Часть 30. Эрен

— Экспеллиармус! Фестрал умудрился увернуться и даже открыл рот, но вместо того чтобы заржать, вдруг заговорил. Эрен думал, что так только в маггловских сказках бывает — чтобы скотина и человеческим языком. Оказалось, и в магическом мире такие чудеса тоже случаются. — Поговорим? — Жан выплюнул это слово вместе с кровью из разбитой губы. Эрен кивнул, уже зная, что в следующую секунду Жан попытается сократить дистанцию. В голове вспыхнула короткая картинка: Кирштейн делает резкий выпад вправо… — Депримо! — Эрен ударил на опережение, целясь ровно в ту точку, куда Жан только собирался сделать шаг. Каменные плиты под ногами Жана треснули, заставляя того пошатнуться. Других слов для ебучего Кирштейна у него не нашлось бы. Хотя, если поискать… Да вот только в Азкабан не хотелось, так что придется ограничить словарный запас допустимой боевой магией. — С мамкой своей поговори! — рявкнул Эрен. — Инсендио! Струя пламени лизнула рукав мантии Жана. Тот выругался, едва успев выставить щит. Сдерживаться не хотелось. Вся та злость, что копилась последние дни в тесной квартире под присмотром Петры, всё раздражение от бесконечных придирок Леви — всё это сейчас требовало выхода, и Кирштейн был идеальной мишенью. — Ты совсем спятил, Йегер?! — Жан отшатнулся, посылая в ответ связку дезориентирующих заклятий. — Отвали от меня! Экспульсо! Грохот взрыва заложил уши и фонтан мелкой гранитной крошки ударил Эрену в лицо, но он не сдвинулся ни на сантиметр — знал, что все крупные осколки пролетят мимо. Наверняка царапины останутся, ну и хуй с ними, залечит. — С копытами вместо рук сложно целиться, да? Леви всегда говорил, что ярость — плохой союзник для мага, что она делает движения слишком предсказуемыми. Но сейчас Эрену было плевать. — Тебе не стоило приходить сюда, Жан. Держись от Микасы подальше. Если я еще раз увижу твою рожу возле нашего дома — клянусь, Азкабан покажется тебе курортом. Жан, тяжело дыша и вытирая кровь, поднял на него упрямый взгляд. — Нет, Йегер. Ты не запретишь мне. Я люблю её, и я всё ей объясню, когда она захочет слушать. Эрен лишь криво усмехнулся. Эта самоуверенность Кирштейна всегда бесила его больше всего. — Объяснишь? — Эрен сделал резкое движение палочкой, и путы Инкарцеро мгновенно обвили тело Жана, стягивая его по рукам и ногам. — Боюсь, твои объяснения уже никому не интересны. Особенно капитану Аккерману. Жан дернулся, пытаясь высвободиться, его глаза расширились от негодования. — Ты арестуешь меня без ордера?! По какому праву?! — По праву победителя, — Эрен наклонился к самому его лицу, и в его глазах заплясали опасные огоньки. — Капитан лично одобрил твою поимку. Ты действительно думал, Жан, что можно так издеваться над Микасой и не получить ответку от нас обоих? Ты плохо знаешь Аккерманов. И Йегеров — тоже. Мы не играем по правилам, когда кто-то из дорогих нам людей истекает кровью или слезами из-за одного кобыломордого дебила. Жан открыл рот, чтобы выдать очередное жалобное блеяние, но Эрен не дал ему закончить. — Силенцио! Слова Жана превратились в беззвучное шевеление губ, и Эрен наконец расслабился и выпрямился, глядя сверху вниз на безмолвно возмущающегося Кирштейна. Тот продолжал извиваться в путах, его глаза метали молнии, а немые губы складывались в проклятия, которые теперь были совершенно безопасны. — Вот и поговорили, — подытожил Эрен. — Теперь пойдешь со мной, капитан очень просил доставить тебя в целости… ну, почти в целости. За разбитую губу он