Глава 29. Степень прожарки мяса определяется в разрезе.

Резкий взмах рукой — и она провалилась глубже. Мутная грязь засасывала на дно, где терпеливо поджидал ил. Тепло обволакивало тело, проглатывая. Запах разлагающихся водорослей и мокрого мха пропитывал кожу и волосы. Кагура барахталась в жиже, пытаясь поймать хоть какую-то опору, но пальцы хватали только склизкую ряску, которая расползалась под ладонями, как гнилая ткань. — Пожалуйста… Рваный выдох обрывался каждый раз на этом моменте. Дальше слова заканчивались. Он сидел на сухом пригорке в паре метров от неё в сухой одежде. Скрестил ноги, положил катану на колени и смотрел — без улыбки и презрения. Светлые волосы не шевелились, хотя ветер гонял по болоту гнилые испарения. — Успокойся, Чайна, — лениво протянул он. — Ты сама себя топишь. Перестанешь дёргаться — перестанешь тонуть. Закон физики, даже для Ято работает. Она попыталась огрызнуться, но рот тут же залило болотной жижей. Вкус был омерзительным — тухлая вода пополам с тиной, — и Кагура закашлялась, выплёвывая грязь. Шлёпнула рукой сильнее, надеясь, что попадёт в его рожу. Но болото только булькнуло, не позволяя каплям разлететься в стороны. — Не трать дыхание понапрасну, оно тебе ещё пригодится, — добавил Сого скучающе. — Это не так страшно, как ты думаешь. Кагура хотела заорать: «Тогда че ты там сидишь». Но горло сдавило спазмом. Тьма поднялась выше, коснулась подбородка. Последнее, что она увидела перед тем, как ил сомкнулся над головой, — бесстрастное лицо с лёгкой тенью любопытства. Кагура распахнула глаза. Грудная клетка ходила ходуном, а рёбра ныли, будто кто-то всю ночь лупил по ним кулаком. Она хватала жадно воздух, бегло смотря по сторонам. В окно сочился серый, ещё не определившийся свет. Скоро рассвет. Третий или четвёртый за эту неделю, который она встретит без сна. Оглушающая предрассветная тишина, и только собственное частое дыхание с колотившимся сердцем, которое, наверное, слышно в соседней комнате. Кагура села, сжимая пальцами взмокшие волосы. Пижама пропиталась потом насквозь и теперь неприятно холодила, прилипая к коже. Она резко обернулась, шаря рукой в темноте. Ладонь наткнулась на тёплую шерсть. Садахару лежал на полу, свернувшись калачиком, — громадная белая туша, занимавшая половину комнаты и весь её оставшийся здравый смысл. Пёс поднял голову, заспанно моргнул чёрными глазами и ткнулся мокрым носом в ладонь. — Садахару, — прошептала она хрипло. Кагура запустила пальцы в шерсть, сжала, потянула на себя. Пёс недовольно засопел, но стерпел — только лизнул в щёку, шершавым языком проходясь по коже. Хвост замельтешил по сторонам, размеренно стукаясь о татами. Под этот ритм она откинулась обратно на футон. Полка угрожающе скрипнула под ней — скоро точно рухнет. Тогда придётся спать на полу или на диване, не вмещавшем ног в полную длину. Хотя какая разница? Пол, футон, болото с тиной — всё одно, если закрыть глаза. Сны. Что они вообще такое? Выдумка? Если выдумка, то чья? Её собственного подсознания, зачем-то создавшего целый мир, на который у Кагуры никогда не хватало ни фантазии, ни вкуса. Она мало смыслила в тонких материях, никогда не интересовалась китайской архитектурой или цветами. Откуда подсознание, всю жизнь занятое простыми вещами — где достать еду, как прокормить Садахару, как заставить Гин-тяна заплатить, — взяло столько красок и деталей? Может, оно всегда было таким — глубоким, странным, — просто не имело повода вылезти наружу? Или это не её подсознание вовсе, а что-то, что прицепилось извне, как репей к собачьей шерсти, и теперь тащится следом, притворяясь частью её самой? А если это не выдумка? Если сны реальны, тогда