Часть 23. Микаса

Микаса сидела в глубоком кресле, сжимая в руках бокал с игристым вином, к которому так и не притронулась. На столе догорали ароматические свечи, отражаясь в золотистых пузырьках. По всем законам жанра это должна была быть самая счастливая ночь в её жизни, но атмосфера была совершенно безрадостной. Жан сидел напротив, расстегнув рубашку. Его усталое лицо всё еще хранило отпечаток недавней вспышки гнева. — Я совсем не так себе представлял этот вечер, Микаса, — тихо произнес он, глядя куда-то мимо неё. — Прости меня. Нельзя было позволять ему превращать наш с тобой день в этот балаган. Микаса мягко улыбнулась. Внутри неё всё еще клокотала злость, но вовсе не на Жана. — Не вини себя. Это не ты всё испортил. Она знала, что Эрен сейчас где-то там прижимает лед к лицу и, скорее всего, проклинает весь мир. Эхо чужой боли и отчаяния упрямо пробивалось к ней, несмотря на огромное расстояние. Какой-то части её хотелось прямо сейчас аппарировать к нему, высказать всё, что не успела или не хотела при посторонних свидетелях, врезать ему ещё пару раз, а потом, возможно, самой обработать его раны, но она подавила этот порыв. Хватит. Эрен никогда не наберется мужества, чтобы банально извиниться перед ней. Даже если он действительно сказал глупость, не подумав — понял ведь, отчего она так взбесилась, но даже не попытался успокоить. А значит, плевать он хотел на её чувства. — Опять хочешь сбежать к нему? Микаса отставила бокал, поднялась на ноги. Грустный взгляд Жана теперь был почти обреченным. — Хочу, — честно призналась она. Вскарабкалась на колени к Жану, запечатлела нежный поцелуй на его губах. — Я знаю, что Эрену сейчас очень плохо. Но если он не хочет быть со мной в радости, мне ни к чему быть с ним в горе. — Значит, тебе радостно? — Жан наконец-то расплылся в неуверенной улыбке и обвил её талию руками. — Почти, — шепнула Микаса, зарываясь пальцами в мягкие волосы. — Если не считать того, что у меня до сих пор ноют костяшки. У Йегера всегда была слишком крепкая челюсть. Жан негромко рассмеялся, и этот звук, живой и настоящий, окончательно вытеснил из комнаты печальное эхо той нелепой уличной драки. Он притянул её ближе, утыкаясь носом в изгиб шеи. Шепотом начал рассказывать про дом, который присмотрел в пригороде Лондона — старый, каменный, с заросшим садом, где по утрам вместо шума автомобилей слышно только пение птиц… — Мне и здесь нравится, Жан. — Но тут тесновато для двоих, — неуверенно возразил он, заглядывая ей в глаза. — Я хочу, чтобы у тебя было больше пространства, чтобы ты чувствовала себя как дома. Микаса обхватила колени руками, глядя на огонь в камине. — Я жила в похожем домике в детстве, Жан. У меня была только кровать и маленький столик, но я могла часами смотреть на звезды из окна спальни, и тогда мне казалось, что весь этот мир — только мой. Там всегда было так тихо… — Она сделала паузу, чувствуя, как ком подступает к горлу. — До того дня, как в дверь постучали те люди. Мама пыталась спрятать меня, а отец… Он даже не успел выхватить палочку, когда в него врезалась вспышка заклинания. Я тогда ничего не понимала, слышала только, как он кричал и извивался на полу, словно… словно… я даже не знаю, с чем сравнить, Жан. Она запнулась, вытирая