Часть 29. Микаса

Микаса никогда не жаловалась на тесноту в их с Эреном квартире. Летом у них стабильно гостил Армин, иногда ночевал Леви и это не было проблемой, но с появлением Петры квартира словно сжалась до размеров спичечного коробка. И дело было даже не в чемодане и не в лишней паре обуви у порога. Сам факт опеки, навязанной Леви и Эреном под соусом родственных связей, заставлял Микасу чувствовать себя беспомощным ребенком, чья территория ограничена маленькой детской кроваткой, или объектом в музейной витрине, который обложили мягкой ватой, чтобы не разбился. Музей-то огромен, а вот её личное пространство сжалось, напрочь заканчиваясь там, где начиналась Петра. Эрен всё ещё косился на Петру недоверчиво и не особо стремился с ней общаться, что только подливало масла в огонь раздражения Микасы и портило и без того не самую приятную атмосферу их дома. Вечерами он где-то пропадал, явно стараясь поменьше времени проводить рядом с ними, а Петра, напротив, заполняла собой каждый уголок, стараясь быть максимально полезной и незаметной одновременно. Получалось так себе. Петра чем-то напоминала Сашу, и Микаса, возможно, с удовольствием провела бы с ней несколько дней или даже месяцев, но как только она начинала настороженно оглядываться по сторонам, когда они просто шли с рынка, Микаса сразу вспоминала, что рядом с ней не подружка, а телохранитель, и раздражение накатывало с новой силой. — Я сама помою посуду, — холодно заметила Микаса, когда та в очередной раз потянулась к раковине. — Ты здесь гостья, а не прислуга. Петра обернулась, лучезарно улыбнувшись, и в этой улыбке не было ни капли притворства. От того было ещё тошнее. — Я просто не выношу сидеть без дела, а помыть пару тарелок для меня — это отдых по сравнению с той работой, которую приходилось делать дома каждый день. Иди, присядь. У тебя был тяжелый день на работе, я же вижу. Микаса только покачала головой, сжимая в руках полотенце. Её бесило, что Петра видит её темные круги под глазами, и то, как Микаса неосознанно тянется к палочке, когда на лестничной клетке раздаются чужие шаги. Бесило то, как быстро квартира перестала принадлежать только им с Эреном. Но еще больше бесило то, как ловко эта женщина управлялась с хозяйством. К вечеру третьего дня, когда Эрен в очередной раз свалил на встречу со связными (хотя Микаса подозревала, что он просто где-то напивается), а за окном зарядил мелкий, пронизывающий дождь, она поймала себя на том, что просто сидит на кухне и молча наблюдает, как Петра заваривает чай. Сил спорить уже не осталось. — Он всегда был таким? — вдруг спросила Микаса. — Кто? — Леви. Вы же давно знакомы. — Давно — это слабо сказано, — мягко улыбнулась она, присаживаясь напротив и обхватывая свою кружку ладонями. — Кажется, с прошлой жизни. Каким «таким»? — Ну ты знаешь, — Микаса чуть смутилась: сплетничать за спиной о Леви ей не хотелось, но любопытство брало своё. — Невыносимым? — понимающе подмигнула Петра. — Резким, помешанным на чистоте и смотрящим на всех так, будто мы — колония опасных микробов? Микаса едва заметно кивнула, и Петра тихо рассмеялась. — Он не всегда был таким… отмороженным, — Петра сделала глоток чая и уставилась в окно, по которому стекали капли дождя. — Знаешь, я ведь была влюблена в него. По-настоящему. Десять лет назад мне казалось, что мир вращается вокруг его редких одобрительных улыбок. Но улыбки исчезли, а мир вращаться не перестал. Микаса чуть не выронила чашку. Она внимательно посмотрела на Петру: мягкие черты лица, теплые янтарные глаза, готовность заботиться о каждом встречном. И Леви, который мог довести до истерики одним взглядом и чей завтрак обычно состоял из крепкого чая и язвительных замечаний… Более неподходящих друг другу людей и представить сложно. — Ты? В него? — Микаса