всё, что она помнит, — не фантазия, а воспоминание. Но почему тогда она не помнит себя в реальности? Почему неделя кроличьей жизни выпала из памяти так чисто, будто вырезали ножницами, рвано склеив края? Кто резал? Зачем? Кагура перевернулась на бок. Садахару вздохнул во сне, перебирая лапами — гнал воображаемую кошку. Или не воображаемую. Может, кошка тоже настоящая, просто в другом слое реальности. И прямо сейчас, в эту секунду, Садахару одновременно спит на полу в Йорозуе и бежит по бесконечному полю за гигантской кошкой. Наверное, все сны — это просто осколки других реальностей, и каждая из них настоящая по-своему. Тогда получается, что она — не одна Кагура, а много. Та, что тонет в болоте. Та, что спит на футоне. Та, что была кроликом и ничего не помнит. Та, что смущённо отводила взгляд. Какая из них настоящая? И почему настоящей должна быть только одна? Мысль была слишком большой для её уставшего, невыспавшегося мозга — она расползалась, как масляное пятно по воде, теряла края, ускользала. Кагура попыталась ухватить её за хвост, но та уже сменилась другой: а что, если все эти Кагуры — просто разные версии одной и той же ошибки? А настоящая Кагура умерла в детстве на Ракуё, и всё это — просто длинный, запутанный сон мёртвой девочки, которая так и не проснулась? А если сны — это несбывшиеся фантазии, то почему именно такие? Её фантазии всегда были посредственными и скучными. Хорошая жизнь для близких. Спокойное будущее. Обыкновенная семья, где никто не умирает, не предаёт, не исчезает. Ни больше ни меньше. Она не смела желать, чтобы как назойливая плесень, проник он — и перевернул всё от чувств до самовосприятия. Он влез туда без спроса, разворошил, расковырял, а теперь сидел на своём пригорке и смотрел, как Кагура барахтается. Может, он — просто выдуманная проекция того, чего ей не хватало: кто-то, кому не плевать. И Кагура сама засунула его в свои сны, как плюшевую игрушку в кровать, — чтобы было не так страшно засыпать. Ведь точно. Плюшевая игрушка будет тихо сидеть на пригорке, пока ты захлёбываешься болотной жижей. Конечно, винить только Сого в случившемся было полной идиотией. Гин-тян и Шинпачи наперебой, запинаясь, рассказали ей про кроличье превращение. — Ну даёшь, дурында, я тебя так не воспитывал! — Гинтоки трепал её макушку, пока она жевала десятый онигири. — Доброта добротой, но наивность — это уже грань тупости. — Отстань, Гин-тян, всё обошлось, — Кагура громко сглотнула, закатывая глаза от очередных причитаний. Отчасти было забавно вспоминать и слушать со стороны, как импульсивный поступок сыграл категорически несмешную шутку. Как оказалось, новоиспечённую и скоропостижно исчезнувшую подругу даже звали не так. — Ты ведь мне не поверила, — Саюри обернулась, открывая дверь. Кагура усмехнулась, не имея смысла, что ответить. Не поверила — мягко сказано. Слишком театрально рыдала, слишком вовремя подвернулась, слишком не совпадали детали. Но Кагура всё равно пошла за странной девушкой. Раз уж вечер испорчен тем, что она разревелась посреди парка как последняя дура, — так пусть хотя бы приключение. Квартира ей не понравилась сразу: слишком чистая для человека, которого якобы травят коллекторы. Вот в Йорозуе даже был искусно сделанный проход в окно, чтобы быстрее сбегать от оров бабки. А тут спокойная обстановка без нервов и вежливое предложение чая. — Странный у тебя офицер, — сказала Кагура, вглядываясь в плазменный телевизор. — Он что, втрескался в молоденького капитана? Зачем ему проверять его реакцию? Саюри тогда звонко рассмеялась. — Нет. Ему просто скучно, и он не умеет дружить. Телефон Кагура выключила сама и спрятала поукромнее с каким-то