Глава 26. На луне живёт кролик, который месит моти.

Гинтоки глубоко вдохнул. В голове гудел назойливый писк, а перед глазами всё витиевато шло пятнами. Он попытался сфокусироваться на ближайшем предмете — им оказалась кружка с чаем, стоявшая на столе в опасной близости от края, — и понял, что его мутит. — О! Ещё один очнулся! — задорно окрикнул Генгай сбоку. — Тама, проверь состояние этого пилота тоже. — Уже, — отозвалась Тама, и её пальцы мягко коснулись запястья Гинтоки. — Пульс в норме, давление повышено, но в пределах допустимого. Рекомендую воздержаться от резких движений в течение ближайших десяти минут и выпить воды. — Воды, — повторил Гинтоки и потёр лицо ладонями. — А чего не саке? — Саке после погружения противопоказано. — Вот поэтому я и не люблю науку, — пробормотал он. — Она всегда против саке. Шинпачи, сидевший на соседнем сидении, обхватил голову руками и издал протяжный, полный вселенской муки стон. Очки съехали на кончик носа, кимоно прилипло к спине, а лицо имело оттенок, близкий к болотному. — Почему, — простонал он, — почему меня опять мутило? Тама-сан говорила, что побочных эффектов не будет! — Я говорила, что серьёзных побочных эффектов не будет, — поправила Тама. — Лёгкая тошнота, головокружение и временная дезориентация в пространстве относятся к категории допустимых. Ваш вестибулярный аппарат, Шинпачи-сан, просто оказался менее устойчив к нагрузке. — Мой вестибулярный аппарат в порядке! — возмутился Шинпачи, поднимая голову. Гинтоки тем временем поднялся на ноги — слегка пошатываясь, но удерживая равновесие. Взгляд уперся в Сого. Поза, в которой он сидел, почти не изменилась с момента погружения: спина прямая, запястья на подлокотниках, провода от датчиков всё ещё тянулись к вискам. Издали он выглядел так, будто просто уснул, утомлённый долгим ожиданием. — А этот чего развалился? — Гинтоки кивнул в сторону Сого. — Он вообще ищет или просто дрыхнет? Если честно, я бы не удивился. «О, тут темно и тихо, дайте поспать, разбудите, когда всё закончится». И спит себе, пока мы там шарохались. Шинпачи оторвал руки от лица и тоже посмотрел на Сого. Потом перевёл взгляд на мониторы, где бежали строки данных, и нахмурился. — Генгай-сан, — позвал он, — а с Окитой-саном всё в порядке? Он действительно спит? Генгай оторвался от схем, поправил очки и подошёл к мониторам. Несколько секунд вглядывался в показатели, потом почесал затылок шилом. Тама бесшумно подошла к мониторам, считывая показатели быстрее, чем человеческий глаз успел бы моргнуть. — Жизненные показатели Окиты-сана находятся на нижней границе нормы, — произнесла она. — Частота сердечных сокращений — сорок два удара в минуту. Дыхание поверхностное, девять вдохов в минуту. Электрическая активность мозга снижена и соответствует состоянию, пограничному между глубоким сном и комой. Гинтоки обреченно выдохнул. Итог оставался ясным, как божий день: Кагура ещё не обратилась в человека. Рыжая тушка порядочно сопела, лежа в центре устройства с подсоединёнными к ней электродами. — Понятно, — он скрестил руки на груди. — У них очередная свиданка там наметилась. Пока мы бегали как ёжики в тумане, этот гадёныш, видимо, уговорил её посидеть где-нибудь в уютном местечке с видом на закат. — Вы говорите так, будто Окита-сан отправился на пикник, — заметил Шинпачи. — А он вообще-то в коме, Гин-сан. — Ну да, — Гинтоки пожал плечами. — А ты думал, у них будут нормальные свидания? «Дорогая, давай сходим в кино, потом поужинаем при свечах»? Нет, Шинпачи-кун. Это же Окита, у него всё через задницу. «Дорогая, давай я впаду в кому, а ты встретишь меня на границе между жизнью и смертью, и я подумаю