Глава 30. Философы требуют объяснений больше, чем понимания.

Вода просачивалась сквозь подошву, противно хлюпая при каждом шаге. Дождь начался неожиданно, но закономерно — как будто небо весь день копило эту серую муть, а теперь наконец прорвало. Садахару радостно взвизгивал и прыгал в лужи, поднимая фонтаны грязных брызг. Случайные прохожие шарахались в стороны, прикрывая лица рукавами, кто-то матерился, кто-то просто ускорял шаг. — Следите за своим псом! — вскрикнул мужчина, когда очередная порция воды из-под мохнатых лап полетела ему на брюки. Кагура поправила ручку зонта и пошла дальше. Куда она шла? Чёрт его знает, но стоять на месте было невозможно. Монотонная ходьба худо-бедно затыкала ворох мыслей. Шорох дождя нарастал, превращаясь в застилающий всё ливень. Капли отбивали дробь по зонту, и каждый удар отдавался в висках нарастающей болью. — Соплячка, когда старшие с тобой разговаривают, нужно отвечать. Кагура нахмурилась, резко оборачиваясь. Гинтоки стоял в паре шагов позади. Уставшая ухмылка кривила лицо, сливаясь с посеревшим небом, — а может, он просто после очередного похмелья. Он широким шагом сократил расстояние и без спроса втиснулся под зонт. — Ты что, с самого дома за мной тащишься? — Кагура уставилась на него. — Конечно, у меня других дел нет, кроме как бегать за великовозрастными девицами в грозу, — фыркнул он. — А-то я смотрю — знакомая проблема на ножках, думаю, дай проверю: моя или нет. Насквозь мокрый рукав неприятно коснулся плеча, и её проняла дрожь. — Фу, даже Садахару отряхивается от воды, — скривилась она и толкнула его ладонью в грудь, выпихивая обратно под ливень. — А ты как мокрая крыса, только без шерсти. Гинтоки пошатнулся, но устоял. Вода тут же залилась ему за воротник, он чертыхнулся, отплёвываясь, и снова шагнул под зонт — на этот раз с другой стороны. — У меня тоже есть шерсть, кучерявая и белая, только в отличие от некоторых я не лазаю по помойкам. — Какая ещё помойка? Гинтоки, воспользовавшись её недоумением, перехватил ручку зонта. — Ну чего прикидываешься недалёкой? У нашего ненаглядного в голове одна сплошная помойка. Никакой логики и привычной последовательности, что мусорная лента вывалит, то он и будет брать. А ты заодно с ним увлечённо копаешься. Кагура поперхнулась воздухом. Отскочила неудачно назад — капли затекли по шее, заставив пискнуть от озноба. — Гин-тян, ты подслушивал! — Я не подслушивал, я случайно оказался в радиусе поражения твоего крика, — поправил он. — Что ты ему сказала-то? «Я тебя ненавижу»? Очень романтично, Кагура-тян. Прямо сцена из сёдзё-манги, только без картинок и с перевёрнутым стулом. Кагура сжала кулаки, щёки горели. — Это не твоё дело! — Ну да, ну да, — он укрыл её зонтом. — А чьё? Может, Садахару? Он у нас, конечно, пёс выдающегося ума, но в сердечных делах, боюсь, советчик так себе. Хотя смотри, как слушает. Тот сидел в луже и сосредоточенно вылизывал лапу. Услышав своё имя, пёс поднял голову, радостно гавкнул и снова вернулся к своему занятию. — Вот видишь, — Гинтоки кивнул на пса, — ему неинтересно. А мне — очень даже. Я, знаешь ли, вложил в эту драму слишком много нервных клеток, чтобы теперь делать вид, что ничего не происходит. Кагура вырвала зонт обратно. — Никакой драмы нет. Есть только один придурок, который творит то, что сам не понимает, и я, которая… Она осеклась, проглатывая слово «терпит», потому что это было не терпением, а самым настоящим потворством. Мами её воспитывала иначе. Мужчина должен делать первые шаги. Мужчина должен ухаживать, добиваться, доказывать. А Кагура давно растоптала воздвигнутые постулаты: сама полезла целоваться, сама разделась, сама