Часть 19. Леви

Леви проводил взглядом Микасу, молча кивнув в ответ на то ли напутствие, то ли просьбу «не оставляй Эрена одного». Она аппарировала к Кирштейну. Соблазнять, уговаривать, давить на остатки гриффиндорства в его пустой башке — Леви было плевать на методы, лишь бы парень в итоге явился в зал суда и не повёл себя как последний мудак. Девочка уже давно выросла, сама разберется, что для неё приемлемо — в этих отношениях так точно. С Йегером дела обстояли хуже, но Леви до сих пор не был уверен, стоит ли вмешиваться. Микаса о помощи не просила, Эрен ёршился на любую попытку сделать замечание… Да и не его это дело. — Будешь? — голос Эрена вырвал Леви из меланхоличного созерцания грязных разводов на стекле. Йегер стоял у кухонного шкафа с бутылкой огневиски в руках, судя по этикетке — не самого дешевого, но и до коллекционных запасов ему было как до луны. — Напиваться в мои планы не входило, — сухо отозвался Леви. — Кто-то из нас двоих должен сохранять способность мыслить трезво на всякий случай. И раз уж вооружен только я, то выбор очевиден. — Тогда не пей слишком много, — пожал плечами Эрен и вытащил из шкафа пару роксов. — Не чаем же закидываться, в самом деле. Судьба в последнее время вообще мало интересовалась его планами на жизнь, так что сопротивляться небольшой дозе виски показалось делом слишком энергозатратным и бесполезным. Эрен пил молча, не отрывая взгляда от дна своего стакана. Свет кухонной лампы выхватывал резкие тени на его лице при движениях. Мальчишка выглядел старше своих лет: слишком уж много ответственности и проблем на него свалилось. Леви с радостью снял бы часть груза с его плеч, да только дикий зверь в руки не давался, готовый откусить их по локоть за любую попытку помочь… Он сделал глоток — огневиски продрало горло, оставляя приятное послевкусие. Два стакана, не больше, напомнил он себе. — Слушай, — Эрен заговорил первым, когда бутылка опустела на четверть. Он всё ещё не поднимал глаз, крутя в руках несчастный рокс. — Насчет того, что я ляпнул тогда в Министерстве… — Извиниться решил? — Леви приподнял бровь, не скрывая ехидства в голосе. — Неужели я вот-вот услышу это от самого Эрена «Я-всегда-прав» Йегера? — Если бы тебе реально была дорога карьера, ты бы сдал меня еще три года назад. Но ты сейчас сидишь здесь, в этой дыре, пьешь дрянное виски с потенциальным преступником и думаешь, как бы в очередной раз спасти мою задницу. Извини. Леви сделал ещё один глоток, чувствуя, как приятное тепло разливается по груди, чуть притупляя вечную настороженность. — Надо же. Оказывается, слово на букву «И» ты способен выдавить из себя, только хорошенько надравшись. — Это даже сложнее, чем то, другое слово на букву «И», за которое меня завтра хотят судить, — Эрен залпом допил остатки виски и с грохотом поставил стакан на стол. — Ты не карьерист, Леви. Ты тот человек, кто до сих пор не дал мне окончательно превратиться в монстра. И я… Я правда ценю это. Хоть и веду себя с тобой иногда как последний ублюдок. — И не только со мной, — отрезал Леви, не меняя позы, взгляд его стал тяжелее. Раз уж Йегер раздуплился честно поговорить, надо пользоваться моментом. — Ты вытираешь об Микасу ноги с такой регулярностью, будто это входит в твой ежедневный распорядок дня наравне с чисткой зубов. Эрен дернулся, словно от пощечины. Он открыл было рот, чтобы привычно огрызнуться — выдать что-то про её чрезмерную опеку или про то, что он не просил его спасать, — но слова явно застряли в горле, когда он посмотрел Леви в глаза. — Она сейчас аппарировала к Кирштейну не потому, что ей очень нравится его рожа, — продолжил Леви, медленно вращая стакан в пальцах. — Она пошла унижаться перед ним, чтобы у тебя был