Часть 26. Зик

Смена времен года в вечно мрачном и холодном Азкабане почти не ощущалась. Дементоры ежедневно скользили по коридорам, как сгустки чёрного дыма, оставляя за собой иней на решетках и тошноту на душе, но Зик всегда знал, когда снаружи наступала весна. Солнце поднималось чуть выше, и узкая полоса света с каждым днем на несколько минут дольше задерживалась на противоположной от маленького окошка стене. В эти дни он и сам как будто пробуждался от зимней спячки — хотелось что-то делать, двигаться, заставлять шестеренки в голове вращаться быстрее, обгоняя монотонный ритм волн, которые то и дело разбивались об скалистый берег островка. Но в тесной клетке четыре на четыре метра особо не разгуляешься. И даже поболтать не с кем: в его крыле было всего две камеры и вторая уже два года пустовала. У Зика было несколько идей, как разнообразить этот бесконечный день сурка, но большинство из них требовали либо волшебной палочки, либо отсутствия дементоров, либо хотя бы приличного ужина, а не той гадости, которой кормили заключенных. Его палочку сломали еще в день ареста, но Министерство недооценило его таланты. Когда ты годами оттачиваешь собственные магические способности, десятидюймовая деревяшка в руках становится лишь посредником — полезным и удобным, но не то чтобы обязательным, а времени на практику одного-единственного заклинания у него было предостаточно. Зик прикрыл глаза, в который уже раз вызывая в памяти то самое воспоминание. Ему одиннадцать, он в очередной раз ввязался в драку с гриффиндорцами, и его очки разбиты вдребезги. Он сидит в кабинете профессора Ксавьера, шмыгая носом и ожидая долгой и нудной лекции о важности соблюдения дисциплины и поддержания дружбы между факультетами (лучше бы её львам прочитали, чтобы не нападали трое на одного!). Но профессор Ксавьер не ругается: он берет разбитую оправу, аккуратно складывает осколки, мастерски использует Репаро. Трещины срастаются, становясь почти невидимыми. Профессор протягивает исцеленные очки, треплет его по волосам и добродушно улыбается. — Всё в этом мире можно починить, Иезекииль, если знать правильное заклинание… Зик ненавидит своё полное имя — им его зовут только родители, и то, когда нужно отругать непутёвого сына. Но из уст профессора оно почему-то звучит приятно, так, как будто кто-то взрослый и умный наконец-то признаёт его равным себе. Из кончиков пальцев Зика вырвалось неясное белое марево. Ему не хватало сил, чтобы принять давно знакомую форму огромной обезьяны — это было бесформенное, пульсирующее серебристое облако, которого было всё же достаточно, чтобы оттолкнуть подступившую к решетке тьму. Дементор, зависший возле его камеры, издал какой-то недовольный вой и неохотно отпрянул, отправившись искать более легкую добычу. Хорошее воспоминание из детства омрачается лишь одним фактом: уже в следующем учебном году профессор покинул школу. Но Зик старается об этом не думать, чтобы не разрушить призрачный и слабый Патронус раньше времени. Надо было всё-таки закончить то, что они с Леви так бодро начали… Мысли невольно вернулись к тем душным вечерам в пустой аудитории, где они с Леви — два образцовых студента с совершенно разными взглядами на мир — пытались постичь азы анимагии. Фокус с превращением в животного казался им высшим пилотажем в трансфигурации, заветной мечтой, ровно до того момента, пока они не выяснили свои потенциальные формы. Зик едва заметно усмехнулся, вспоминая лицо Леви в тот момент. Он сам пророчил Аккерману что-то стремительное и опасное, вроде пантеры или, на худой конец, коршуна, но итог эксперимента был неумолим: такса. Коротконогая, упрямая и злобная собака. — Зато верная, — проворчал тогда Леви, будто оправдаться пытался за собственную натуру. — Верность — это прекрасно, Леви. Но я уже себе представляю, как ты будешь штурмовать нычку темных магов. Они ожидают увидеть как минимум дракона, а к ним залетает это очень компактное и очень бесполезное нечто… Аккерман зыркнул на него своим фирменным убийственным взглядом. — А ты планируешь закидывать их бананами, Йегер? Итог эксперимента Зика был не краше — огромная, нескладная горилла с непропорционально длинными руками. В воображении он видел себя мудрым филином или вороном, но магия оказалась ироничной сукой: она выдала ему животное, которое ассоциировалось лишь с грубой силой и нелепостью. Они больше не возвращались к этой теме. Просто стерли записи, сожгли пергаменты с расчетами фаз луны и сосредоточились на чём-то более классическом. Хотя Аккерман, гад такой, всё же не упускал возможности обозвать его обезьяной, но Зик в долгу не оставался, периодически напоминая Леви, что в случае опасности тот всегда может спрятаться