там остаться с тобой». Вот это — их уровень. Шинпачи открыл рот, чтобы возразить, но осёкся. Крыть было нечем. — И давно он в этой своей... пограничной коме? — спросил Гинтоки, поворачиваясь к Таме. — С момента погружения, — ответила она. — В отличие от вас, Окита-сан не вернулся в фазу поверхностного сна. Его сознание осталось на том же уровне, куда его завело устройство. — То есть он там, внутри, — медленно проговорил Гинтоки. — Глубже, чем мы. — Вероятно, — кивнула Тама. — И, судя по показателям, его тело не планирует выходить из этого состояния самостоятельно в ближайшее время. Шинпачи вздохнул, поправил очки и снова посмотрел на Сого. Тот сидел всё так же неподвижно — только грудь едва заметно вздымалась в такт редкому дыханию. — Вы правда думаете, что у него получится? — спросил он тихо. Гинтоки буркнул, тря пальцами виски: — Если нет — я его сам добью. Так что у него нет выбора. --- Сого шёл по реке вброд неизвестно сколько времени. Ноги на каком-то тупом автомате переставлялись, таща его вперёд через воду, которой, кажется, не было ни конца ни края. Злая усмешка появилась на лице. Три переправы через Сандзу. Мост — для добрых. Глубокие воды с драконами — для злых. Брод — для обычных. Те, кто делал добро и зло вперемешку и не дотянул ни до рая, ни до ада, оставаясь где-то посередине. Вода едва доходила до колен — мелкая, спокойная, даже не холодная. Он был недоволен, он не хотел идти через этот жалкий ручей, где даже течение не сопротивляется. Какая-то милостыня божья выходит, не иначе. Неужели он следовал за ней на тот свет? Или при погружении сознание Кагуры в отместку убило его? Сого всегда заводила её бескомпромиссность, заставляющая всегда дать сдачи в ответ. Видимо, сейчас заключительный заплыв — последнее блуждание по её миру, в конце которого будет ожидать кусок асфальта, который он зажмёт зубами в ожидании удара по голове. Он даже почти хотел этого. Удар — это честно. Боль — это понятно. Заслужил — получи. Вся его жизнь строилась на простом принципе, и только с ней он дал сбой: заслужил одно, а получил другое. Заслужил ненависть — получил поцелуй в щёку. Заслужил одиночество — получил её, вгрызающуюся в губы. Заслужил смерть — а получил мелкую реку, туман, тишину. Издёвка. Всё это — одна сплошная издёвка. Вода дошла до колен, потом до бёдер, потом опала. Берег проступил из тумана внезапно — серый песок, чахлая трава. Сого ступил на землю и на мгновение замер, глядя на свои мокрые хакама, на босые ступни с налипшим песком. Переправа, за которую не пришлось бороться. Злость, скопившаяся в нём, требовала выхода — но бить было некого, кроме самого себя. Однако кулаком в собственную рожу многого не добьёшься. — И это всё? — спросил он у тишины. — Вся переправа? Тишина не ответила. Сого, нахмурившись, сплюнул в воду и пошёл дальше. Туман расступился, и перед ним открылась галерея — длинный китайский переход под крышей, уходящий в бесконечность. Красные лакированные колонны стояли ровными рядами, и на их поверхности играли блики — хотя солнца не было. С обеих сторон к галерее подступали деревья, стоявшие так близко, что ветви местами просовывались между балок, свешивались с крыши, задевали лицо. С балок свисали ткани. Длинные полосы полупрозрачного шёлка — алого, золотого, белого — колыхались на ветру, в их движении не было ритма. Они жили своей жизнью, подчиняясь потокам воздуха. Ветер задувал так сильно, что дышать приходилось через раз. Он налетал порывами — резкими, хлёсткими, — и каждый порыв заставлял ткани взмывать к потолку, обнажая проход, а затем снова опадать, закрывая обзор. Сого замер у входа. Мокрые штаны липли к