Глава 27. На прощание принято врать, что всё будет хорошо.

Пальцы утонули в рыжих прядях. Он не спеша гладил её волосы, перебирая пряди одну за другой. Цветы вокруг колыхались от ветра, нарушая тишину, въевшуюся в кости. Кагура лежала, обвитая стеблями по щиколоткам и запястьям. Белые бутоны вплелись в рыжие волосы, и он вытаскивал их — осторожно, по одному, разминая пальцами влажные лепестки. Грудь её мерно вздымалась и опускалась. Ресницы не дрожали. Сого принимал это с ясностью, граничащей с эйфорией. Даже если это сон — он останется здесь. Вгрызётся зубами в землю, врастёт в неё корнями, и пусть реальность катится к чёрту. Надежда на лучшие переплетения судьбы израсходовала все возможные лимиты ещё в том прокуренном архиве, когда он чуть не перерезал глотку Минато. Если происходящее — очередная подначка перед последующим пинком, если Боги просто развлекаются, глядя, как он корчится, тогда он сбежит с игрового поля. Просто встанет и выйдет за периметр. Значимость существования казалась теперь недоразумением — чем-то, о чём спорят потерянные души в очереди к Эмме, и тем, что его больше не волновало. Всё его никудышное существование схлопнулось на одном элементарном ощущении пальцев в волосах и тихом мерном дыхании. Наверное, так ощущается рай: полное отрицание всего, что было до. Растворение в тишине, от которой глохнешь и перестаёшь желать. Погружение в тёплую воду — сначала щиколотки, потом колени, потом грудь, и вода застилает всё, пропитывая тело. А там уже без разницы, когда тебя выбросит на берег вздутым трупом. Праздное забвение лучше унылой реальности, куда они, возможно, уже не смогут вернуться. Мысли вытекали одна за другой. Сого не заметил, когда её ресницы дрогнули. Пальцы застыли в прядях у виска. Она с трудом разлепляла веки, закрывая и открывая их, пытаясь сфокусироваться. Синие мутные глаза упёрлись в него. Зрачки дрогнули, сузились, узнали. Кагура устало выдохнула и отвернулась, спрятав лицо в цветы. Нос уткнулся в белые лепестки, и они зашуршали, принимая её. — Опять ты, — тихо прошептала она. — Снова пришёл. Сого прыснул от смеха. — Так ты от меня спряталась? — он склонил голову к плечу, пальцы двинулись по волосам, наматывая рыжую прядь на указательный. Кагура говорила в лепестки, не поднимая головы. — Я думала, что уже растворилась. Было тихо и темно, там ничего не беспокоило и не хотелось. Но ты опять разбудил. Она тяжело приподнялась на локтях. Стебли натянулись и лопнули с тихим треском, осыпая землю обрывками зелени. Цветы соскальзывали с кожи, открывая её полностью. Кагура замерла, ощутив кожей ветер. По телу прошла короткая дрожь. — Отвернись, — прошипела она, прикрываясь рукой. Его пальцы по-прежнему перебирали пряди, в красных глазах не было ни смущения, ни стыда — только цепкое внимание. — Хочешь, напомню, как ты с себя остервенело ципао в прошлый раз сдирала? — он приподнял бровь. — А я, между прочим, сопротивлялся. Кагура выдохнула сквозь зубы, румянец залил щёки. Она прижала колени к груди, обхватив их руками. Ветер бросал пряди на лицо, и она зло откидывала их за спину. — Я думала, что это поможет ощутить себя живой… — Кагура тихо прошептала. — Но это ничего не изменило. Сого нахмурился. — Мне очень приятно понимать, что секс со мной доводит до метафизического растворения — Может, тогда я всё-таки твой бесстыдный сон или выдумка? Иначе почему я просыпаюсь только с тобой? — Ты не выдумка, — буркнул он. Кагура фыркнула. — Доказательства у тебя, конечно, железные. «Не выдумка», — она передразнила, но вышло жалко. — Ты хоть сам в это веришь? В то, что я настоящая в подобном месте? Пальцы замерли в её волосах. Внутри Сого поднималась глухая, собственническая злоба. Не на неё. На саму возможность того, что она сейчас скажет то, чего он не хотел слышать. — Мне плевать, — произнёс он раздельно. — Настоящая, ненастоящая — какая разница? Ты здесь, со мной, и этого достаточно. — Достаточно для чего? — она вскинула голову, синие глаза полыхнули знакомым бешенством. — Лежать тут, в проклятой траве, и ждать, пока цветы прорастут сквозь нас обоих? Это, по-твоему, существование? Сого