под диваном. — А было бы хоть какое-то развлечение в этой дыре, — грустно пробормотал он. — Да и кто знает, может, на животных дементоры влияют иначе… Он задумался. Теоретически, анимагическая форма сохраняет человеческий разум, а значит, остается уязвимой для этих монстров, но чувства зверя притуплены, инстинкты порой перекрывают ту самую тонкую материю, которой питаются стражи Азкабана. Наверное, дементорам всё ещё будет чем поживиться, но самому анимагу будет проще выносить этот мерзкий процесс. И всё же тот эксперимент был правдив — по крайней мере в отношении Леви. Он вцепился в свои идеалы и своих людей мертвой хваткой, как и подобает мелкому, но свирепому охотничьему псу, который не разожмет челюстей, даже если его будут бить палками. Но почему он сам был обезьяной? Может быть, потому что обезьяна — это пародия на человека? Существо, которое обладает почти человеческим интеллектом, с легкостью имитирует чужие жесты и улыбки, но лишено человеческого благородства. Магия, в отличие от людей, не верила в его актёрскую игру, она видела суть: он всегда сидел в стороне, чуть выше, на своей воображаемой ветке, наблюдая за тем, как внизу, в грязи и крови, копошатся остальные… — Беспалочковый Патронус в таких условиях… Твой талант всегда граничил с гениальностью, Зик. Он медленно открыл глаза, позволяя ненужному уже серебристому сиянию угаснуть. Вместо дементора перед решеткой стоял человек, чьё лицо он только что видел в своих воспоминаниях. За месяцы, которые они не виделись, Том Ксавьер заметно постарел: глубокие морщины прорезали лоб, а потрепанная мантия ещё сильнее выдавала возраст своего владельца. Так и не скажешь, что ему едва за шестьдесят — совсем смешной возраст для волшебника. Надо же, он думал, что первым его посетителем в этом году станет Леви или хотя бы Эрен… Но всё же приветливо улыбнулся, поправляя очки. В местах столь отдаленных возможностью поговорить с живым человеком не разбрасываются. — Чему только не научишься, лишь бы выжить и не выжить при этом из ума… Какими судьбами в нашем скромном пансионате? Ксавьер подошел ближе, и его голос упал до шепота, который едва перекрывал завывание ветра за стенами крепости. — Твоя тёмная лошадка взбрыкнула в самый неподходящий момент, пошла против прямого приказа и дала свидетельства в пользу Эрена. А я предупреждал тебя, Зик: если хочешь добиться успеха, нужно использовать только самых лояльных людей… Тёмная лошадка? Кирштейн, что ли? Кажется, только за него Зику пришлось лично вступиться: Ксавьер ни в какую не хотел связываться с этим дерзким гриффиндорцем, у которого в личном деле было больше штрафов за драки, чем успешно сданных экзаменов. Но Зик видел в парне здоровый эгоизм и не очень здоровую неприязнь к Эрену: идеальный коктейль, чтобы взболтать и направить в нужное русло. — И что теперь, мистер Ксавьер? Всё пропало? — насмешливо поинтересовался он. — Мы не справимся с двумя аврорами без помощи взбалмошного заведующего порталами? Неужели вы притащились сюда через полстраны только ради того, чтобы пожаловаться на плохую дисциплину младшего министерского персонала? Зик вгляделся в потрясенные глаза Ксавьера. Надо же, он всегда был лучшего мнения о сообразительности бывшего наставника… — Моя главная задача — вывести Эрена и Леви из строя. Растоптать их самоуверенность, заставить их сомневаться в каждом слове, в каждом человеке рядом, и самое главное — друг в друге. Да, было бы здорово, если бы план с Империусом сработал, это была бы красивая, изящная партия, но я никогда не рассчитывал на него всерьёз. Зик сделал паузу, наслаждаясь выражением нарастающего ужаса на лице визитера. Подошёл к самой решётке, так что их лица разделяли лишь несколько дюймов металла. Обвинить Эрена в том, что он подчинил себе волю Леви… Это был меткий удар в самое сердце их нерушимой связи. В глазах Министерства и общества это превратило Эрена из талантливого аврора в юного тирана, который не гнушается грязными методами, а для Леви, для этого верного, свирепого пса, мысль об этом стала бы персональным адом. Империус был бы идеальным объяснением того, почему такой опытный и жесткий аврор, как Леви, раз за разом закрывает глаза на импульсивность и ошибки Эрена, а в том, что младший брат их допускает день за днём, Зик ничуть не сомневался. «Действительно ли я с ним по своей воле или я — лишь цепной пес, чей поводок крепко сжат в руке мальчишки?» Зик буквально смаковал эту мысль, представляя, как она разъедает разум Аккермана. И, возможно, Эрена — в качестве приятного бонуса. — Прежде чем кого-то чинить, нужно его сломать, а саморазрушение — лучшая из всех возможных поломок. Хотя бы потому, что никто не докажет нашу к ней причастность.