Глава 28. Истинная седина не в волосах.

Отчасти Минато прекрасно осознавал, что больница — это не курорт. Но то, что палата интенсивной терапии окажется филиалом самых глубоких слоёв маргинального мира, он не подозревал. Возможно, он даже пожалел, что показал чудеса живучести, пережив в короткие сроки побег с искусственной вентиляции лёгких на кварцованный воздух. Поэтому его мигом отправили на переселение из палаты реанимации проводить время с более сознательными пациентами. Сознательными — в самом широком смысле этого слова, как выяснилось почти сразу. — Я по твоим зенкам вижу: шмаль-то у тебя за базар отвечает. Где брал? Скрипучий голос насильно выволок его из полудрёмы. С соседней койки на него хитро смотрел высохший, покрытый татуировками мужчина. Вроде он был после перенесённого инсульта, отчего разговаривал невпопад со скосившимся лицом. Один глаз у него был прищурен, второй смотрел куда-то в район потолочной лампы, и было совершенно невозможно понять, какой из них обращён к Минато. Минато закрыл обратно глаза, притворившись, что уснул. Зонд, который ему для питания учтиво затолкали через нос в желудок, не очень вдохновлял на светские беседы. Каждый неаккуратный глубокий вдох по саднящей гортани отдавался кульбитом тошноты. Он ненароком причмокнул языком, и слюна напомнила, какой вкус поселился во рту в последние пару суток. Нечто похожее на дешёвую китайскую сладость, которую запихнули в выпотрошенную рыбу. Мерзость, одним словом. Знал бы, что над ним будут так измываться, остался бы валяться дальше в своей коме. Там, по крайней мере, было тихо, холодно и никто не спрашивал про шмаль. Сосед, не смутившись его молчанием, продолжил: — У меня в прошлой палате сосед был — тот вообще молчал целыми днями. Ноль реакции, а потом оказалось — овощ. Но ты же не овощ, да? Минато не ответил. Хотя слушать противный голос старика было не так и досадно. Лучше, чем вспоминать вгрызающиеся зубы в собственную плоть и ощущение кишок, ползущих за тобой по снегу. Минато от одного воспоминания тряхнуло — мелкой, непроизвольной дрожью, которую он не успел подавить. Нет, пожалуй, трубки, торчащие почти из всех отверстий, и то, что за взрослым мужчиной ухаживают смущающиеся медсестрички, — не так и страшно унизительно. По крайней мере, здесь никто не вырывает куски из живота. Здесь только капает физраствор, пикает монитор и бубнит обкуренный старик с перекошенным лицом. Определённо странная выходит жизнь. Смерть вот раньше никогда не казалась пугающим событием. Закономерный случай в жизни каждого существа, с отличием только в том, как именно произойдёт. Минато интуитивно считал, что помрёт молодым — может, от рака, это было бы поэтично, медленно угаснуть. А может, от неудачно попавшей в него машины — глупо, но случается. Главное, что осознание смертности в нём присутствовало, и мрак неизвестности не сильно пугал. Но он и представить не мог, насколько изощрённым окажется бред после сотрясения. По спине снова пробежал склизкий холод, хотя он лежал, укутанный в кокон одеяла. Оказалось, что смерть — действительно не нечто пугающее. В отличие от замкнутого цикла умерщвления и страха. Принятия страдания без возможности вырваться из этого цикла. Минато сглотнул. Зонд в гортани напомнил о себе тупой болью. — Не овощ, — подал он голос наконец. Вышло сипло — связки ещё помнили трубку ИВЛ и отвыкли работать. — Но и не садовод, так что со шмалью мимо. Старик хрипло, с присвистом рассмеялся. Смех перешёл в кашель, кашель — в довольное кряхтение. — А шутишь! Уже неплохо. У меня тут до тебя парень лежал — двадцать три года, а мозгов меньше, чем у моей бывшей тёщи. Я ему говорю: «Парниш, как зовут». А он смотрит на меня и моргает. Минуту моргает, вторую. А