хоть какой-то шанс не сгнить в камере. А ты вместо благодарности заставляешь её делать грязную работу. — Я никогда не просил её убиваться из-за меня. И тебя не прошу, — глухо отозвался Эрен, но без прежней уверенности в голосе. — В этом и проблема, Йегер. Ей не нужно разрешение, она просто любит тебя — так, как умеют только Аккерманы. И то, что ты этим бессовестно пользуешься, делает тебя ублюдком похлеще, чем каст всех Непростительных вместе взятых. — Любит, — тихо повторил он. — Знаешь, Леви, иногда мне кажется, что эта ваша аккерманская верность — самое жестокое проклятие, которое только существует в магическом мире. Она не выбирала меня сознательно, как ты, ей было всего лишь семь лет, когда мы познакомились. Она просто привязана ко мне, как домовой эльф к ненормальному хозяину. Я бы давно подарил ей одежду, но она никогда не откажется от маминого шарфика. — Не смей сравнивать её с эльфом, — ледяным тоном оборвал его Леви. — Она делает выбор в твою пользу каждое утро, когда просыпается. Быть рядом с тобой — это её воля, та самая, которую ты так ценишь в себе, но в упор не хочешь замечать в ней. Знаешь, лучше бы она осталась с Кирштейном и не трахала себе мозги об твоё упрямство… Эрен тяжело уронил голову на руки, запустив пальцы в спутанные волосы. — Я ненавижу этот выбор, Леви, потому что я его не заслуживаю. Ни на грамм. — Это не тебе решать, заслуживаешь или нет. Микаса имеет полное право совершать ошибки. Всё, что в твоих силах сейчас — не сделать эту её ошибку фатальной. И ты об этом позаботишься, если она тебе хоть немного дорога. Хотелось схватить этого мальчишку за шиворот и встряхнуть так, чтобы зубы застучали. Выбить метким ударом всю эту дурацкую боязнь признать, что его могут любить таким, какой он есть, со всей его внутренней гнилью и неудачно подавляемой яростью… Но Леви вовремя опустил руку. Ему и так досталось. Эрен сейчас напоминал механизм, у которого вырвали половину шестеренок, но заставили работать на пределе, еще один удар — физический или моральный, неважно — и он просто рассыплется в пыль прямо здесь, на кухонном полу. Леви молчал долго, слушая, как дождь бьет по карнизу. Вспоминал все те моменты, когда ему хотелось просто развернуться и уйти, оставив этого сумасбродного мальчишку на растерзание системе. Но каждый раз что-то его останавливало. За прожитые годы Леви видел многих талантливых ребят, которые ломались под тяжестью собственного дара или чужих ожиданий, и отчаянно хотел спасти от такой судьбы хотя бы кого-то. Эрен на эту роль подошел бы идеально, если бы не брыкался всякий раз, как бешеный кентавр. Но если бы Леви были нужны только покладистые и предсказуемые подчинённые, он бы набрал себе взвод домовиков или, чем Мерлин не шутит, повёлся на гениальные идеи Зика… Он посмотрел на Эрена: тот сидел, ссутулившись, и в кои-то веки в его взгляде не было того вызова, от которого обычно хотелось прописать ему профилактический подзатыльник. Алкоголь и усталость притупили эту его вечную внутреннюю борьбу, и теперь он больше не казался потенциальной угрозой национальной безопасности, а просто измотанным вчерашним подростком, который запутался в дурных мыслях, как в собственных ногах после пары стаканов огневиски. Показать бы его такого Визенгамоту — мигом сняли бы все обвинения, извинились и рассосались, как ни в чём не бывало… Какой нахрен Империус, если он сам себя с трудом контролирует? — Ладно, — Леви потянулся к бутылке и плеснул Эрену еще на два пальца. — Видишь, всё не так страшно: ты выжил после извинения, и я даже не сломал тебе нос. В следующий раз постарайся сделать это на трезвую голову, если будет необходимость. — Следующего раза может не быть. Поэтому я и говорю