. — Не похож, — заключила она. — У демонов клыки во-от такие, — она развела пальцы на сколько хватало, показывая размер клыков, явно преувеличенный. — А у тебя зубы как у всех. — Вот видишь, а монахи много чего говорят, — Гинтоки пожал плечами. — Им положено. У них работа такая: стращать нечистью, чтобы дети не разбегались. Кагура шмыгнула носом. Потом вдруг нахмурилась и подалась вперёд. — Дядя-монах хороший, он помог! – возмутилась она.  — А как ты сюда попала? — Гинтоки перевел взгляд на статую Дзидзо и рассыпанные у подножия камни. — Тут не самое лучшее место для детских прогулок. — Я маму искала, — повторила она, и губы снова начали дрожать, — Проснулась, а её нет. Я пошла искать и заблудилась. Гинтоки задумчиво протянул. — А Камуи где? Чего он тебя одну отпустил? Кагура замерла. Глаза расширились, и она высунулась полностью из-за статуи, задевая не рухнувшие до конца камни. — Откуда ты знаешь братика Камуи?  Гинтоки усмехнулся. — Ну, — сказал он, понижая голос до заговорщицкого шёпота, — демоны, знаешь ли, всё знают. На то они и демоны. Страх её окончательно рассеялся. Она нахмурила брови и упрямо выпятила подбородок. — Ты не демон, — заявила она. — Демоны не признаются, что они демоны. Так в сказках всегда. — Может, я неправильный демон, сломанный немного. Кагура обдумала эту мысль, склонив голову к плечу, и её лицо прояснело. Она кивнула. — Дядя странный. Ты демон-неудачник. Гинтоки подавился воздухом. — Чего?! Нет, ну погоди, я вообще-то... — Демоны жрут детей, а ты не жрёшь, — она загнула палец. — Демоны страшные, а ты страшный, но не сильно. — Она загнула второй палец. — Демоны прячутся в тумане, а ты пришёл пешком и споткнулся о корень. Я видела. Демоны не спотыкаются. Она подвела итог с безжалостностью детского суда: — Ты демон-неудачник. Поэтому ты точно не знаешь, где моя мама. Гинтоки потёр переносицу и ощутил, как в груди всё противно сжалось. Мамы Кагуры не было уже много лет. Говорить даже отколовшемуся кусочку её души, принявшему облик маленького ребёнка, правду о смерти — было бы жестокостью. Он смотрел на пухлые щёки, ещё мокрые от слёз, и понимал: наверное, он всегда такой её и воспринимал — несмышлёной, хрупкой девчонкой, чьи чувства хотелось беречь. Гинтоки мягко улыбнулся и потрепал её по макушке. — Знаешь, — сказал он, — твоя мама... она всегда с тобой. Вот здесь, — он осторожно коснулся пальцем её груди. — В твоём сердце. Даже когда её нет рядом, даже когда ты её не видишь — она никуда не уходит. Она там живёт. Кагура нахмурилась, явно не понимая. — В сердце? А как она туда поместилась? Оно же маленькое. Гинтоки хмыкнул и почесал затылок. — Ну, понимаешь... это не как в доме. Там места хватает на всех: на маму, на братика, на всех, кого ты любишь. Даже на тех, кого ты ещё не встретила. Сердце — оно как... — он осёкся, подбирая слова, — как сундук, который может растягиваться. Чем больше в него кладёшь, тем больше он становится. А твоя мама занимает там самую большую и главную полку. Понимаешь? Кагура задумалась, глядя на свою грудь, точно пытаясь разглядеть внутри сундук с полками. — А если я вырасту, она всё ещё там будет? — спросила она, делая аккуратный шаг к нему. — Или выпадет? — Не выпадет, я обещаю. Даже когда ты вырастешь большой и сильной — такой сильной, что сможешь проломить стену голым кулаком, — она всё ещё будет с тобой. И тогда ты, возможно, поймёшь, что она никогда не исчезала. Просто научилась говорить с тобой по-другому. Кагура сделала ещё шаг, теперь уже ближе. Гинтоки видел, как она колеблется — пальцы теребили рукав куртки, губы были поджаты. — Дядя, — позвала она тихо. — А ты можешь ещё побыть со мной? С тобой не так страшно. Тут туман, и темно, и я... Она не договорила, просто протянула к нему руку. Маленькую, с пухлыми пальцами, уже успевшими замёрзнуть от сырости. Гинтоки почувствовал, как глаза предательски защипало, а в носу закололо. Он быстро смаргнул, надеясь, что она не заметит, и поднялся с корточек, чтобы взять её на руки. — Иди сюда, — сказал он, подхватывая и усаживая на сгиб локтя. Она оказалась почти невесомой — то ли потому, что была маленькой, то ли потому, что была всего лишь частью души. — Я, конечно, не мама, но в обиду тебя не дам. Даже если ты забудешь дорогу ко мне. Даже если вырастешь и прогонишь меня из-за всяких паршивых мальчиков — я всё равно буду с тобой, поняла? Она уткнулась лицом в его плечо. Маленькое тельце в его руках постепенно переставало дрожать и размякало, становясь всё легче. Он гладил её по голове, по рыжим пучкам волос, которые пушились под пальцами, и чувствовал, как она растворяется — медленно, невесомо. Он моргнул. Руки всё ещё держали форму маленького тела, но там, где только что была Кагура, теперь кружились белые лепестки. Они поднимались в воздух, гонимые невидимым ветром, и исчезали в тумане. Гинтоки стоял один посреди заброшенных построек, перед старой статуей Дзидзо, и смотрел, как последний лепесток, кружась, опускается на каменную ладонь божества. В носу всё ещё кололо. Он шмыгнул, вытер лицо рукавом и глухо пробормотал в серую пустоту: — Вот же ж засранка. Даже в детстве умела довести до слёз, — он помолчал и добавил тише, обращаясь уже не к туману, а к самому себе: — Я всегда буду с тобой. Ты главное — вернись.