подступившие слёзы. — Маму убили просто за компанию. Я до сих пор думаю, что она могла спастись, если бы её не было дома — им явно нужен был отец, наверное, он где-то перешел им дорогу… А потом… Они пожалели меня, Жан, представляешь? — Микаса всхипнула, качая головой. — Убили двоих взрослых, а потом внезапно проявили милосердие к ребёнку… Один из них просто схватил меня за руку, меня чуть не вывернуло наизнанку, и я оказалась в каком-то маггловском городке, прямо посреди пустой рыночной площади, глубокой ночью. В горле пересохло: она сделала глоток шампанского, поморщилась, глядя на золотистые пузырьки в бокале. Зачем она всё это ему рассказывает, зачем делает вечер ещё тоскливее?.. Но Жан смотрел на неё с искренним сочувствием, обнимая за плечи. Он знал её историю в общих чертах — да все знали. Полукровка, родители погибли, когда она была ребёнком, воспитывалась дальше в маггловской семье, познакомилась с Эреном и так приобщилась к магическому миру. Но Микаса никогда и ни с кем не говорила о деталях той ночи, даже с Эреном и Армином. — Наутро меня нашли полицейские. Я не могла вымолвить ни слова, просто смотрела сквозь них. Они прошлись по окрестностям, не нашли моих родителей и решили, что я брошенный ребёнок. Так я и попала в приют. Но… Зачем ты всё это слушаешь? Это ведь не то, что полагается обсуждать в вечер помолвки. Мы должны говорить о будущем, а не о прошлом. Жан мягко накрыл её ладонь своей, сжал плечо чуть крепче. — Будущего без прошлого не бывает, Микаса. Я хочу знать о тебе всё, что ты готова рассказать — и про твоих родителей, и про первые магические всплески, и про любимое платье в детстве. Если мы собираемся прожить всю жизнь вместе, у нас не должно быть секретов друг от друга. Микаса молчала, вслушиваясь в треск догорающих поленьев. Медленно выдохнула, чувствуя, как невидимая броня, которую она носила годами, даёт трещину. Но латать её не хотелось. Только не сейчас. — У меня было платье, — тихо начала она, прислоняясь головой к плечу Жана. — Светло-голубое, с вышитыми мамой колокольчиками, с очень широким подолом. Я верила, что если в нём кружиться достаточно быстро, можно взлететь… Больше не было тени Эрена, стоявшей между ними — были только тихие признания, прерывистый шепот и тепло ладоней, согревающих друг друга. Микаса рассказывала о том, о чём молчала годами, и с каждым словом ей казалось, что тяжёлый камень, лежавший на сердце, становится чуть легче. Эрен бросил её, а Жан был здесь, рядом — надежный, открытый и честный, и он полностью заслуживал того, чтобы она была с ним не только телом, но и мыслями. Она обязана была уснуть и проснуться рядом с ним, как он и мечтал все эти годы. Нежась в объятиях Жана, Микаса заставила себя сосредоточиться на тепле его кожи и ровном стуке его сердца. Закрыла глаза, выстраивая в сознании ту самую стену, о которой говорил капитан. Камень за камнем, холодным гранитом и стальными засовами методично отсекала эхо боли, ярости и горечи, которые не принадлежали ей. Щёлк. Больше никаких пробуждений среди ночи от того, что Эрену приснился очередной кошмар. Щёлк. Никакой фантомной боли, когда он ранится в очередной бойне. Щёлк. Никакой вины за то, что она смеет быть счастливой без него. Щёлк. Щёлк…