потом говорит: «Дед, ты о ком?» А ты — нормальный. Минато приоткрыл один глаз. Старик сидел на койке, поджав под себя здоровую ногу, — вторая, видимо, слушалась плохо и лежала вытянутой. Татуировки на предплечьях выцвели до синевы, но рисунок ещё читался: дракон на одной руке, карпы на другой. Старая школа. Такие набивали в портовых кварталах, пока их не смели модные салоны с лазером и стерильными иглами. — Вы того парня своими разговорами о шмали напугали, — предположил Минато. — Он, может, никогда не курил, а тут вы с допросом. — Все курили, — отрезал старик убеждённо. — Просто одни курили траву, а другие — бамбук. Но курили все! Сейчас молодёжь пошла правильная, не курят, не пьют, только йогурты свои сосут, а потом помирают от инсульта в пятьдесят. Я в пятьдесят уже три раза подыхал и два раза воскресал. Рекорд поставил, меня даже врачи бояться перестали — говорят: «Ты, Накамура-сан, бессмертный, иди уже домой, не занимай койку». — Накамура, — повторил Минато. — Приятно познакомиться. — А мне — нет, потому что ты мне не представился, а я старый и больной, меня расстраивать нельзя. У меня от расстройства сразу давление скачет, а от давления — инсульт новый. Ты хочешь, чтобы меня опять перекосило? Минато задумался — ровно на секунду. — Нагаи, — сказал он. — Нагаи Минато. Только если вы опять спросите про запрещённые вещества, я пожалуюсь врачу. — А ты хитрый, — одобрительно кивнул старик. — Мне такой подход нравится. Я сам когда-то так делал в семьдесят третьем, когда меня повязали за драку и хотели шить хулиганку. Я им говорю: «Ребята, вы чего, я жертва, меня вообще изнасиловать пытались». Они на меня посмотрели — а я тогда здоровый был, под сотню кило живого веса, — и говорит старший: «Изнасиловать тебя, дуру, только танком можно». Отпустили. Правда, потом всё равно догнали и навешали, но это уже другая история. Минато закашлялся. Затем скривился, прижимая ладонь к груди, и сквозь боль подумал, что этот старик — определённо не самое плохое соседство. По крайней мере, Минато мог просто лежать, слушать и время от времени подавать признаки жизни. — Ты лежи-лежи, не напрягайся, — старик замахал на него рукой. — А то ещё помрёшь, а мне потом с твоим трупом ночевать — я этого не люблю. У меня в позапрошлом году сосед по палате помер — ночью, тихо, как мышь. Я утром просыпаюсь, а он лежит и не дышит. Я ему говорю: «Эй, ты чего?» А он мне не отвечает. Ну, думаю, невежливый какой. А он мёртвый, оказывается. Так что ты это... живи давай. Мне тут одному скучно. Минато осторожно, всё ещё придерживая рёбра, откинулся на подушку. — Накамура-сан, — позвал он, не открывая глаз. — А? — старик встрепенулся, явно обрадованный, что диалог продолжается. — Чего тебе? — А вы когда-нибудь боялись умереть? Молчание длилось дольше, чем Минато ожидал, и он уже решил, что Накамура то ли уснул, то ли обиделся, то ли просто не расслышал. Но потом старик хмыкнул — без обычного веселья. — Боялся, — сказал он. — Когда понял, что не могу себе задницу подтереть. Минато повернул голову. Старик сидел на койке, глядя куда-то в стену, и лицо его — перекошенное, с опущенным веком и съехавшим ртом — было странно спокойным. — Это самое страшное, — продолжил он, не оборачиваясь. — Ни когда болит, ни когда дышать трудно. А когда ты лежишь и понимаешь: всё. Ты даже жопу себе вытереть не можешь. За тебя это делает какая-то девчонка, которая младше твоей дочери, и она ещё улыбается и говорит: «Ничего страшного, Накамура-сан». А тебе — страшно. Потому что ты уже не человек, а мешок с костями и чужими руками в заднице. Он замолчал, и Минато не перебивал. — Я как после инсульта очнулся — левая сторона вся отказала. Рука не работает, нога не ходит, лицо — вот это вот