мстительным облегчением. Кагура, честно говоря, и сама не знала, зачем согласилась. Не из альтруизма — точно. Может, из чистой вредности: пусть этот офицер утрётся своим тупым планом о едкое безразличие самолюба. Она не собиралась пропадать надолго — день, ну два. Просто заодно посмотреть: через сколько затрезвонят? Кто первый? Шинпачи точно начнёт обзванивать всех в радиусе трёх кварталов, заикаясь и поправляя очки. Гин-тян опомнится следом, когда заметит, что Садахару не занимает половину затихшего дома своей тушей. А Сого — нет. Ему плевать, он всегда говорил, что будет рад её исчезновению. Кагура зажмурилась, вдавливая ладони в глаза. Перед внутренним взором всплыло затравленное лицо. Он тогда спросил: «Ты помнишь?». Ну помнила, как успела сломать руку тому, кто попытался схватить Саюри за плечо, — кость хрустнула под ударом знакомо и привычно. Садахару где-то за спиной вцепился зубами в чью-то лодыжку, и крик боли смешался с собачьим рыком. Кагура обернулась со счастливой ухмылкой, видя, как Саюри выскальзывает за дверь. А потом — яркая вспышка, ослепившая до белого шума в глазах. Она тогда подумала: просто красочный обморок, который почему-то не планировал заканчиваться. И вместо того, чтобы сказать правду, Кагура продолжила увиливать. Потому что правда означала бы конец игры, а ей не хотелось, чтобы его возникшее внимание рассеялось. Ей хотелось, чтобы он смотрел так ещё. Хотелось до тех пор, пока прекрасный пейзаж не начал гнить с краёв, а она не поняла, что забрела слишком далеко, забыв дорогу обратно. Возможно, Кагура имела патологическую черту, не имеющую изменений. В четырнадцать лет притворялась смертельно больной, чтобы проверить, любят ли её. В двадцать — притворилась пропавшей. И результат один и тот же: она снова натворила дел, заставив всех переживать. ***   Неделя после возвращения протекала в каком-то сумбурном потоке. Дни слипались друг с другом, как страницы дешёвого журнала, брошенного под дождь, — попробуй различи, где среда, где четверг, если ни то ни другое не имеет значения. Кагура насильно проваливалась в сон под упрёк измождённой головы — та гудела, как старый холодильник Отосэ, и так же бесполезно. Шинпачи в первые дни умилённо фотографировал её уснувшую прямо на Садахару. Она лежала, уткнувшись лицом в белую шерсть, и со стороны казалось, что просто заигралась и вырубилась. Милота, достойная отдельной папки в телефоне. Но уже к третьему дню синяки под глазами расцвели на пол-лица — тёмные, с фиолетовым отливом, — а всегда собранные волосы превратились в шухер на голове, который она даже не пыталась причесать. — Кагура-чан, ты вообще спишь? — осторожно спросил он, протягивая ей чашку чая. — Сплю, — буркнула она, не открывая глаз. — Просто не высыпаюсь.  — Вообще-то это одно и то же... — Шинпачи, отвали, а. С укороченным режимом сна она совладала быстро — тело Ято умело адаптироваться к нагрузкам, даже бессмысленным. Другое дело — качество бодрствования. Оно было, скажем так, сомнительным. Гинтоки ругался на неё, когда она путала адреса и приносила клиентам не те свёртки. Один раз вручила девушке коробку с дохлыми мышами для зоомагазина вместо заказанных сладостей — та открыла, заглянула внутрь и издала децибелы, слышимые только собакам. — Ты мне так всю клиентскую базу распугаешь! — орал Гинтоки, подметая разбитое стекло. Кагура стояла рядом, потирая ушибленный нос, и думала, что продавщица всё ещё орёт где-то за углом. — Это была случайность. — Случайность — это когда ты спотыкаешься! А когда ты лбом выносишь дверь — это уже статья за порчу имущества! — Я отработаю. — Чем?! У тебя извилин стало меньше, чем у Садахару! Садахару при упоминании своего имени радостно тявкнул. Он вообще был счастлив последние дни — хозяйка вернулась, пахнет знакомо, еда на месте. Чего ещё желать? Правда, на прогулках случались казусы.  