***

Жан уже давно уснул, но к Микасе сон упрямо не шёл. Она лежала, размышляя, как ей теперь вести себя с Эреном — и, наверное, с Леви тоже. За последние годы он стал для неё кем-то гораздо большим, чем просто бывший учитель или дальний родственник. Он был единственным, кто понимал её истинную природу, был её якорем, когда Эрен превращался в бурю. Если она бросит Эрена сейчас, не станет ли это концом их странной дружбы? Не сочтет ли Леви её дезертиром, оставившим свой пост у постели больного, которого они оба когда-то поклялись защищать?.. Тихий стук клюва в окно отвлек её от размышлений. «Леви? Армин?» — пронеслось в голове. На долю секунды сердце пропустило удар: «Эрен? Неужели он всё-таки решился написать?..» Она осторожно, чтобы не разбудить Жана, выбралась из-под одеяла и открыла окно. Отвязала свиток, развернула пергамент, ожидая слов утешения или объяснений, но первые же строки заставили её похолодеть. «Кирштейн, Твоя помощь Йегеру поставила под удар весь наш план. Если он сорвется — это будет на твоей совести. Больше никаких сантиментов с Аккерман. Жди инструкций и больше не смей самовольничать. Т.К.». Микаса перечитала сухие, злые строчки еще раз. Буквы расплывались перед глазами. «Никаких сантиментов с Аккерман». Ночной холод из открытого окна морозил её кожу сквозь тонкую ткань, но он был ничем по сравнению с тем ледяным оцепенением, что сковало её изнутри. Она медленно повернула голову и посмотрела на спящего Жана: в мягком лунном свете его лицо казалось безмятежным, почти святым. Тот самый Жан, который всего пару часов назад обещал ей притащить из маггловских магазинов телескоп, чтобы удобнее было рассматривать созвездия, тот самый Жан, в чьих объятиях она только что пыталась возвести стену, чтобы спастись от собственного прошлого, всё это время принимал участие в заговоре против Эрена?.. «Самовольничать…» — её мысли зацепились за последнее слово, как за спасительную соломинку. Значит, он всё-таки пошел против них ради неё. Или это была часть многоходовочки, чтобы втереться к ней в доверие? Нет, Жан никогда не был на них способен… Или же она совершенно не знала человека, за которого согласилась выйти замуж, и, ослепленная желанием наконец-то обрести покой, позволила себе видеть лишь то, что хотела? Жан в школе не подпал под влияние Зика, напомнила она себе. Но разве он не мог бы присоединиться к нему добровольно — если Зик решил подставить Эрена, а Жану нужно было убрать его с дороги, чтобы добраться до неё… Мог ли Жан, всегда такой рациональный и приземленный, поддаться на это искушение? Наверное, да. Но зачем тогда он согласился защищать Эрена в суде? «Ты знаешь — я не смогу тебе отказать. Я приду, встану перед Визенгамотом и подтвержу всё, что вы хотите…» Микаса посмотрела на Жана — он спал, повернув голову к её подушке, словно даже во сне тянулся к ней. Внутри неё боролись два чувства: жгучая жалость к человеку, который так отчаянно пытался её добиться, что переступил через свои гриффиндорские принципы, и холодная, аккерманская ярость за то, что её сделали главным призом в этой дурацкой игре.

***

Микаса материализовалась в прихожей с глухим хлопком, который отозвался резкой болью в висках. Дом, в котором она провела несколько счастливых лет, теперь отчего-то ощущался совершенно чужим. Она тяжело прислонилась к двери, прижимая ладонь к груди и пытаясь унять бешеное сердцебиение. Пусть здесь будет кто-то, кроме Эрена. Пожалуйста… Из кухни выглянул Армин, на его лице промелькнула виноватая, мягкая улыбка, и Микаса выдохнула с облегчением. — Микаса, послушай, — он сделал шаг навстречу. — Мне ужасно жаль за то, что устроил Эрен. Я пытался с ним поговорить, но он сейчас… Он не в себе. Пожалуйста, не принимай его слова близко к сердцу… Армин говорил быстро, привычно сглаживая углы, пытаясь склеить разбитую вазу их дружбы, но его голос доносился как будто издалека. Сейчас Микаса не чувствовала ни злости на Эрена, ни признательности за утешение — внутри была только звенящая ледяная пустота. — Микаса, мы всё исправим, правда. Жан — замечательный человек, и он сделает тебя счастливой, а Эрену просто нужно время… — Армин, — тихо прервала она поток извинений. Медленно, словно рука весила тонну, она подняла кисть и протянула ему смятый пергамент. Армин умолк на полуслове. — Что это? — Читай, — коротко бросила она. Она наблюдала за ним, не отрывая взгляда. Видела, как он пробегает глазами строки, как его лицо внезапно бледнеет, становясь почти белым, под цвет пергамента. — Мерлин, — наконец выдавил из себя Армин. — «Никаких сантиментов с Аккерман»? Она кивнула, не в силах больше сдержать слёзы, и Армин тут же бросился к ней. — Прости, — он обнял её так крепко, словно пытался защитить от всего мира. — Прости меня, Микаса. Я ведь сам уговаривал тебя дать Жану шанс, я понятия не имел… — Не извиняйся, Армин, — тихо, но твердо произнесла она. — Аккерманы не выбирают сторону по чужим инструкциям. Это было моё и только моё решение.