тебе это сейчас. Не хочу потом всю жизнь жалеть о том, что не извинился. Леви замер, так и не убрав руку от бутылки. — Послушай меня, мелкий паршивец, — чеканя каждое слово, произнес он. — Я угробил слишком много нервов, вытаскивая тебя из сотни жоп, не для того, чтобы ты сейчас сдался. — Я не сдаюсь, Леви. Я просто… — Твой брат хочет, чтобы ты сам надел на себя тюремный ошейник, решив, что у тебя нет выбора. Если ты сам не сознаешься в преступлении — им не доказать твою вину, так что собери свою волю в кулак и борись до последнего. Её у тебя на десятерых хватит, мне ли не знать. — Моя воля — это то, за что меня судят, капитан, — невесело ухмыльнулся он. — Ладно, ты прав. Сдаваться рано. Посплю немного, если получится, — он поднялся, чуть пошатнувшись — алкоголь все же брал своё. — Иди и ты, Леви. Кровать Микасы свободна, а тебе нужно будет выглядеть бодро и убедительно, когда ты начнешь рассказывать Визенгамоту о том, какой я пай-мальчик. — Попозже, — отмахнулся Леви. — Я ещё полистаю письма твоего братишки, может, что интересное накопаю. — Гляди не выкопай себе могилу. — Не беспокойся, Йегер. Моя могила уже давно вырыта, просто я в неё ложиться не спешу — там слишком много грязи, — Леви проводил его взглядом, пока Эрен, едва не спотыкаясь на ходу, не исчез в темноте коридора. Вяло скрипнула кровать в соседней комнате. Леви подождал минут десять, прислушиваясь к неровному сопению, а затем притянул к себе стопку пергаментов, перевязанных грубой бечевкой. Он читал вдумчиво, внимательно, стараясь игнорировать витиеватые рассуждения о тяжкой судьбе магического мира и не менее тяжком бремени старшего брата и выискивать суть. Ощущение было, как будто алмазы в дерьме искал. Письма Зика были истинным шедевром пассивной агрессии и манипуляции, где каждое теплое воспоминание было аккуратно заточено и смазано ядом. Да, Эрен не зря их игнорировал. Твой первый стихийный выброс магии едва не сжег наш сад. Ты тогда очень испугался собственной силы, Эрен. Она до сих пор тебя пугает? Может, Азкабан — это единственное место, где эта сила не причинит вреда тем, кого ты любишь?.. В детстве ты всегда просил почитать тебе сказку со счастливым концом. Но теперь ты знаешь, что счастливыми концы не бывают… Ты хочешь услышать от него «я горжусь тобой»? Наш отец не знает таких слов. Перестань бороться с слизеринской кровью, что течет в твоих жилах, это единственное «прости», которое он примет. — Сволочь бородатая, — тихо выдохнул Леви. Он достал из кармана палочку и коротким, резким движением припечатал письмо к столешнице. Хотя желание его спрятать или даже сжечь было невыносимым, но он оставил его на самом видном месте. Пусть Эрен прочитает, полюбуется на обезьяний бред, бодрящий лучше любого утреннего кофе… И соберет все остатки своего упрямства, лишь бы не поселиться в соседней камере с этим гадом до конца своих дней.        В четыре утра в прихожей раздался едва слышный щелчок — антиаппарационный барьер мягко пропустил «своего». Леви открыл глаза и мгновенно вскочил со стула, рука сама легла на рукоять палочки, но он тут же расслабился, опознав гостью — точнее, хозяйку. — Армин уже в пути, и Жан тоже будет, — лаконично отчиталась Микаса. — Правда, мне пришлось пригрозить на всякий случай, что если он не скажет правду, я засуну его метлу ему же в… — Избавь меня от подробностей вашего с Кирштейном досуга, Аккерман, — перебил её Леви, выпрямляясь и чувствуя, как затекшая спина отзывается резкой болью. — Главное, что он придет. Иди приведи себя в порядок, у нас осталось несколько часов, чтобы превратить этого похмельного идиота в несправедливо осужденного героя. Микаса лишь коротко кивнула и направилась к ванной. Вода зашумела