всё. Я лежу и думаю: «Ну всё, Накамура, допрыгался. Сейчас начнёшь пускать слюни в подушку и ждать, пока тебя перевернут на другой бок, чтобы пролежней не было». А потом думаю: «А вот хрен тебе, Накамура. Ты ещё не со всеми поругался». Старик повернулся к Минато, и в здоровом глазу мелькнул знакомый уже огонёк. — Знаешь, как я в себя пришёл? С женой поругался. Она приходит, вся такая: «Кента, ты как?» А я ей говорю: «Нормально, только ты мне всю жизнь испортила». Она обиделась, начала кричать, я ей в ответ — и у меня от крика аж тромб улетел куда-то, потому что врачи потом сказали: «Чудеса, у вас проходимость восстановилась, мы такого не видели». А я им говорю: «Это не чудеса, это моя жена. Она любого мёртвого поднимет — просто чтобы с ним поругаться». Минато усмехнулся — осторожно, чтобы не потревожить рёбра. — Так что, пацан, — старик погрозил ему пальцем, — главное в жизни — это не здоровье. И не деньги. Главное — это возможность дать кому-то в морду и не сдохнуть от усилия. Вот это — настоящая свобода. — Правда, я в последнее время только и делал, что получал в морду, — заметил Минато. — И, кажется, не сдох. — Вот! — старик торжествующе поднял палец. — Значит, ты на правильном пути. У тебя уже есть опыт. Теперь надо научиться давать в морду в ответ. А это, поверь мне, приходит с практикой. Я в молодости, знаешь, как тренировался? Минато приготовился слушать. Старик откашлялся и продолжил, явно наслаждаясь вниманием: — Я тогда баловался всякой дрянью — времена тяжёлые были, а так легко. И вот идёшь ты такой по улице, обкуренный в хлам, ничего не соображаешь. А вокруг — портовый район, там каждый второй хочет тебе навалять просто потому, что у него настроение плохое. И я получал регулярно. Прихожу домой, а там жена: «Кента, у тебя фингал». А я ей: «Какой фингал? Я просто упал». А она: «Ты третий раз за неделю падаешь лицом об чей-то кулак, я уже знаю этот звук». — И как вы это пережили? — спросил Минато. — А никак, — старик пожал плечами. — Просто продолжал жить. В этом весь секрет — ты не переживаешь ничего. Ты просто живёшь дальше, а проблемы сами отваливаются. Как короста. Или как жена — но это я уже в переносном смысле, ты не подумай, жена у меня хорошая. Просто орёт много. Старик помолчал, потом вдруг посмотрел на Минато — пристально, без обычного шутовства. — Ты вот спрашивал, боялся ли я умереть, — произнёс он тише. — Так вот, я тебе скажу: умирать — не страшно, страшно — быть беспомощным. Когда ты ничего не можешь сделать сам. Ни пожрать, ни поссать, ни по морде дать. Вот это — конец, а смерть — она просто точка. Пришла и пришла, чего её бояться-то? Она ж даже не ругается. Минато лежал и смотрел в потолок. Слова старика — простые, корявые, без философии, — странным образом совпадали с тем, что он сам понял там, на снегу. Когда полз, зажимая кишки, и хотел только одного: чтобы это не длилось вечно. Не чтобы жить, а чтобы не длилось. — Я тоже боялся, — сказал он. — Один раз. Старик не перебил, и Минато продолжил: — Мне приснилось, что меня едят заживо. И я полз по снегу с вырванным животом, и единственное, о чём думал: «Только бы не бесконечно». Не смерти боялся, а того, что она никогда не наступит. Старик долго молчал. Потом цыкнул зубом — громко, как будто пробку выбил. — Хреновый сон, — констатировал он. — Но знаешь, что я тебе скажу? Плохие сны — они к хорошему. Вот мне однажды приснилось, что я голый на совещании у начальника отдела. А через неделю меня повысили. Так что не ссы! Если тебя во сне жрут — значит, в реальности кто-то подавится. Минато закрыл глаза. Где-то в коридоре загрохотала каталка, пискнул монитор, медсестра прокричала что-то про лекарства. — Спасибо, — сказал он тихо. Но старик, кажется, уже не