рывком притянул её ближе, сжав прядь у самого затылка. — Тебя там нет, — перебил он резко, не давая отстраниться. — Ты исчезаешь в теле мелкого кролика уже неделю, и никто не знает, проснёшься ли ты. А если проснёшься — неизвестно, будешь ли ты собой. Генгай даёт семьдесят процентов, Чайна. А остальные тридцать — любой предмет или вообще ничто. Ты этого хочешь? Кагура замерла. Ветер трепал выбившиеся пряди, бросал их на лицо. — Ты всё знал, — прошипела она. Сого отпрянул. Пальцы разжались, выпуская прядь. — Я… — Ты! — она толкнула его в грудь обеими ладонями. — Ты всё это время знал! Ты приходил сюда, таскал меня по своим снам, целовал — и молчал! — Я не хотел… — А сейчас ты пришёл и решил за меня! — она снова толкнула его. — Потому что ты — эгоистичная сволочь, которая думает, что весь мир вертится вокруг твоих желаний! Сого не успел ответить. Кагура резко рванулась вперёд, опрокидывая его на спину. Цветы захрустели под весом, стебли впились в лопатки. Колени вдавились в его бёдра, пальцы сомкнулись на запястьях, фиксируя над головой. Он попытался высвободиться, но она сжала крепче, вдавливая в землю. — А мне не страшно?! Мне не страшно здесь?! Мне не страшно забывать, кто я такая, день за днём, пока ты решаешь, что для меня лучше?! — Я о тебе и переживаю! — он стиснул зубы, голос сел до хрипа. — Я готов остаться с тобой… — Я не готова! — она тряхнула его руками. — Я не хочу здесь оставаться! Я хочу проснуться и быть собой, а не чьей-то фантазией, запертой в цветочном поле! Ты мне никто, чтобы решать за меня! Её пальцы дрожали от напряжения, но хватка не слабела. Сого лежал, ощущая, как затылок холодит земля. Внутри него неотвратимо начинало нарывать. Она не понимала. Кагура смотрела на него сверху вниз, сжимая запястья, и он видел не разделённое чувство, а только гнев. Она боролась с ним. Она хотела обратно — к Гинтоки, к Шинпачи, к собаке, ко всем, — и он был лишь препятствием на пути. Никому он не нужен. Осознание накатило душной волной — тошнотворное, выжигающее всё, что он только что чувствовал. Он лежал под ней, раздавленный её коленями и правотой. Продрогшая псина, жадно пожелавшая внимания. Сого перестал сопротивляться. Мышцы обмякли, перестав давить на её хватку. На лице проступала кривая, больная усмешка. — Ладно, — произнёс почти беззвучно. — Иди. Кагура замерла. Пальцы дрогнули, но не разжались. — Что? — Иди, говорю, — повторил он хрипло. — Возвращайся, я не буду держать. — Он закрыл глаза и добавил шёпотом: — Я устал. Гнев, только что полыхавший в синих глазах, потух — осталась только растерянность. — Что? — повторила она тише. — Ты… ты правда меня отпускаешь? — Отпускаю, — сказал он ровно. — Я больше не буду тебя держать. Ни здесь, нигде. Пальцы медленно разжались, и Кагура отстранилась. Села рядом, подтянув колени к груди. — Ты говоришь так, будто делаешь мне одолжение, — произнесла она глухо. — Будто ты — герой, который жертвует собой ради моего спасения. Но это не так, Сого. Он открыл глаза. Небо над ними было белым, бесцветным, и цветы на его фоне казались нарисованными мелом. — Ты не спасаешь меня, — продолжала она. — Ты просто опять сбегаешь, когда становится по-настоящему страшно. Только теперь обставил так, будто я тебя бросаю. Сого молчал. — Ты правда думаешь, что я осталась бы здесь ради тебя? — она горько усмехнулась. Сого приподнялся на локтях. В его лице проступило привычное, выжженное принятие. — Я знаю другое, — сказал он. Кагура застыла. — Ты вцепилась бы в любого, — он сипло выдохнул. — Я всегда это знал, но я — эгоцентрик, Чайна, и взял то, что мне не принадлежало. Твои поцелуи, твою злость, твои слёзы. Я знал, что ты не меня выбирала, а просто хваталась за единственного, кто был рядом. Но я всё равно брал, потому что мне было нужно. — Он криво улыбнулся. — Тупой пёс, который поверил, что его гладят, а его просто не прогоняли. Кагура открыла рот, чтобы что-то сказать, но Сого её опередил. — Лучшее, что я к тебе испытывал, — произнёс он, глядя в белое небо, — это взаимная неприязнь. А потом ты полезла целоваться, и всё пошло к чёрту. Она всхлипнула и злобно мазнула рукой