легла и раздвинула ноги. Правильно, осталось только погладить по голове и пожелать вечного смирения с его паршивым характером и идеологией, считающей, что он имеет право влезать в чужое мироустройство и делать выбор за других. Кагура опустила взгляд, из лужи на неё смотрело собственное размытое лицо. Дождь шумел, заливая пустую улицу. Вдалеке громыхнуло — раскатисто, с оттяжкой, будто само небо решило добавить драматизма в разговор. Садахару наконец закончил с лапой и теперь заинтересованно обнюхивал перевёрнутый мусорный бак. — И есть ты, которая не знает, что делать, — закончил Гинтоки за неё. — Потому что он, конечно, идиот, спору нет, но ты всё равно хочешь, чтобы он перестал им быть, и желательно прямо сейчас. Кагура молчала. Зонт дрожал в руке, и капли срывались с края, разбиваясь о мокрый асфальт. — Знаешь, в чём твоя проблема? — Гинтоки вздохнул. — Ты думаешь, раз он старше, да ещё и парень, то у него в голове уже должна быть инструкция по эксплуатации отношений. Кагура недовольно насупилась, поправляя промокшую чёлку. — Ничего я не думаю на его счёт… Он тупой молокосос. — При этом ты дотошно ожидаешь от него правды, словно он просветлённый взрослый человек, а не сопливый юнец, который… — Гинтоки замолк, озираясь по сторонам. — Который что? — Кагура в ожидании поторопила. — Пошли домой. Он развернулся и зашагал по лужам. Садахару, услышав знакомое слово «домой», тут же вскочил и потрусил следом, оставляя на мокром асфальте цепочку разлапистых следов. ***  Накамура скончался под утро, а может, поздно ночью. Минато точно не знал и мог только верить переданным впопыхах словам санитаров, с которыми приходилось иногда курить. — Он же был бодрый, — удивлённо моргнул Минато, рвано выдыхая дым через нос. — Ну, тромбам обычно плевать на качества людей, — пожал плечами практикант, затягиваясь. Рядом стоящий врач весело хохотнул, и пепел с сигареты попал на халат. — Правильно! Потому что их волнует только качество сосудов. А сосуды у Накамуры-сана были... скажем так, с богатой биографией. Он ими гордился бы, если бы они не пытались его убить последние лет двадцать. Минато затушил окурок о жестяной край пепельницы, поклонился — вежливо, но без лишней церемонности, — и, кажется, простился окончательно с самым странным компаньоном в своей жизни. Привычка слушать старческий бубнёж сформировалась довольно быстро и пустила корни глубже, чем он ожидал. Поэтому после выписки Минато продолжил захаживать к Накамуре, скрашивая непонятно чьи будни. Медсёстры дотошно шарили по его форме в поисках непозволительных передачек для старика, не веря, что репутация подлежит воскрешению. Каждый раз одна и та же — кажется, её звали Мико — с подозрением щупала карманы кителя и цокала языком, находя пачку сигарет. — Опять вы, Нагаи-сан, тащите эту дрянь. — Эта дрянь — мой рабочий инструмент, — Минато улыбнулся. — А Накамура-сан на пенсии, поэтому я с ним не делюсь. — Совсем ошалевшая молодёжь пошла! Ты, шкет, уже сам ногой на военной пенсии! — забрюзжал он. Минато тогда просто кивнул. Странное было ощущение — скрестись привычной дорогой от больницы в штаб, осознавая, что такой маршрут, кажется, более не пригодится. Ноги сами помнили поворот у аптеки, вывеску с облупившейся змеёй над входом, граффити на стене трансформаторной будки — криво нарисованную рыбу, которой кто-то пририсовал рога. Глупость, а ведь Накамура каждый раз, глядя на неё, выдавал новую теорию происхождения этого существа. — Это не рыба, парниш, это — моя бывшая начальница. Такая же рогатая и злая. Минато не испытывал печали. Во всяком случае, не той, что с комом в горле и влажными глазами. Ожидать смерти