ногам, песок хрустел на зубах. Он оглядел колонны, деревья, летящие ткани — и на лице снова проступила усмешка. — Серьёзно? — сказал он в пустоту. — Ткани, ветер, колонны? Он медленно пошёл вперёд, раздвигая плечом ближайшую полосу шёлка. Ткань скользнула по лицу, пахнула пылью и чем-то сладковатым. — К чему этот театр? — он процедил сквозь зубы. — Ты думаешь, я не понимаю? Это же не переправа и не испытание. Ты просто создаёшь видимость действия, чтобы занять меня чем угодно, лишь бы я не стоял на месте. Он отвёл очередную ткань — на этот раз алую, расшитую золотой нитью по краю. Ветер дёрнул её из рук, заставил взметнуться к потолку. — Зачем? — спросил он глухо. — Зачем тебе эта бутафория? Ты хочешь, чтобы я прошёл через все круги, доказал что-то, заслужил? Или ты просто тянешь время, потому что не знаешь, что со мной делать? Ветер продолжал трепать ткани. Сого шёл дальше, отшвыривая полосы шёлка одну за другой. Ткани путались под ногами, липли к мокрым штанам, и он пинал их, не глядя, продираясь сквозь бесконечную завесу. Каждый порыв ветра выбивал воздух из лёгких, заставляя грудную клетку сжиматься в спазме. Он не понимал, зачем всё это делает, почему не может просто остановиться и сесть на пол, скрестив ноги. Пусть ветер дует, пусть ткани летят — ему-то что? Очередная полоса шёлка взметнулась перед лицом. Сого отвёл её резким движением и вдруг замер. Чья-то голова стукнулась о его живот. Сого опустил взгляд. Перед ним стоял мальчишка. Русые волосы торчали в разные стороны, на щеке красовалась свежая царапина. В красных глазах плясали бесенята, и шкодная улыбка растягивала губы до ушей. — Смотри куда прёшь! — недовольно взбрыкнулся он. Не дожидаясь ответа, мальчишка в отместку наступил на ногу Сого — с оттяжкой, всем весом, какой только был у этого мелкого тела. Пятка впечаталась в босую ступню, и Сого дёрнулся от неожиданности. Наглый шалопай, которому хотелось надавать по ушам, пока не вырос и не начал доводить до белого каления всех вокруг. Тот стоял, уперев руки в бока, и смотрел снизу вверх с выражением абсолютной, непоколебимой уверенности в том, что это ему наступили на ногу, а не наоборот. Сого хорошо знал эту манеру — переворачивать любую ситуацию так, чтобы жертвой выглядел именно он. — И долго ты собираешься тут торчать? — мальчишка цыкнул. — Ткани пинаешь, ветер ругаешь. Сам-то чего пришёл? Помирать или мириться? Сого не успел ответить. Мальчишка уже требовательно потянул за рукав и потащил его за собой. — Ладно, пошли. Всё-таки старшая сестрёнка попросила проводить тебя, — нахальный голос был писклявым, как у девчонки. — Мицуба наконец позвала к себе? — хмыкнул Сого. Мальчишка замер на полушаге. Потом посмотрел на него с искренним разочарованием так, что взрослый Сого на мгновение ощутил себя нашкодившим псом, которого сейчас ткнут носом в лужу. — Ты совсем тупой? — спросил мальчишка ласково. — Вроде взрослый уже, а такой тугодум. Нет, я, конечно, знал, что ты не блещешь умом, но чтобы настолько... Маленькая ладонь скользнула вниз по рукаву и попыталась обхватить его руку. Пальцы были слишком короткими, чтобы сомкнуться вокруг запястья. Но он настырно вцепился в Сого с собственнической хваткой. — Лапа у тебя, конечно, здоровая, — пробормотал он, безуспешно пытаясь ухватить поудобнее. — И вообще ты каким-то угрюмым уродцем вырос. Я думал, буду высоким и красивым, а ты вон — с лица такой же, а смотришь так, будто тебе пару дней назад отрубили голову, да закопать забыли. Сого не выдержал. Ладонь сама собой взлетела и отвесила мальчишке увесистый подзатыльник. Звук получился звонким, почти музыкальным. — Ай! — мальчишка схватился