услышал — он опять завозился на койке, поправляя непослушную ногу, и громко, на всю палату, потребовал у медсестры чаю и «чего-нибудь посущественнее этого вашего диетического пюре». *** Будни Минато с разговорчивым соседом протекали сумбурно для подобного места. Вопреки загруженности больницы, другие пациенты не были столь сговорчивыми — а может, и не умели, или не хотели разговаривать. Изредка они выбирались, как призраки, из кроватей за ширмами и брели по своим делам — молча, шаркая тапками, волоча за собой капельницы на скрипучих колёсиках. Накамура, как оказалось, ширму убрал сразу, как только узнал, что к нему на соседнюю койку поселят молодого побитого парня. Минато это узнал позже от вечно шутящего врача, что маниакально совал ему несчастную медсестру на сватовство. — А, этот, — сказал врач, проверяя швы Минато, — старик Накамура у нас легенда. Он как услышал, что к нему подселяют кого-то помоложе, сразу потребовал убрать ширму. Сказал: «Хочу видеть, кого на этот раз подсунули. Вдруг опять овощ? Тогда я его перевоспитаю». Так что вы, Нагаи-сан, теперь под его личным надзором. Гордитесь. Минато не горел желанием гордиться, но и повода для недовольства не находил. Накамура оказался довольно смышлёным для своих годов и с багажом зависимостей за спиной. Героин в восьмидесятые: «Ну, попробовал, не понравилось, слишком дорого и ломает сильно. Я человек простой — люблю, когда дёшево и сердито». Гашиш в девяностые — «это вообще не наркотик, это для души, как чай, только веселее». И непонятные грибы в начале двухтысячных, после которых «так схреновило, что мозги чудом на место встали». — Я после тех грибов три дня с драконом разговаривал, — поведал он однажды утром, когда Минато ещё не успел толком продрать глаза. — Дракон был умный, говорил: «Накамура, бросай ты эту дрянь, у тебя же печень не казённая». Я послушался. А потом оказалось, что дракон был просто узором на шторе, но совет-то дельный. Минато слушал, прикрыв глаза. Голос старика, скрипучий и неровный, как старая пластинка, странным образом успокаивал. С одной стороны, он радовался, что Накамура сейчас находился в преклонном возрасте. Страшно было представить, какие бы он устраивал перформансы, имей больше физических возможностей. Особенно запоминающийся случай произошёл в конце первой недели пребывания Минато в отделении интенсивной терапии. Его уже планировали спровадить наблюдаться у врача в штабе. Старик совсем опечалился, услышав эту новость, и пропал на какое-то время из его поля зрения. Минато было подумал, что он обиделся и решил вообще не прикипать ещё больше к долгожданному компаньону. Но под вечер, довольно прихрамывая, тот появился возле их кроватей. — Эй, парниш, смотри, что стрельнул, — Накамура раскрыл сжатый кулак. На морщинистой ладони лежала пара смятых сигарет неизвестной марки. Минато удивлённо уставился. — Где вы это взяли? — У санитаров, — гордо сообщил Накамура. — Они, конечно, жмоты те ещё, но я им такую историю завернул — Шекспир отдыхает. Сказал, что помираю скоро, что последнее желание умирающего старика — выкурить одну-единственную затяжку, что внуки не приходят, жена пилит, а врачи только и делают, что пичкают таблетками и запрещают последние радости. Ещё и прослезился для убедительности. Они, конечно, неотёсанные, но сердце имеют. Купились и спички вдогонку дали. Минато молча переваривал услышанное. Где-то на периферии сознания уже формировалась картинка: Кондо-сан получает докладную о том, что его офицер нарушил больничный режим, выкуривая сигарету на крыше в компании возможно маразматичного старика. И подпись: «Старшая медсестра, возмущённая до глубины души». Но курить хотелось слишком сильно. Больше недели без единой затяжки давались