старика, пережившего три инсульта и продолжавшего курить, было бы столь же разумно, как ожидать, что завтрашнее солнце не взойдёт. Рано или поздно — да. Но всё равно застало врасплох. Странно другое: вчера ты слушал о том, как мордобоем решались разногласия на профсоюзном собрании в семьдесят восьмом, а сегодня — тишина. Как удлинённый отголосок вчерашнего дня, который уже никогда не повторится. Наверное, схоже с тем, когда выключили радио, работавшее фоном много лет, и вдруг стало слышно, как скрипят половицы и капает вода в ванной. Весь мир стал громче и одновременно — пустее. — Прям эхо жизни, — проронил Минато, поворачивая за угол. И едва не врезался лицом в чужую грудь. Минато дёрнулся назад — резче, чем следовало, — и рёбра тут же отозвались ноющей болью, напоминая, что срастаться до конца они пока не планировали. Правая нога, всё ещё прихрамывающая после больничного покоя, подвернулась на мокрой брусчатке, и он едва удержал равновесие, хлопнув рукой по стене. — О, тебя что, из травматологии погулять выпустили? Сого смотрел на него сверху вниз с выражением блёклого удовольствия. — Добрый вечер, Окита-сан, — Минато выпрямился, потирая бок. — Нет, меня выписали по состоянию. Врачи сказали, что я слишком разговорчив для покойника. — А ты, я смотрю, решил подтвердить их диагноз и доковылять до штаба пешком? — Сого зевнул, не прикрывая рот. — Героизм, конечно, похвальный. Только сдохнешь по дороге — мне же потом бумаги заполнять. — Не сдохну, — Минато переступил с ноги на ногу и поморщился. — У меня теперь иммунитет к преждевременной смерти. Опытным путём выработан. Сого хмыкнул и, кажется, собирался уже пройти мимо. Но Минато вдруг понял, что стоять дальше на одном месте решительно невозможно. Нога ныла, бок ныл, и перспектива ковылять ещё несколько метров вызывала тоску. Он сделал пару шагов к веранде и осторожно, придерживаясь за столб, опустился на дощатый настил. Ноги свесил вниз, как в детстве, и тут же почувствовал хоть какое-то облегчение. Сого прислонился плечом к тому же столбу и снова зевнул. На тренировочном плацу перед верандой трое рядовых махали боккэнами. Вернее, махали двое, а третий — тот самый Сота — больше походил на мельницу в предсмертной агонии: взмахи были рваными, ноги заплетались, а пот заливал лицо так, будто он только что вынырнул из реки. — Сота! — рявкнул Хиджиката из-за угла. — Ты боккэн держишь, а не бабочку ловишь! Ещё раз увижу такой замах — будешь до вечера стойку отрабатывать! Сота в отчаянии воздел руки к небу, и боккэн едва не вылетел у него из пальцев. Минато перевёл взгляд на Сого. Тот стоял, наблюдая за ними, как за аквариумом с рыбками: что-то движется, ну и ладно. — А знаете, Окита-сан, — произнёс Минато, доставая из кармана помятую пачку, — я, пока лежал, много думал. — Опасно, — прокомментировал Сого, не поворачивая головы. — Тебе противопоказано, думы у тебя весьма паршивые. — В прошлый раз я надумал эксперимент, будучи здоровым, — парировал Минато, прикуривая. — А теперь у меня сломаны рёбра с носом, и мысли стали короче и безопаснее. Так вот, я думал об акциденциях. Сого скосил на него глаз. — О чём? — Об акциденциях, — повторил Минато с удовольствием, затягиваясь. — И об ипостасях. Видите ли, есть теория, что личность человека, или ипостась, — это не монолит, а набор акциденций. Сого скривил лицо так, будто у него внезапно заболели все зубы разом. — Акциденции, — повторил он с отвращением. — Ипостаси. Ты в синтоистской стране, Нагаи. У нас тут ками в каждой канаве и ёкаи под каждым кустом. Радуйся, что не в бородатых веках, а то убили бы за ересь. — И тем не менее, — Минато улыбнулся, — выслушайте. Это не