за затылок и возмущённо уставился на Сого. — Ты чего?! — Заслужил, — коротко ответил Сого, и вдруг в груди шевельнулось что-то похожее на запоздалое понимание. Вот, значит, как оно работает. Вот почему Хиджиката в детстве отвешивал ему подзатыльники с завидной регулярностью. Вероятно, это был единственный доступный способ коммуникации с существом, которое не понимало слов. — Ладно, — буркнул мальчишка, потирая ушибленный затылок. — Заслужил так заслужил. Но ты всё равно дурак. Он снова вцепился в руку Сого и потащил дальше — сквозь летящие ткани, сквозь ветер, который продолжал задувать с прежней силой. Только теперь, когда они шли рядом, идти стало немного легче. Они прошли ещё немного, и ткани вокруг начали меняться. Полосы шёлка замирали на мгновение, и в их колыхании начали проступать образы. Первый возник справа — на золотом шёлке, расшитом алыми нитями. Подросток, четырнадцать лет, ещё угловатый и нескладный. Лицо — почти такое же, как у мальчишки, но острее, с первыми проблесками голода, который позже станет его визитной карточкой. Он стоял, сжимая катану, и смотрел на что-то у своих ног. Лицо перекошенно сияло. От уха до подбородка тянулась алая полоса, чужая кровь ещё не успела засохнуть. Но глаза горели незамутнённой эйфорией, почти религиозной. Так смотрит человек, который только что обнаружил в себе бога. Сого хорошо помнил тот день. Первая серьёзная вылазка Шинсенгуми, охрана сёгуна. Не тренировка с деревянными мечами, не отработка ударов на манекенах. Настоящий бой, где напротив живые люди с острыми клинками. Клинок вспорол чужое брюхо быстрее, чем он успел осознать: в его руках больше не боккэн, а напротив — не манекен. Кровь хлынула на руки, горячая, липкая, пахнущая железом. И в этот момент что-то внутри него встало на место. Словно все детали пазла, которые раньше болтались вразнобой, вдруг сложились в единую картину. Он понял, вот его предназначение. Не для рисовых полей, не для семьи, не для спокойной жизни. Для этого — для стали, рассекающей плоть, для хруста костей под лезвием, для света, гаснущего в чужих глазах. Хиджиката тогда знатно перепугался. Сого помнил его бледное лицо с расширенными зрачками и отвисшей челюстью. Замком смотрел на перекошенную от наслаждения кровавую рожу своего подопечного и, кажется, впервые в жизни не знал, что сказать. Мальчишка, всё ещё державший Сого за руку, остановился. — Страшный, — сказал он тихо. Мальчишка отпустил руку и сделал шаг назад, спрятавшись за его спиной. Пугливо выглянул из-за бедра. — Ты страшный, — повторил мальчишка глухо. Четырнадцатилетний стоял, а ветер трепал окровавленную форму. Ткань галереи скользила по его плечам, словно пыталась укрыть или утащить обратно в темноту. Сого опустил ладонь и коротко, почти грубо взъерошил мальчишке волосы. Тот дёрнулся, но не отстранился. — Пошли, — сказал Сого хрипло. — Ткани смотреть будешь или меня вести? Мальчишка дёрнулся вслед за Сого, боясь остаться наедине с новоиспечённым убийцей. Он снова вцепился в его руку — теперь уже без прежней наглости, а с какой-то отчаянной цепкостью. Очередная полоса шёлка — белая, почти прозрачная — взметнулась перед ними и замерла, натянутая ветром, как экран. Шестнадцатилетний Сого смотрел сквозь них. Фарфоровое лицо — гладкое, без единой трещины и единой лишней эмоции. Красные глаза, которые научились не гореть, а мерцать — ровно настолько, чтобы собеседник терялся в догадках: насмешка сейчас или угроза. Губы изогнуты в лёгкой полуулыбке, за которой можно спрятать что угодно — от скуки до обещания смерти. Тот стоял, прислонившись плечом к колонне с такой ленивой грацией, что казалось, будто