не особо радостно с его почётным индексом «пачка-лет». Тело зудело изнутри знакомой, почти забытой ломкой, и сейчас, глядя на мятые сигареты, Минато ощутил, как пальцы сами собой тянутся к ним. — Я слабо понимаю, где в пределах больницы можно незаметно выкурить, чтобы не попасть под надзор медперсонала, — признался он. Накамура гордо вскинул подбородок. — Ну обижаешь, я тут лежал такое количество раз, что от скуки изучил каждый угол. Я знаю все входы и выходы, все щели и закутки. Я тут как крыса — везде пролезу. Доверься старому хрычу. Они двинулись по коридору — Минато, чуть прихрамывая и придерживая рёбра, и Накамура, припадающий на левую ногу. Со стороны, вероятно, выглядело как сцена из плохой комедии: два полуживых пациента крадутся по больничному крылу со скоростью сонных черепах, шаркая тапками и то и дело замирая при каждом шорохе. Очередной поворот — и перед ними открылся запустелый пролёт с выцветшей табличкой «Только для персонала». Накамура дёрнул дверь. За ней обнаружилась лестница, уходящая вверх. Ступени были целыми и на удивление чистыми — видимо, персонал сам частенько выходил на крышу, чтобы перекурить вдали от начальства и пациентов. Перила опасно поскрипывали под рукой, но держали. — Не ссы, — бросил Накамура через плечо, заметив, как Минато покосился на шатающиеся перила. — Я тут сто раз ходил, ещё ни разу не упал. Ну, почти. — «Почти» — это какая часть тела пострадала? — Самолюбие, — хмыкнул старик. Они выбрались на крышу. Поток свежего воздуха ударил в оцепеневшие лёгкие. Небо было затянуто облаками — пушистыми, летними, подсвеченными по краям пробивающимся солнцем. Минато сощурился: больше недели под больничными лампами, и теперь даже рассеянный свет резал глаза. Накамура, увидев его скосившееся лицо, с присвистом засмеялся: — Ну вот, теперь мы похожи! Тёплый ветер забрался под больничную рубашку, Минато непроизвольно сотрясся — дрожь прошла по телу, осев где-то в костях. Он глубоко вдохнул до рези в боку. Вид открывался завораживающий, шумный город был усеян зелёными вкраплениями. Апрель подходил к концу. Сакура отцвела, превратившись в невзрачные деревья, ничем не отличающиеся от яблонь или абрикосов. Накамура подошёл к самому краю крыши — так близко, что Минато инстинктивно дёрнулся, — и чиркнул спичкой. Огонёк занялся с третьей попытки, и старик бережно прикрыл его трясущимися ладонями. Прикурил, затянулся и протянул сигарету Минато. — Держи, пока я добрый. Минато взял. Затянулся — и едва не закашлялся. Отвратительные, совершенно дешёвые сигареты тяжёлым дымом толкнулись в гортань, царапнули по давно забывшим никотин связкам. Дым был плотным — такой не вдыхаешь, а жуёшь. Будь у него проблемы с лёгкими, отправился бы к праотцам от одной затяжки. Накамура, напротив, одобрительно кивнул. — Хорошо пошла, — выдохнул он, и на перекошенном лице расплылось блаженное выражение. Минато затянулся ещё раз — осторожнее, мельче, давая гортани привыкнуть. Вкус был поганым, но держать сигарету в пальцах, ощущать, как дым заполняет лёгкие, выдыхать в серое небо — было до непривычного успокаивающим. Они курили молча. Ветер трепал волосы, забирался под воротник. — Накамура-сан, — произнёс он, сам не заметив, как слова сорвались с губ, — вы так часто говорите о вашей ворчащей жене. Не сочтите за грубость, но почему она ни разу вас не посетила? — Ну даёшь, — старик махнул рукой. — Вежливый, а как будто гадости треплешь. Мэй как несколько лет почила. Минато поперхнулся дымом. Кашель вырвался из горла хриплым лаем, и он согнулся пополам, прижимая ладонь к груди. — Вы... вы же говорили... — прохрипел он, пытаясь отдышаться. Накамура захохотал. — Да не с деменцией я! Ишь как испугался. Он затянулся, выпустил сизый дым в