моя теория, я её в книжке вычитал, пока валялся. У Фомы Аквинского, между прочим. Так вот, акциденции — это то, что мы проявляем вовне: рост, вес, цвет волос, привычка хамить начальству, манера улыбаться так, что у собеседника кровь стынет в жилах. А ипостась — это то, чем мы являемся на самом деле, наша сущность. И вот что забавно: мы привыкли считать, что акциденции — это такая шелуха, которая не очень-то и важна. Ну, подумаешь, проявил себя как-то не так. Главное — суть. Сого молчал, глядя на тренировочный плац. Сота наконец выронил боккэн, и тот с глухим стуком упал в пыль. Хиджиката, не прекращая орать, поднял его и сунул обратно в руки новобранцу. — А на деле, — Минато затянулся, — мы и есть наши акциденции. Другие люди видят не нашу ипостась, не то, чем мы являемся в глубине. Они видят только акциденции: как мы говорим, как смотрим, как молчим. И судят по ним. Забавно, да? То, что мы считали второстепенным и случайным, оказывается единственным, что у нас есть для других. — И к чему ты это? — Сого приподнял бровь. — К тому, что раньше я не считал, что акциденция может являться человеком, — Минато стряхнул пепел на землю. — Ну, то есть человек — это ипостась, а всё остальное — так, налипшая грязь. Но теперь я думаю иначе. Акциденция — это и есть человек для всех остальных. И что ещё забавнее: мы одновременно являемся и ипостасью — чем-то настоящим, глубинной сутью, до которой никто не может добраться, — и чьей-то исчезающей акциденцией. — Исчезающей, — повторил Сого. — Ну да. Вот, например, Накамура-сан, — Минато кивнул в сторону больницы. — Для меня он был акциденцией. Я не знал его ипостаси, не знал, чем он был на самом деле. Я знал только его проявления: скрипучий голос, дурацкие истории, привычку стрелять сигареты у санитаров. И получается, что для меня он — исчезающая акциденция. Но для самого себя он был ипостасью, как я и вы, Окита-сан. Сого перевёл взгляд с плаца на Минато. Красные глаза смотрели с ленивым интересом. — То есть я для тебя — акциденция? — Именно, — Минато удовлетворённо кивнул. — Причём весьма неприятная, но это не делает вас менее настоящим. — И зачем мне это знать? Лицо Минато озарилось, словно именно этого вопроса он и ожидал. — Если каждый из нас — и ипостась, и чья-то акциденция одновременно, то это значит, что мы не можем существовать друг без друга. Не в романтическом смысле, — поспешно добавил он, заметив, как сильно скривился Сого. — В онтологическом. Мы определяем друг друга, и тот, кто пытается это отрицать — ну, знаете, делает вид, что он сам по себе и ни от кого не зависит, — тот просто обманывает себя. Потому что даже отсутствие — это тоже форма присутствия. Даже когда акциденция исчезает, она оставляет след в ипостаси. Сого дёрнулся плечом, отлепляясь от столба. — Ты сейчас конкретно на что-то намекаешь? — глаза сузились в недоверии. Сигарета, поднесённая ко рту, выпала из ладони. Минато в панике замахал руками, прикрываясь. Получать за такие сроки новые травмы не входило в его ближайшие планы. — Вы, конечно, можете считать, что я окончательно обезумел! — сказал он торопливо, отряхивая пепел и привставая. — Но лично я называю это метаморфозой. — Ну конечно, теперь ты из пустоголовой гусеницы обратился бабочкой. — Не так буквально, Окита-сан! — уверенно держась за бок, он стал переступать назад. — Просто обдумайте мои слова на досуге и желательно без моего присутствия. С этими словами Минато поспешно ретировался, более не желая проверять удачу и правильное взаимопонимание с Сого. *** В какой момент жизни Сого свернул не туда, он плохо помнил. Может, стоило всю жизнь сохранять хладнокровие и не обращать