он развалился на невидимом троне. Мальчишка, осмелевший после того, как предыдущий образ остался позади, высунулся из-за спины Сого и критически оглядел шестнадцатилетнего. — Ну, — сказал он с видом знатока, — тут уже видно прощелыгу. Кому угодно мозги запудрит и глазом не моргнёт. Сого скосил взгляд на мальчишку. — Ты сейчас про самого себя так лестно отзываешься, — заметил Сого. Мальчишка возмущённо вскинул голову. — Вообще-то сестрёнка говорит, что я предприимчивый! А не прощелыга. Это разные вещи! — Да-да, — Сого хмыкнул. — Предприимчивый — это когда ты находишь выход из дерьмовой ситуации. А прощелыга — это когда ты сам эту ситуацию и создал, чтобы было из чего выходить. Мальчишка насупился, переваривая формулировку. Маленькие брови сошлись к переносице. — Ерунда какая-то, зачем создавать самому себе проблемы. Мальчишка не понимал, зачем создавать себе проблемы. Шестнадцатилетний уже понял. Проблемы, которые ты создаёшь сам, — это единственные проблемы, которые ты можешь контролировать. Если хаос неизбежен, лучше быть его источником, чем жертвой. Если кто-то должен пострадать — лучше, чтобы это был не ты. Ветер дёрнул ткань, и образ шестнадцатилетнего исчез, уносясь куда-то в темноту под крышей. Они миновали ещё несколько тканей, но те оставались пустыми — просто шёлк, потревоженный ветром. Мальчишка шагал вперёд уверенно, и Сого ничего не оставалось, как идти следом. Очередной порыв ветра взметнул алую полосу перед самым лицом. Ткань развернулась в полный рост, и на ней проступил новый образ. Мальчишка испуганно замер. Маленькие пальцы, всё ещё цеплявшиеся за руку Сого, разжались. Он стоял, глядя на образ в ткани, и губы его дрожали. — Скажи, что это неправда, — пролепетал он. — Сестрёнка красивая и здорова. Сого молчал. Восемнадцатилетний на коленях, сжимающий ледяную руку. Тот день, когда больничный запах въелся в одежду так, что не выветрился даже после нескольких стирок. Тот день, когда он понял: тепло его ладоней недостаточно. Мицуба, иссохшая до прозрачности, с кожей цвета старой бумаги, уходила тихо. Она не кричала, не проклинала, не требовала. Она улыбалась ему, который приехал слишком поздно, — и гладила по голове, как в детстве. Её пальцы были холодными. Сого помнил: этот холод впитался в кожу щеки и остался там навсегда. Деревня убила её. Медленная, спокойная, с чистым воздухом и рисовыми полями — она убила её вернее, чем любой меч. Они сами оторвали ей крылья и заперли под стеклянным колпаком с самыми благими намерениями. «В Эдо опасно», «в Эдо шумно», «в Эдо её слабое здоровье не выдержит». А она не выдержала в деревне — без дела, без цели, без людей, которых любила. С тихой тоской, которую не лечат травяные отвары. Сколько бы писем он ни отправлял и денег ни вкладывал в конверты — этого всегда было недостаточно. Письма не заменяют присутствия. Деньги не заменяют жизни. Он мог бы забрать её в Эдо. Мог бы настоять. Но не стал — послушал старших, поверил в «так будет лучше». И она истлела, как свеча под стеклом, которой не хватает воздуха. Сого горько усмехнулся. Наверное, у них было семейным — доводить себя до гибели разными маршрутами. Мицуба — через тоску. Он сам — через вину. — Это неправда, — прошептал он снова. Мальчишка вскинул голову. Красные глаза смотрели с отчаянной надеждой. — Нет, сестрёнка умерла. Я не уберёг и ничего не смог сделать. Смотрел со стороны, как она тлеет. Мальчишка отшатнулся и отступил. В его глазах стояли непролитые слёзы. — Ты... — голос сорвался. — Ты обещал! Ты говорил, что всегда будешь рядом с ней! Что она никуда не денется! Сого дёрнулся, как от пощёчины. Ещё до Шинсенгуми, до первой крови