не смогла скрыть изумления. — Прости, но как?.. Он же… ну, это же Леви. Он не самый подходящий объект для девичьих грез. — О, сейчас — возможно, — Петра подперла щеку рукой и ухмыльнулась. — Но ты бы видела его тогда, в аврорской школе. Нет, он не был душой компании, Мерлин упаси, но он был намного мягче. Помню, как однажды в рейде мы застряли в каком-то амбаре под проливным дождем: у Майка тогда промокли все спички, Гюнтер ворчал, а я дрожала так, что зубы стучали… Петра прикрыла глаза, и на её губах заиграла мечтательная улыбка. — Леви тогда молча снял свой плащ, набросил на меня и еще полчаса ругался, что я бестолковая девчонка, которая портит казенное имущество своими соплями. Но при этом он сам сидел в одной рубашке на сквозняке и следил, чтобы я не простудилась. А потом, когда мы вернулись, он тайком подложил мне в сумку фляжку с лекарственным зельем. Микаса невольно хмыкнула. Это было похоже на Леви — совершить акт милосердия и тут же облить его сверху тройной порцией сарказма, чтобы никто не заподозрил наличие у него доброго сердца. — А еще он обладал совершенно невыносимой привычкой поправлять чужие чары, — Петра тихо прыснула, и в её глазах заплясали искорки. — Однажды на совместной тренировке я пыталась отработать Протего, Леви минут десять изводил меня своими атаками и сверлил взглядом, пока я окончательно не выдохлась. Вспомнились их тренировки в Хогвартсе. Леви, даже будучи моложе, явно умел создавать вокруг себя хорошо знакомую ей зону абсолютного дискомфорта одним своим присутствием. — И что он сделал? Высмеял тебя? — Если бы! — Петра забавно сморщила нос. — Он подошел и заявил, что мои взмахи палочкой напоминают движения пьяного тролля, пытающегося прихлопнуть муху. А потом, ворча о том, что из-за таких неумех Аврорат превращается в балаган, он встал за моей спиной, взял мою руку в свою и просто показал, как надо, без лишних слов. И пока он направлял мою руку, я чувствовала, как его рука, несмотря на весь этот холодный тон, была тёплой и какой-то на удивление надежной… Петра замолчала, помешивая чай ложечкой. Звон металла о фарфор в тишине кухни звучал почти гипнотически. — Однажды какой-то заезжий хлыщ из Шармбатона решил вызвать его на дуэль. Наговорил кучу гадостей про коротышку с дурными манерами. Мы все ждали грандиозной драки, а Леви просто наколдовал в туалете такие чары липкости, что несчастный француз приклеился к унитазу на добрых три часа. Причем сделал это так филигранно, что ни одно контрзаклятие не помогало, пока Леви сам не соизволил снять чары, мимоходом заметив, что уборка сортиров в Министерстве оставляет желать лучшего. Микаса почувствовала, как её губы непроизвольно расплываются в улыбке. Это было так по-аккермановски — отомстить максимально эффективно, максимально унизительно и при этом сохранить безупречно чистые руки. Чуть дольше обычного задержала взгляд на чаинках, плавающих на дне кружки. Вспоминать те времена было странно: тогда они казались ей бесконечной полосой препятствий, а сейчас — почти утраченными моментами покоя. — Леви обучал нас троих — меня, Эрена и Армина — так, будто завтра наступит конец света, и единственное, что нас спасет, это идеально отточенный взмах палочки, — Микаса слабо улыбнулась. — Однажды он приказал нам втроем продержаться против него десять минут. Армин выстраивал сложную стратегию защиты, Эрен, как обычно, попер на рожон с боевыми чарами, а я просто пыталась прикрыть этих оболтусов. Микаса хмыкнула, вспоминая финал той тренировки. — Через три минуты мы все лежали в грязи. Армин остался без палочки, Эрен получил по башке рикошетом от собственных чар, а я была скована Инкарцеро. Леви подошел к нам и сказал: «Вы похожи на кучку флоббер-червей, которых выставили против дракона. Если вы сдохнете в первом