внимание на бойких рыжих девочек. Может, стоило быть более развязным и иметь больше опыта, чтобы не воспринимать происходящее как апогей собственной ничтожности. Но факт оставался фактом — Сого постоянно она снилась. Комната в штабе, с пятном табаско на татами и кривой камелией за окном. И она — здесь, на его футоне, в его руках, под ним или над ним — уже не важно. Кто провоцировал и инициировал секс, было смутным и стёртым — память не сохраняла начала, только сам процесс. Губы раскрывались податливо, нетерпеливо кусая и выдыхая в рот, всё так же неумело и слюняво. Язык скользил по нижней губе — робко, почти вопросительно, прежде чем она снова прикусывала уже настойчивее. Сого старался быть нежным. Вопреки собственной обиде и даже искусственно зреющей где-то под рёбрами ненависти. Ему хотелось хотя бы тут обладать ею так, как полагалось внутренним ощущениям, а не захлёстывающему отчаянию. Хотелось, чтобы прикосновения говорили то, что он более не смел произнести вслух. Ладонь вела по позвоночнику — от поясницы вверх. Она выгибалась под пальцами, и мышцы дрожали от напряжения. Другой рукой он оглаживал бедро, вечно торчащее из-под разреза ципао, которое он столько раз видел и не позволял себе рассматривать. Теперь позволял. Проводил ладонью по внутренней стороне, кожа — тонкая, почти прозрачная, с синими прожилками вен. Кагура дрожала, отворачивая покрасневшее лицо. Он входил в неё медленно. Не из терпения — из необходимости. Тело сопротивлялось, сжималось вокруг, не пускало, и каждое движение требовало усилия, от которого на лбу выступала испарина. Внутри было тесно — она ещё не успела расслабиться. Член упирался в преграду, которая подавалась не сразу, а рывками, с тихим всхлипом. Кагура сдавленно выдохнула ему в шею. Ногти царапнули по лопаткам, оставляя красные полосы, которые он будет рассматривать утром в зеркале как доказательство, что это было. Он замер, давая ей привыкнуть. Её тело постепенно расслаблялось, и вот уже можно двигаться чуть глубже и свободнее. — Дыши, — прошептал Сого ей в висок. Она не ответила. Только часто, прерывисто дышала, и горячий воздух обжигал ключицу. Откровенно говоря, он понимал, что его отвергли. Но может быть, хотя бы тело. Может быть, хотя бы так — через влажные прикосновения, через дрожь в мышцах, через вкус соли на коже — она примет. Он начал двигаться размеренно, почти медитативно. Каждый толчок отдавался тупой пульсацией в низу живота, мышцы паха напрягались и расслаблялись в такт движению. Её бёдра подстраивались под ритм — сначала неуверенно, потом всё точнее, ловя темп и отвечая встречным движением. Клитор тёрся о его лобок, и она начинала дышать чаще, с присвистом, закусывая губу. Кожа скользила о кожу с тихим, почти непристойным звуком. Когда они разъединялись — влажный хлюп, когда соединялись вновь — глухой шлепок. Он смотрел, как член входит, исчезает в её теле, и это зрелище завораживало. Она вздрагивала каждый раз, когда он входил глубже, и пальцы сильнее сжимались на его плечах. Смазка вытекала на смятый футон. Он чувствовал, как мышцы сокращаются вокруг него — неритмично, спонтанно, то сжимаясь до боли, то расслабляясь, и эти сокращения сводили с ума. Сого хотел кончить, но сдерживался — не из гордости, а из жадности. Ему нужно было, чтобы это длилось вечно. Он наклонился и коснулся губами её груди. Язык обвёл твёрдый сосок — и она выгнулась, зашипела сквозь зубы, запуская пальцы в его волосы. Он втянул сосок в рот, посасывая, она сжалась вокруг него особенно туго. — Сого, — выдохнула она. Он просто продолжил двигаться, вбиваясь глубже, сильнее, теряя ритм и находя снова. Её непроизнесённое вслух имя