на руках. Они сидели на веранде, и Мицуба гладила ему голову, а он болтал ногами и клялся, что всегда-всегда будет её защищать. Обещал и не смог. — Я соврал, — тихо ответил Сого. — Я много чего наговорил тогда. — Ты... — начал он и осёкся, губы задрожали сильнее. — Ты вообще можешь хоть кого-то уберечь? Ветер трепал ткань с образом Мицубы, и её лицо — спокойное, умиротворённое, каким оно было в последние минуты, — то появлялось, то исчезало в складках. Сого протянул руку и, не глядя, схватил мальчишку за плечо. Тот дёрнулся, но Сого прижал голову к бедру и накрыл ладонью. Ткань с образом Мицубы мягко колыхнулась и опала, превратившись в обычный шёлк. Мальчишка всхлипнул. Ткань хакама намокала от соплей и слез.  — Сестрёнка говорила... — голос был глухим, прерывистым, и слова выходили смазанными, — ...говорила про кролика. Сого нахмурился. — Какого кролика? — Который на луне живёт, — мальчишка шмыгнул носом, не поднимая головы. — Он месит моти днем и ночью, без остановки. Сестрёнка говорила, что он очень-очень устаёт, но всё равно работает, потому что моти — это... это... — он запнулся, подбирая слова, — это лекарство. И если кто-то болеет, нужно попросить кролика, и он даст моти, и тогда человек выздоровеет. Сого молчал. Мальчишка вцепился ладонями в его ногу и вытерся мокрым носом, оставляя влажные разводы на ткани. — Но тот кролик, кажется, съел все моти и уснул. Он устал, наверное. Месил-месил, а потом взял и уснул прямо в ступе. Но если его попросить… — мальчишка судорожно вздохнул, — если хорошо попросить, он, может, проснётся. Сделает ещё чуть-чуть и даст сестрёнке, чтобы она выздоровела. Сого устало выдохнул. Ладонь, лежавшая на голове мальчишки, потрепала русые волосы и опустилась. — Нет такого кролика, — сказал он ровно. Мальчишка вскинул заплаканное лицо. Красные глаза, точно такие же, как у Сого, смотрели с непониманием. — Но сестрёнка говорила… — Она много чего говорила. Она вообще любила сказки. — Сого потёр переносицу. — Кролика на луне не существует, и никто не месит моти. Он обвёл взглядом галерею — колонны, уходящие в бесконечность, шёлк, колышущийся на ветру. — И вообще, — он перевёл взгляд на мальчишку, — куда ты меня ведёшь? Я уже ничего не понимаю в этом музее памяти. Сначала река, теперь ткани с моими собственными трупами, а впереди, кажется, то, о чём ты забыл упомянуть. Мальчишка недовольно стукнул его по ноге — маленький кулак впечатался в бедро с силой, совершенно не пропорциональной размеру. — К кролику и веду! — выкрикнул он. — Потому что сестрёнка попросила дорогу показать! Она сказала: «Проводи его, пожалуйста». Он злобно размазал сопли рукавом и снова вцепился в руку Сого. Мальчишка потянул его вперёд, сквозь утихшие ткани. Полосы шёлка не метались, а плавно колыхались, задевая лицо мягкими касаниями. Они больше не показывали образов — просто висели, как бесконечные занавески, и Сого рассекал их одну за другой, уже не глядя. — Безнадёжно, — пробормотал он себе под нос. — Ты ведёшь меня к кролику, которого не существует, по просьбе сестры, которой тоже нет. — Вот именно! — подтвердил мальчишка, не оборачиваясь. — Ты даже в кролика не веришь. Как с тобой вообще можно иметь дело? Сестрёнка сказала: «Он хороший, просто заблудился». А ты не заблудился, ты просто вредный. Сого обречённо закатил глаза. Ткани всё плыли и плыли — одна за другой, без конца. Мальчишка упрямо тащил его вперёд. — Я уже устал, — сообщил Сого. — Я тоже устал! — огрызнулся мальчишка. — Думаешь, легко тебя тащить? Ты тяжёлый и всё время ноешь. Ткань расступилась, и впереди, в обрамлении листвы и алого шёлка, показалась массивная дверь. Сого