же рейде, я лично приду на ваши могилы, чтобы высказать, как разочарован качеством вашей подготовки». — Жестоко, — тихо заметила Петра. — Да. Но пока мы, побитые и злые, плелись к школе, он шёл позади и накладывал на нас согревающие чары. У Эрена так горела задница, что он вряд ли что-то почувствовал, но я заметила. Микаса замолчала, и в кухне снова воцарился уютный шум дождя. — Он учил нас выживать, — тихо подытожила она. — Но иногда мне кажется, что он сам больше всех боялся, что мы не справимся. — Вот видишь, — кивнула Петра, — он не такой уж и плохой человек. Микаса задумчиво провела пальцем по краю стола. Впервые за эти три дня она посмотрела на присутствие Петры не как на вторжение в их с Эреном крошечный мир, а как на редкое окно в прошлое человека, который всегда казался ей наглухо запертым сейфом. Теснота квартиры больше не казалась удушающей — наоборот, в этом маленьком кухонном пространстве, наполненном запахом чая и звуками дождя, наконец-то стало уютно. Не хватало только Эрена. Интересно, что бы он сам рассказал о капитане?.. — Пей чай, — мягко повторила Петра. — Поможет тебе уснуть. А завтра мы вместе сходим на рынок, и обещаю: я буду оглядываться по сторонам не так заметно. Вижу ведь, как тебя это бесит. И всё-то она видит… Микаса сделала глоток. Чай был крепким, сладким и удивительно вкусным. — Хорошо, — тихо ответила она. — Но посуду мою я и это не обсуждается. Петра лукаво прищурилась и шутливо отсалютовала кружкой: — Слушаюсь, офицер Аккерман. Дисциплина — прежде всего. В замке входной двери внезапно повернулся ключ и из прихожей послышались тяжелые шаги. Эрен вошел на кухню, стряхивая капли дождя с волос. Он выглядел измотанным, его плащ промок насквозь, а взгляд был хмурым. Увидев Микасу и Петру, мирно сидящих за столом, он подозрительно прищурился: — Вы что, уже подружиться успели? Решаете теперь, как лучше меня придушить, пока я сплю, и зажить счастливым бостонским браком? — Почти, — невозмутимо ответила Микаса, пододвигая к нему свободный стул. — Обсуждаем твоего любимого капитана. Садись, Петра заварила отличный чай, согреешься хоть. Эрен фыркнул, но послушно уселся, придвинувшись ближе к Микасе. В кухне стало ещё теснее, но эта теснота Микасу вполне устраивала. — Мой «любимый» капитан? — Эрен криво усмехнулся, принимая из рук Петры кружку и жадно вдыхая пар. — Этот человек заставил меня переписывать рапорт трижды, потому что я, цитирую, «пишу так, будто павлинье перо засунули в задницу гиппогрифу и попросили изобразить китайские иероглифы». А когда я попытался возразить, что это мой авторский стиль, — Эрен со стуком поставил кружку на стол, — он просто лениво взмахнул палочкой, и чернила превратились в крошечных чёрных пауков, которые разбежались по всему столу. Спасибо хоть не в тараканов. Петра лукаво улыбнулась. — Мне он однажды сказал, что моя манера держать палочку напоминает попытки парализованного садового гнома дирижировать оркестром. Это у него комплименты такие, своеобразные. Леви Аккерман никогда не похвалит тебя в лицо, Эрен, но если у него есть время и желание тебя критиковать, значит, он всё ещё верит, что из тебя выйдет толк. — Пауки всё равно были лишними, — недовольно пробормотал Эрен, но хмуриться сильнее туч за окном всё же перестал. Потянулся к тарелке и взял печенье, которое Петра испекла еще днем. — Хотя, признаю, это было эффектно. Но неэффективно, — он улыбнулся, как будто вспомнил что-то приятное, но делиться не захотел. — Эффективность у него всегда на втором месте после воспитательного процесса, — подмигнула Петра, наблюдая, как Эрен с аппетитом расправляется с печеньем. — Спорю на галлеон, в следующий раз ты будешь выводить каждую букву так, будто от этого зависит судьба всего магического мира. — Или куплю наконец самопишущее