пульсировало в голове и звучало в такт толчкам. Она была его фантазией. Его Кагура. Его молчание. Сого хотелось, чтобы она проснулась — в реальности, в своей постели, — и ощутила его внутри. Он кончил молча. Спазм прокатился по позвоночнику, от затылка до копчика, мышцы свело судорогой. Собственная сперма казалась горячей, почти обжигающей. Эрзац реальности. Сплошное желание обладания той, кто, кажется, была выдумкой больного мозга. Но даже выдумка имеет власть над тем, кто её создал. А он давно не был хозяином своих снов. Он закрыл глаза и позволил себе не думать. Остальное — утром или никогда. Кагура гладила его спутанные, чуть влажные у корней волосы, мягко обнимая. Пальцы двигались рассеянно — подушечки касались кожи за ушами, спускались на затылок, снова поднимались, путаясь в прядях. Усталая нежность, которой он от неё не ожидал и не знал, что с ней делать. — Ты не боишься, что однажды сон и явь станут слишком размытыми? — спросила она глухо. Сого лежал, уткнувшись лицом в изгиб её шеи, и чувствовал, как смазка вытекает из неё вместе с его спермой. Член вопреки всякой логике начинал твердеть снова прямо в ней. Медленно, неотвратимо, заполняя собой пространство, которое только что освободил. Мышцы сжались вокруг него — непроизвольно, — и он услышал сдавленный выдох. — Опять? — прошептала она. — Опять, — выдохнул Сого ей в шею. На этот раз было легче — она была влажной и податливой. Кагура тихо вздохнула и снова начала перебирать его волосы. — Ты не ответил, — напомнила Кагура. — Я не боюсь, — сказал он наконец. — Если явь и сон сольются, я просто перестану их различать. И тогда ты всегда будешь здесь. Пальцы на затылке сжались чуть крепче. Она тихо застонала, когда он закинул её ноги себе на плечи. Звук вышел сдавленный, почти жалобный — и Сого на мгновение замер, прислушиваясь к нему, как к чему-то, что требовало понимания. Рыжие волосы разметались по подушке, щёки раскраснелись, на лбу выступила испарина. Она была прекрасна — его личное безумие, принявшее форму. Сого ничего не смыслил в сексе, всё, что он делал, являлось чистой импровизацией. В конце концов, не каждому дозволено спать с собственным безумием. И если уж ему выпала такая честь — он обязан делать это хорошо. Он наклонился ниже, и её бёдра прижались к груди. Он целовал в уголок губ, в скулу, в висок, куда попадёт. Она отвечала лениво, скорее позволяя, чем участвуя, но ему было достаточно. Ногти снова прошлись по его спине, оставляя саднящие полосы, и Сого воспринял это как поощрение. — Тебе… — начал он хрипло, но горло сжало. Он хотел спросить, хорошо ли ей, но боялся ответа. Кагура открыла затуманенные глаза. — Не останавливайся, — прошептала она. И он двигался, пока стоны не стали громче, пока пальцы не вцепились в плечи мёртвой хваткой, пока тело не выгнулось дугой — и она кончила. Мышцы сжались вокруг него с такой силой, что он сам едва не последовал за ней. Ритмичные спазмы прокатывались по её телу, от живота к бёдрам, и он продолжал двигаться сквозь них. Когда Кагура обмякла, он вышел — осторожно, почти благоговейно. Ноги соскользнули с плеч, и он опустился рядом, тяжело дыша. Член всё ещё стоял, пульсируя от неудовлетворённого желания, но он не прикасался к себе. — Сого, — позвала она тихо. Он повернул голову. Кагура смотрела на него — усталая, взмокшая, с припухшими от поцелуев губами. — Ты так ничего и не понял, — сказала она со странной печальной теплотой. Она настойчиво притянула к себе и уложила головой на свою грудь. Пальцы снова зарылись в его волосы, перебирая пряди, успокаивая. — Спи, — выдохнула она. — Завтра будет тяжело. Сого закрыл глаза и провалился в темноту.