вперился в неё. Дерево было старым, потемневшим от времени, с металлическими петлями, уходившими в каменную кладку. Ни таблички, ни знака, ни намёка на то, что ждёт с другой стороны. Только глухая стена дерева и тишина. — Ну? — Сого скрестил руки на груди. — Что теперь? Сейчас начнутся квизы? Суд с вопросами? «Окита Сого, перечисли свои грехи в алфавитном порядке»? Мальчишка пнул его по ноге с той же непропорциональной силой. Сого дёрнулся и посмотрел вниз. — Для такого олуха, как ты, всё уже открыто, — сказал мальчишка, уперев руки в бока. — Достаточно просто поверить и войти. — Поверить? — Сого скривился. — Во что? В кролика? В то, что меня там не прикончат? Мальчишка покачал головой. — Вот поэтому сестрёнка и сказала, что ты заблудился. Мальчишка отступил на шаг, и его лицо — заплаканное, с размазанными по щекам соплями — вдруг озарила та самая шкодная улыбка. — Дальше сам, — сказал он. — Ещё сестрёнка просила передать: не обижай близких. Он толкнул Сого в спину. Сого качнулся вперёд, выставил руку, и ладонь сама собой коснулась дерева. Дверь отворилась без скрипа и без усилия. Подул ветер. Густой, тёплый, он пахнул цветами. Запах сухих лепестков в деревянной шкатулке, запах её волос, когда она сидела у костра и пламя отражалось в синих глазах. Он ударил в лицо, заполнил лёгкие, вытеснил из них затхлый воздух галереи. Дверь за спиной захлопнулась. Сого похлопал глазами. Перед ним раскинулось цветочное поле. Белые цветы колыхались под ветром, как волны на море. Они уходили к самому горизонту, где небо сливалось с землёй в дрожащей дымке. Небо было чистым, промытым, почти прозрачным. Босые ступни уколола мокрая трава. Земля под цветами была влажной, и холодок пополз от пяток к щиколоткам. Он стоял босиком посреди поля, в мокрых хакама, с песком на зубах, и не мог заставить себя сделать ни шагу. Цветы пахли ей. Сого сделал шаг, другой, и белые лепестки зашуршали под ногами. Сого стоял, глядя на бесконечное поле. Сзади больше не было двери. Только цветы до горизонта и ветер. Вдох - цветочный запах. Выдох - тишина.  Вдалеке мелькнул рыжий отблеск. Сого рванул с места, как ошпаренный. Ноги сами понесли его через поле, сминая цветы, разбрасывая лепестки. Ветер бил в лицо, но он не замечал. Грудь сжимало. Она лежала под пологом из цветов. Белые бутоны обвивали её плечи, оплетали бёдра, тянулись по рукам. Стебли сплелись вокруг лодыжек и запястий, прижимая к земле. Только копна рыжих волос выбивалась из белесой дымки — яркое пятно, заметное издалека. Остальное — молочная кожа, просвечивающая сквозь лепестки, и лицо, спокойное, как у спящей. Сого упал на колени. Он вцепился в ближайший стебель и рванул. Корни вышли из земли с влажным хрустом, за ними потянулись новые, переплетённые между собой. Он хватал их голыми руками, выдирал, разрывал, отбрасывал в стороны. Земля набивалась под ногти, смешиваясь с лепестками. Лепестки разлетались в стороны, кружились в воздухе и оседали на волосах. Он рвал цветок за цветком, стебель за стеблем, продвигаясь вверх по её телу. Дыхание спирало. Сердце билось оглушительно в горле. — Давай, — прохрипел он. — Давай же. Ресницы не дрожали. Но он увидел: грудь мерно поднимается и опускается. Она дышала. Сого замер с очередным стеблем в руке. Пальцы разжались, и цветок упал на землю. Он опустил голову, упёрся лбом в её плечо, освобождённое от цветов, — и застыл. Плечи его дрожали. Ветер трепал рыжие волосы, бросал пряди на его лицо, смешивая с собственными — мокрыми от пота, слипшимися. Он не двигался. Просто стоял на коленях, уткнувшись лбом в её плечо, и слушал, как она дышит. Сого закрыл глаза и выдохнул вместе с ней.