перо и пойдет он в задницу гиппогрифа со своими замечаниями. — Вот видишь, ты уже мыслишь рационально, — рассмеялась Петра, подливая ему ещё чая. — Только будь с ним осторожнее. Надиктуешь ещё случайно: «Леви Аккерман — лучший кандидат на роль дементора», и эти пауки у тебя потом в трусах окажутся… Эрен поперхнулся чаем, закашлявшись так сильно, что Микасе пришлось похлопать его по спине. Петра знала, на какие рычаги нажимать: против общего врага в лице невыносимого капитана и общей любви к этому же человеку устоять было невозможно. — Ладно, — Эрен отставил пустую кружку и поднялся, потягиваясь до хруста в костях. — Сдаюсь. Чай сносный. Печенье — тоже. Спасибо, Петра. Петра в ответ лишь коротко и тепло кивнула, не пытаясь раздуть этот момент до неловкой сентиментальности. Она знала Эрена всего пару дней, но уже хорошо понимала цену этого скупого «спасибо». Возможно, и опыт общения с Леви пригодился… Когда шаги Эрена затихли в коридоре, и из комнаты донесся скрип старого кресла, Петра начала собирать посуду, и Микаса молча поднялась, чтобы помочь. Теперь, когда их локти сталкивались у раковины, это не вызывало у Микасы желания немедленно применить щитовые чары. Теснота квартиры вдруг перестала быть клеткой. Она превратилась в нечто уютное, похожее на старый свитер — местами колючий, но надежно спасающий от пронизывающего холода. — Знаешь, — тихо произнесла Петра, принимая из рук Микасы мокрую тарелку, — этот твой Эрен действительно хороший мальчик. Сложный, как и вы, Аккерманы, но у него доброе сердце. Не упусти свой шанс. — Шанс? На что? Петра аккуратно поставила тарелку в мойку и повернулась к ней, смахивая выбившуюся рыжую прядь со лба. В её тоне не было нравоучительных ноток, только спокойная мудрость человека, который уже прошел через шторм и теперь знает цену тихой гавани. — Шанс на то, чтобы быть счастливыми, — мягко пояснила она. — Знаешь, Леви ведь потому такой, что он свой шанс упустил. Он выбрал долг, дисциплину, роль непрошибаемого аврора и теперь его единственная компания по вечерам — это идеальный порядок и остывшая чашка чая. Микаса отвела взгляд, разглядывая мыльную пену в раковине. — Ты всё не так поняла, Петра. Мы с ним просто друзья. И я вообще люблю другого человека… точнее, думала, что люблю. Она задумалась, стоит ли делиться этой историей с Петрой, но та лишь понимающе кивнула. — Леви рассказал мне про твоего жениха. Ничего такого, это просто важная информация, чтобы я понимала ситуацию, если он вдруг решит нагрянуть без предупреждения… Но знаешь, я видела слишком много пар, которые клялись друг другу в вечной любви, а через год не могли находиться в одной комнате. Вам с Эреном комфортно вместе, и это намного важнее бабочек в животе, о которых мечтают юные девочки. — Комфортно? Знаешь, бывали дни, когда я готова была собрать вещи и уйти куда угодно, лишь бы не видеть его рожу, — Микаса горько усмехнулась, вспоминая детали их совместного быта, которые вовсе не тянули на красивую историю. — Наверное, когда ты мечтаешь придушить человека утром, а вечером подливаешь ему чай, на языке Аккерманов это и правда называется «комфортно вместе»… — Иди к нему, — бескомпромиссно ответила Петра, легонько подталкивая её к выходу. — Считай это приказом твоего телохранителя. Просто забудьте о том, что я здесь есть, и поболтайте по душам, вам обоим это нужно.        — О чем вы там так долго шептались? — спросил Эрен, не поднимая головы и яростно чиркая пером по пергаменту, едва Микаса вошла в его комнату. — О пауках в твоих трусах, — совершенно серьезно ответила она. Скрип пера оборвался на середине буквы. Он медленно поднял взгляд и впервые за три дня искренне, по-мальчишески рассмеялся. — Мерлин, Микаса, — выдохнул он, откидываясь на спинку кресла и запуская пальцы в и без того лохматые волосы. — Я же не выживу в окружении двух юмористок и одного занудного капитана. — Не преувеличивай, — Микаса подошла ближе и, не спрашивая разрешения, убрала с его лба прилипшую прядь. — Ты выживал в ситуациях похуже. Эрен перехватил её руку, на мгновение задержав её ладонь в своей. Его пальцы были испачканы в чернилах, а взгляд стал чуть серьезнее, но в нем больше не было той холодной отчужденности последних дней. — Поможешь? — он кивнул на растерзанный пергамент. — У меня там описание задержания звучит так, будто я не преступника ловил, а пытался уничтожить древнее зло. — Скорее, будто ты это зло возглавлял, — Микаса присела рядом, забирая у него испачканный листок. Пробежала глазами по неровным строчкам, где кляксы перемежались с яростными зачеркиваниями. Эрен наблюдал за ней с ехидной ухмылкой, подперев голову рукой. — Здесь нужно заменить «разорвал пространство мощным заклятием» на «применил стандартные дезориентирующие чары», — спокойно прокомментировала она. — Ты же рапорт пишешь, а не оду собственным талантам. — А одно другому не мешает. — Мешает, если ты не хочешь, чтобы Леви превратил твой отчет в чистосердечное признание в профнепригодности. Иначе завтра ты будешь дезориентирован мытьем полов в подвалах Министерства. На кухне затих шум воды — Петра закончила с посудой. — Давай с самого начала. Пиши. «Я, Эрен Йегер, в здравом уме и при полной памяти…» — Насчет «здравого ума» Леви точно поспорит, — усмехнулся Эрен, но всё же придвинул пергамент поближе. — Только оставь хотя бы то место, где я героически увернулся от проклятия Фоули. Это было действительно красиво. — «Героически увернулся» мы заменим на «сместился с линии огня», — невозмутимо отозвалась Микаса. — С безупречным изяществом. — С безупречным изяществом хромой кобылы. Пиши уже. Эрен страдальчески вздохнул, но послушно вывел предложенную фразу, стараясь на этот раз не слишком сильно давить на перо. На мгновение в комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным скрипом пергамента и уютным, приглушенным шумом дождя за стеклом. — Знаешь, — вдруг негромко произнес Эрен, не отрываясь от письма, — капитан действительно бывает невыносимым. Но если бы не его занудство, мы бы с тобой сейчас не рапорты писали. И вообще не факт, что были бы живы. Микаса улыбнулась, глядя на то, как свет лампы мягко очерчивает профиль Эрена. В этом признании было столько несвойственного ему смирения, что она почувствовала, как последние остатки её раздражения окончательно испаряются. — Наверное, — согласилась она. — Но если он услышит, что ты назвал его занудой, он заставит тебя переписывать это ещё и на латыни. Эрен со стоном уронил голову на сложенные руки. — Хуже пауков может быть только латынь, — глухо пробормотал он в столешницу. — Допишу завтра. Там ещё остались печеньки? — Петра спрятала часть, чтобы ты не съел всё за один присест. Но, думаю, за героическое смещение с линии огня тебе положена двойная порция. Эрен хмыкнул, наконец откладывая перо и поднимаясь со стула. Проходя мимо Микасы, вдруг наклонился и на секунду прижался губами к её макушке. Это было мимолетное, почти будничное касание, но от него по телу Микасы разлилось тепло жарче любого камина. Она осталась сидеть у стола, слушая, как в коридоре затихают его шаги и как на кухне едва слышно шуршит полотенце, под которым Эрен всё-таки отыскал свою награду. Кажется, она наконец почувствовала то, о чем говорила Петра. Бабочек в животе и правда не было. Вместо них внутри жило нечто более тяжелое и надежное — чувство абсолютной защищенности. Как будто этот невыносимый парень был чем-то вроде её шарфа: местами колючим, вечно взлохмаченным, но единственным, кто по-настоящему умел согреть. На древнем и тайном языке Аккерманов это и называлось «комфорт».