В один особенно солнечный день Кагура заклевала носом так, что выгуливала один поводок. Садахару радостно бежал сзади за волочащимся по земле ошейником, вероятно, осознав, почему кошкам так увлекательно охотиться за дразнилкой. Он наступал на него лапой, отпускал, снова наступал — и заливался лаем, приглашая хозяйку поиграть. Кагура обернулась только через квартал, обнаружив отсутствие пса на конце поводка, и ещё минут десять ловила его по всему району под смешки прохожих. — Позор, — резюмировал Гинтоки, узнав о происшествии. — Просто позор. В целом она функционировала неплохо — с небольшим минусом, но с сильным плюсом не проводить во снах много времени. Там ловить было определённо нечего. Никакие красивые декорации и смущённые взгляды её больше не ожидали. Сны выродились в вакханалию, конечно, с примечанием, что греческий бог, вряд ли ожидал мистерии от двух существ разных видов, слабо понимавших, зачем вообще творят подобное. Дионис, наверное, покрутил бы пальцем у виска и пошёл допивать своё вино. Кагура поёжилась, вспоминая прошлый сон. Мурашки прошлись по позвоночнику, неприятно скручивая живот. Сого пожирал её. Буквально. Кожа пузырилась корочкой, а из-под неё вылизывались языки костра — медленные, жадные, обволакивающие. Она лежала в огне и ощущала только удушающий запах сгоревших волос и обугленных мышц. Но больно не было. Усиленное обоняние оставалось последним неатрофированным чувством; в остальном она была нема, а затем становилась и слепа. Но перед тем, как тьма проглатывала всегда последнее, что она видела спокойно наблюдающее лицо.  А дальше Кагуре хотелось верить, что зубы, которые впивались в шею, тяжело скрипя упругими мышцами, — были лишь последствиями неудобной позы для сна. Хотелось верить, что он не наслаждался, проглатывая кусок за куском, пока она не исчезала совсем. Хотелось верить, что такого Сого не существует ни в какой из реальностей.   Но вера — штука сомнительная. Особенно когда спишь по паре часов и уже слабо понимаешь, где заканчивается один день и начинается другой. Сого в реальности не внушал опровержений своему безучастному двойнику из снов — напротив, они словно действовали сообща. Один пожирал её во сне, второй старательно не замечал наяву. И если первый хотя бы смотрел — пусть с голодным, пугающим интересом, — то второй не удостаивал даже взгляда. Первое их столкновение — если подобное пересечение вообще можно было так назвать — случилось на пятый день. Цикады трезвонили где-то в голове, сливаясь с мыслями, пережёванными недосыпом в кашу.  Она заметила его раньше, чем он её. Лавка с якисобой, где лапша была ужасно жирной, а иногда слишком острой. Кагура не любила это место. Сого сидел, уткнувшись в телефон, видимо, ожидая заказ. Он не выглядел измождённым, скорее, свежим и собранным до неестественного предела. В висках аж заныло от зависти.  Она подошла, не замедляя шага. Стул скрипнул громко, когда она плюхнулась сверху. Стол качнулся, палочки для еды подпрыгнули, и одна скатилась на пол. — Здесь занято, — сказал он, не отрываясь от телефона. — А я не спрашивала, — Кагура процедила резче, чем планировала. — Захотелось — вот и села сюда. Она откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди. В ожидании язвительного комментария, с которой привычно началась бы перебранка. Однако Сого молчал, водя пальцем по экрану. Тихие звуки недосмотренных видео вырывались из динамика, врезаясь куда-то в основание черепной коробки. Внутри все досадно сжалось.  — Тебе же вот тоже хочется патрулировать лишние часы окольными путями, обходя Кабуки?  Он чуть заметно дёрнул плечом.  — Тебя волновать мои патрули должны в последнюю очередь. Сого наконец поднял глаза, как будто делал ей одолжение. Красные глаза встретились с синими, и Кагура на мгновение забыла, как дышать.  Вот чего он ждал и хотел — чтобы она сдалась первой. Наглый, самодовольный ублюдок. Сидит тут, листает свой телефон, как ни в чём не бывало, пока она неделю не спит и шарахается от собственных снов. И ведь выглядит — сволочь — так, будто выспался на год вперёд. Ни синяков под глазами, ни помятого лица. Только лёгкая тень скуки в красных глазах, которая бесила сильнее, чем любые оскорбления.  — А что должно меня волновать? — Кагура подалась вперёд. Ножки стула проехались по бетону с противным скрежетом, и на них обернулись с соседнего столика. — Может, то, что ты ведёшь себя как последний трус? Сого даже не моргнул. Только большой палец скользнул по экрану, пролистывая что-то. — Как скажешь.  — Как скажешь? — она хрипло рассмеялась. — И это всё? «Как скажешь»? Внутри закипала ослепляющая ярость, сводившая зубы. Это было невыносимо — сидеть напротив человека, который ещё неделю назад сжимал в объятиях так, что трещали рёбра, а теперь листал ленту с видом утомлённого бюрократа. Сого отложил телефон экраном вниз и наконец удостоил её взглядом. — А что ты хочешь услышать, Чайна? — спросил он.  — Правду! — она хлопнула ладонью по столу. — Ты хотя бы раз в жизни можешь сказать правду, а не прятаться?! — Правду о чём? — он приподнял бровь, так наигранно, что Кагура почувствовала, как ногти впиваются в ладони. — О том, что было там! О том, что ты говорил мне! О том, почему ты теперь делаешь вид, что ничего не случилось! На его лице застыло выражение вежливого, почти оскорбительного непонимания. — Я правда не понимаю, о чём ты, — произнёс Сого ровно. — Генгай говорил, что галлюцинации в таком состоянии — обычное дело. Мало ли что тебе могло привидеться. У Кагуры перехватило дыхание. В голове нарастал стрекот цикад на пару с пульсирующей болью в висках.  — Ты же просто издеваешься? — прошептала она. — Какой мне прок от этого? — он чуть пожал плечами. — Мы оба были подключены к устройству. Нейронные связи, импульсы, подсознание — сам чёрт ногу сломит, что там настоящее, а что нет. Я бы не стал придавать этому такое уж большое значение. Кагура поднялась. Стул позади неё опрокинулся с оглушительным грохотом — железные ножки ударились о бетон, и звук эхом разнёсся по всей улочке. Продавщица за прилавком испуганно обернулась. Кто-то из посетителей выронил палочки. Даже цикады, кажется, наконец заткнулись. Сого не вздрогнул. Он продолжал сидеть, глядя на неё снизу вверх с прежним бесстрастным спокойствием, и только пальцы, лежавшие на перевёрнутом телефоне, едва заметно напряглись. — Я ненавижу тебя, — выдохнула Кагура. Голос сорвался на хрип. Она не знала, чего в нём было больше — ярости или отчаяния. — Ты просто конченый идиот, Окита Сого, — она сунула руку в карман и шлепнула пару купюр на стол, не глядя на сумму. — Плачу за обоих. За ту якисобу, которую ты так и не заказал, тоже. Надеюсь, подавишься. Она развернулась и пошла прочь, перешагнув через опрокинутый стул. — Чайна, — окликнул он её в спину. Сердце пропустило удар. Обернулась через плечо, уже готовая — к чему? К извинению? К объяснению? К тому, что он сейчас встанет, подойдёт и скажет, что всё это было чушью, что он просто испугался, что он… Но Сого поднял упавшую палочку, положил её на стол и снова взял телефон. — Ты стул забыла поднять, — сказал он, не поворачивая головы. Лучше бы он её ударил.