по глазам. Губы были сжаты, но нижняя всё равно дрожала. — Я не это хотела услышать, болван, — Кагура не смотрела на него. — Но ты, как всегда, всё испортил. Ветер стих. Лепестки, кружившие в воздухе, замерли и начали медленно опадать. — Я не знаю, есть ли у тебя ко мне чувства, — сказал Сого тихо. — Я даже не знаю, были ли они когда-нибудь или ты просто хваталась за воздух. Но я знаю одно: ты правильно поступаешь. Возвращайся к данне, к Шинпачи, к своей тупой собаке. Они тебя любят. А я… Он осёкся. Кагура ждала, затаив дыхание. — А я попал в этот мир по нелепой случайности. Кончики его пальцев начали незаметно светиться, как гнилушки в тёмном лесу. Он посмотрел на свою руку и усмехнулся. — Вот и всё, — сказал он. — Кажется, нас выдворяют. Ветер усилился. Цветы вокруг заходили ходуном, лепестки взметнулись в воздух, закружились белой метелью. Поле теряло очертания — горизонт дрожал, растворяясь в молочной дымке. Почва уходила из-под ног. Мир сна рвался по краям. Кагура посмотрела на свои ладони — они тоже мерцали, истончаясь, становясь прозрачными. Она перевела взгляд на Сого, и в её лице отразился страх. А может быть, ему снова показалось. — Сого, — позвала она. Он не ответил. Цветы вокруг исчезали, небо бледнело. Но её голос ещё звучал в ушах — отголоском, который скоро тоже стихнет. *** Гинтоки смутно представлял, как именно произойдёт долгожданное возвращение.  В его воображении писк монитора давил на нервы, заставляя выступивший пот стекать за воротник, а Шинпачи в миллионный раз предлагал всем чай и выливал кипяток на собственную ногу. Потом вопил, спотыкался, ронял какую-то металлическую приблуду на пол, и закономерно получал тумак от Генгая за крушение чужого имущества. Хиджиката, зашедший в мастерскую в третий раз, сообщил бы, что близится полночь, и если Окита не проснётся — его кинут в палату реанимации к Минато. — Пусть тогда хоть вместе бредят, чёрт бы их побрал, — цедил он, пытаясь прикурить от давно погасшей зажигалки. — У меня уже патрульные по графику не сходятся, а я тут сижу над этим придурком, как над больным ребёнком. Дальше Гинтоки представлял, как по совпадению, когда все начнут ругаться, на полу вдруг окажется спящая рыжая дура. Раскроет глаза, сонно протрёт их и заворчит на весь белый свет, как делала по утрам. А там следом подтянется её неугомонный преданный садист, и они обменяются предварительными словесными ласками в духе «Чайна, ты ещё жива, какая досада» и «Заткнись, садист, пока я тебе не вмазала».  Либо — Гинтоки допускал и такой вариант — Сого аки принц на платформе вокзала кинется в горячие объятия и выпалит пару-тройку смущающих признаний, заставив бедного Шинпачи издать предсмертный вздох и закапать очки слезами умиления и зависти. — Гин-сан, вы уже битый час сидите с таким лицом, будто придумываете сценарий для дорамы, — заметил Шинпачи, косясь на него поверх очков. — Вам не кажется, что реальность может слегка отличаться от ваших ожиданий? — Пацуан, — Гинтоки даже не обернулся, — я реалист. Я учитываю все варианты. Кагура проснётся, увидит нас, обрадуется. Или проснётся, увидит этого садиста и сразу даст ему в морду. Или проснётся, увидит и того, и другого, и расплачется. Всё схвачено. — Вы учитываете только те варианты, где Кагура-чан смотрит на кого-то, — вздохнул Шинпачи. — А есть ещё вариант, где она вообще ни на кого не хочет смотреть. — Это уже твоя специальность, очкастый пессимист. Шинпачи хотел возразить, но Тама вдруг объявила, что показатели стабилизировались, и весь оставшийся спор вылетел у них из головы. Реальность вышла несколько иной. В какой момент Тама резко развернулась и рванула к устройству — никто не заметил. Только когда кролик проступил светящимися очертаниями, размывающими воздух вокруг себя, она быстро накинула на него засаленное кимоно Генгая, пахнущее машинным маслом и канифолью.  — По моим аналитическим данным я советую всем отвернуться, — произнесла Тама, не повышая голоса. — Чего?! — взревел Генгай. Свечение усилилось, контуры поплыли — и под тканью проступила взлохмаченная рыжая макушка, и торчащие голени. Они кинулись к ней. Шинпачи, споткнувшись о тот самый злополучный калибратор, растянулся на полу, но тут же вскочил, даже не заметив ссадины на локте. Тама, не теряя ни секунды, опустилась рядом и помогла Кагуре сесть. Та двигалась медленно, неуверенно. Пальцы, которыми она попыталась опереться о пол, дрожали и подгибались — мышцы не слушались, отвыкли держать вес. Шинпачи подхватил её под вторую руку. — Осторожно, Кагура-чан, осторожно, — забормотал он. — Ты как? Тебе больно? Пить хочешь? Я сейчас чайник поставлю, тут рядом, только добегу до... Гинтоки опустился на корточки напротив и выдохнул, увидев целое лицо без лишних ушей и глаз.  — Шинпачи, дай ей хотя бы вдох сделать, прежде чем утопишь в чае. Он не торопился, не лез с вопросами — просто смотрел, как она моргает, привыкая к свету, как пальцы наконец перестают дрожать, вцепившись в край кимоно. Тама поправила ткань на спине, натянула потуже, чтобы не сползала. Кагура растерянно посмотрела на склонившиеся над ней лица, и ее губы наконец дрогнули в бледной, почти прозрачной улыбке. Гинтоки уже приготовился к тому, что сейчас она выдаст что-то вроде «Гин-тян, я хочу есть» или «дайте поспать, придурки», и мир наконец вернётся на круги своя. Но вместо долгожданных слёз радости в синих глазах, покрытых поволокой, он увидел нечто иное. Застывший, неподвижный взгляд, идущий ровно за их спины. Гинтоки, ещё надеясь на лучшее, обернулся. На другом конце комнаты, в кресле, которое ещё минуту назад было ложем коматозного капитана, сидел Сого. Провода свисали с подлокотников, с висков, один болтался, выдернутый из разъёма. Он смотрел прямо на Кагуру — без улыбки, с лицом, на котором застыло ничего не выражающее спокойствие.  Наверное, Гинтоки мог бы спихнуть всё на усталость. На отсутствие понимания, где она находится. В конце концов, на контузию — они оба только что вынырнули из искусственной комы, какие уж тут нежности.  Шинпачи, смущённо лепетавший что-то про одежду, которую сейчас принесёт, поспешил за вещами. Тама помогала Кагуре аккуратно сесть, натягивая потуже ткань, чтобы не сползала с плеч.  А Генгай довольно хохотал, причитая, какой он гений, и требовал немедленно записать результаты эксперимента. — Работает! — гремел он, хлопая себя по ляжкам. — Стабильное превращение, обратимое, без единого побочного эффекта! Я гений, и прошу это зафиксировать письменно! — Потом, — отрезал Гинтоки, не оборачиваясь. Он устало выдохнул. Нет. Никакая это не усталость и не контузия. Оба безотрывно смотрели друг на друга, как две выползшие гадюки, случайно встретившиеся на одной кочке и не знающие, что делать с такой встречей. Сразиться, уйти или поделить добычу. В синих глазах не было радости — только застывший стеклянный блеск. В красных — пустота, прикрытая вековой привычкой держать лицо. Хиджиката, стоявший у двери, подошёл к Сого и скрестил руки на груди. — Окита, сегодняшний день будет считаться за выходной, — произнёс он, стараясь звучать как обычно. — Но завтра ты у меня попляшешь. Патрули, отчёты, проверка новобранцев. Месяц без поблажек. Пальцы сомкнулись на рукаве Хиджикаты с неожиданной цепкостью, и Сого, вставая на трясущиеся ноги, тихо произнёс: — Любая работа — только после полноценного сна, Хиджиката-сан. А пока мне нужна помощь с транспортировкой. Хиджиката придержал его за локоть и, кажется, впервые в жизни не нашёлся с язвительным ответом. Просто взял и повёл к выходу, придерживая за покачивающееся плечо. Первым взгляд отвёл Сого. Он отвернулся к двери и шагнул в коридор, опираясь на Хиджикату. Гинтоки видел, как Кагура поджимает губы, как раздуваются её ноздри, как пальцы, сжимавшие край кимоно, побелели от напряжения. Заплачет, как пить дать.  Он потёр переносицу. На его белоснежную голову, видимо, не предвиделось отпуска или выходных с тупой молодёжью. Гинтоки положил ладонь на рыжую макушку, которой не касался, кажется, целую вечность. Его девочка вернулась. Простое, ничем не заменимое знание дарило долгожданное облегчение, вымывающее разом всю голову и сознание. — Ну, — сказал Гинтоки негромко, — и кто из вас собирается плакать первым? Потому что я — третий в очереди.