сторону и добавил: — Я считаю её замолчавшей, но не мёртвой. Так проще по утрам просыпаться. Минато выпрямился. Дым щипал горло, но он почти не замечал этого. Старик стоял у края крыши, и перекошенное лицо его было спокойным, почти умиротворённым. — Замолчавшей, — повторил Минато. — И вам этого хватает? Накамура пожал плечами — насколько позволяла непослушная левая сторона. — А что ещё нужно? Она со мной каждый день. Вот, — он постучал пальцем по виску, — сидит тут и комментирует. «Кента, ты опять куришь, у тебя же давление». «Кента, ты зачем у санитаров сигареты стреляешь, ты же взрослый человек». «Кента, не пугай молодого парня своими историями, он и так еле живой». Я ей говорю: «Мэй, отстань, я развлекаю молодёжь». А она мне: «Ты её до инфаркта доведёшь, а не развлечёшь». Минато усмехнулся. — И часто вы с ней... разговариваете? — Постоянно, — Накамура затянулся. — Утром здороваюсь, вечером желаю спокойной ночи. Иногда жалуюсь на врачей, иногда на соседей по палате. Она слушает и не перебивает. Он помолчал, разглядывая тлеющий кончик сигареты. — Раньше перебивала, конечно, всегда. Я слова не мог вставить без того, чтобы она не поправила. «Кента, ты не так сказал». «Кента, ты не то имел в виду». «Кента, помолчи, я сама всё объясню». А теперь — слушает. Наверное, единственное преимущество. — Я думал, должно быть наоборот, — сказал Минато. — Ну, когда кто-то уходит — стараешься не вспоминать, потому что больно. — Больно, — согласился Накамура. — Первое время — да, а потом привыкаешь. Не к тому, что её нет, а к тому, что она есть — просто иначе. У нас вообще память — хитрая штука. Она сначала мучает, а потом начинает работать на тебя, если дать ей время. Он повернулся к Минато, и в глазах плясал лукавый блеск. — Ты, кстати, тоже скоро привыкнешь, я чую. — Но я никого не терял, — недоумевал Минато. — Это тебе кажется, скоро поймёшь и привыкнешь, — Накамура стукнул его по плечу. — Главное — не привыкать к тому, что ты один. Минато скосил глаза. — А я разве не один? Накамура хмыкнул и кивнул на сигарету в его пальцах. — Ты сейчас со мной на крыше куришь, значит, уже не один. Потом вернёшься в свой штаб — там, говоришь, капитан твой. Он тебе, конечно, морду набил, но это тоже компания. Потом, глядишь, ещё кто-нибудь появится. Люди — они как тараканы: стоит одному завестись, как сразу выползают остальные. Ты просто раньше, наверное, свет не включал. Минато поднёс сигарету к губам, но замер на полпути. — Свет? — Ну да. — И что с ними делать? С тараканами этими? — Жить, — Накамура развёл руками. — Что ещё? Они ж никуда не денутся. Можно, конечно, пытаться вывести — некоторые всю жизнь на это тратят. Но я тебе скажу: лучше принять как данность. Тараканы — они тоже божьи твари, иногда даже полезные. Вот у меня один знакомый держал мадагаскарских — огромные такие, с палец толщиной. Говорил, дружелюбные. Минато представил себе мадагаскарского таракана размером с палец и невольно передёрнул плечами. — Спасибо, я лучше с людьми. — Вот видишь, — Накамура удовлетворённо кивнул. Он затянулся в последний раз, замахнулся и бесстыдно бросил окурок с крыши. Минато последовал его примеру. Ветер усилился, загудел в водосточных трубах. Где-то внизу хлопнула дверь, раздался чей-то окрик, и Накамура встрепенулся. — Хорошо жить, — сказал старик, глядя на город. — Сигареты всё равно паршивые, — Минато усмехнулся, выдыхая остатки дыма. Накамура хохотнул и хлопнул его по плечу. Потом их долго отчитывали за нарушение больничного режима — старшая медсестра, вызванная переполошившимися санитарами, разносила обоих в пух и прах, угрожала выпиской, жалобами и личными звонками родственникам. Накамура клялся, что это он во всём виноват, и просил пощадить мальца.