в трубах, наполняя квартиру гулом, который окончательно стер остатки ночного оцепенения. Где-то через час дверь спальни открылась с натужным скрипом, и Йегер выполз из неё, растирая лицо ладонями. Леви молча указал на стол, где рядом со стаканом бодрящего зелья всё еще белело грёбаное письмо Зика. — Пей, Йегер. И читай это, впитывай каждое слово своего брата. Пусть эти буквы будут у тебя костью в горле, когда ты встанешь перед Визенгамотом. Если хоть на секунду засомневаешься — вспомни, как он милостиво разрешил тебе сдаться, и борись. Эрен подошел к столу, покачиваясь, словно корабль в шторм. Он читал медленно, но Леви видел, как его зрачки мерно сужаются, а свободная рука непроизвольно сжимается в кулак. — «Единственное «прости», которое он примет», — вслух пробормотал Эрен, и голос его прозвучал на удивление трезво. — Знаешь, что самое смешное, Леви? Зик прав, но мне уже нахер не сдалось его прощение. Раньше надо было. — Врёшь как дышишь, — вздохнул Леви, не сводя с него глаз. — Но если эта ложь поможет тебе не облажаться, пусть будет так. Иди в ванную, приди в себя окончательно. В Министерстве ты должен источать уверенность в себе, а не перегар и папочкины комплексы. — Так точно, капитан, — Эрен залпом осушил стакан с зельем, даже не поморщившись привычно от мерзкого привкуса, и скрылся за дверью. Леви достал из кармана старую помятую папиросу, поджег её и глубоко затянулся. Он редко курил, да и Микаса терпеть не могла запах сигаретного дыма, но сейчас ему было плевать. Он, конечно, слышал кое-что про Гришу Йегера. Его считали талантливым целителем, чуть ли не гением, спасшим половину магического Лондона от какой-то странной хвори в конце восьмидесятых. Его уважали, перед ним заискивали, его ставили в пример, но Леви теперь видел за этим фасадом нечто иное. Каким человеком нужно быть, чтобы оставить после себя двух таких искалеченных сыновей? Один превратился в фанатичного кукловода, мечтающего контролировать всех вокруг, другой, напротив — в затравленного зверя, готового грызть собственную лапу, лишь бы вырваться из капкана, который ему только мерещился… Гриша Йегер наверняка любил человечество в целом, но, похоже, совершенно не умел любить конкретного мальчика с вечно разбитыми коленками и бешеным огнем в глазах. И того, другого, который сейчас торчал в Азкабане — тоже, сколько бы Зик не пытался сделать вид, что он-то смыслит в отцовской любви. Сам Леви, конечно же, тоже был далек от экспертности в этом вопросе. Своего отца он не знал, детей так и не завёл. Вся его «отцовская» практика сводилась к тому, чтобы заставлять подчиненных драить полы до блеска и не дохнуть в первой же вылазке за головами особо опасных преступников. Но даже его скудных познаний хватало, чтобы понять: то, что Гриша сотворил со своими сыновьями, было не воспитанием, а долгосрочным экспериментом, который в итоге рванул всем в лицо. Эксперименты Леви никогда не осуждал, а вот отказ брать на себя ответственность за их последствия — другое дело… Он плеснул себе на дно рокса еще каплю виски — чисто символически, чтобы смыть привкус табака. Думал о том, как странно тасуется колода: он, человек, ненавидящий беспорядок и хаос, стал главным защитником самого хаотичного существа во всём магическом мире… Если этот сумасшедший мальчишка сегодня не уедет в карете до Азкабана, он, Леви, сделает всё, чтобы стать для него тем, кем Гриша и Зик никогда не были. Не судьей, не ментором и уж точно не кукловодом: просто тем, кто всегда вовремя даст подзатыльник или подставит плечо, по ситуации, но никогда — слышишь, обезьяна, никогда! — не потребует ломать себя ради чужих идеалов. И если судьба на этот раз будет благосклонна, у него получится.