еще и премию мне выпишет. А если будешь вести себя тихо, я, так и быть, не расскажу Микасе, как же жалко ты сейчас выглядишь. Хотя соблазн велик. Ты похож на гусеницу, которая передумала становиться бабочкой. Эрен небрежным взмахом палочки вздернул Жана в воздух. Связанный по рукам и ногам Кирштейн дернулся, и впрямь напоминая нелепый кокон, и в его глазах читалось столько немого бешенства, что Эрен едва сдержал желание наколдовать на его спине недоразвитые крылышки — просто ради полноты образа. — Держись крепче, гусеница, — ехидно бросил Эрен, делая шаг к Жану и грубо хватая его за ворот мантии. — И постарайся не блевануть мне на ботинки. Пространство вокруг них мгновенно сжалось, превращаясь в тугой, удушливый узел. Грудную клетку сдавило так, будто на нее наступил жирный тролль. Эрен давно привык к этому чувству, но Жана, лишенного возможности даже дышать нормально, наверняка знатно перепахало. Ну ничего, ему полезно. Через секунду подошвы ботинок Эрена с глухим стуком коснулись гладкого черного паркета. Жан, которого Эрен всё еще удерживал за шиворот, по инерции качнулся в сторону, едва не задев одну из золоченых статуй. — Мы на месте, — невозмутимо сообщил Эрен, поправляя палочкой траекторию полета Жана. Вокруг сновали задержавшиеся на работе допоздна чиновники, провожая их недоуменными взглядами, но Эрену было плевать. Он уверенно зашагал к лифтам, таща за собой парящего Кирштейна, словно тот был связкой дров. — Отдел магического правопорядка, — произнес холодный женский голос. Двери разъехались в стороны, открывая вид на стерильно чистый, залитый холодным светом коридор. Эрен шёл вперед, левитируя за собой мычащего Кирштейна. Каждое столкновение кокона с углами стен отзывалось в душе Эрена приятным теплом. Дверь со скрипом отворилась, впуская их в полумрак допросной, где за столом уже сидел Леви. Он даже не поднял головы, когда левитируемая гусеница влетела в комнату, сделала красивый кульбит и зависла в самом центре. Эрен усмехнулся, довольный удачным трюком, и прислонился к холодной каменной стене, сложив руки на груди. — Доставлен согласно вашему распоряжению, капитан. Почти в целости и сохранности. — Кончай выделываться, Йегер. И сними с него Силенцио, я не фанат монологов. Эрен взмахнул палочкой, усаживая гусеницу в кресло и возвращая ей голос. Жан мгновенно закашлялся, глотая воздух, и его первые слова были пиздец какими предсказуемыми: — Капитан, я… — Головка от хуя, — Леви констатировал этот неоспоримый факт абсолютно ледяным тоном, как будто разговаривал не с бывшим учеником, а с опасным рецидивистом, заавадившим добрую сотню людей. — Знаешь, Кирштейн, я могу понять глупость или простить трусость, но ты не глупец и не трус. Капитан обошел стол и остановился в шаге от связанного Кирштейна. — Ты думал, что если будешь спать с Микасой, то станешь неприкасаемым? Ошибаешься. — Я люблю её! — прорычал Жан. — Да нам поебать на твои чувства, — Эрен резко схватил Жана за шиворот мантии, встряхивая кокон. — Ты гнида, Жан, обычная министерская гнида. Так что сиди тихо и молись, чтобы Аккерман не дал мне закончить то, что я начал. — Йегер, руки убрал, — голос Леви прозвучал как щелчок кнута и Эрен мгновенно разжал пальцы. — И базар фильтруй, ты в Министерстве, а не в дешевом кабаке. Эрену, правда, очень хотелось поинтересоваться, является ли выражение «головка от хуя» частью отфильтрованного по высоким стандартам базара. Он уже открыл было рот, чтобы задать этот вполне логичный вопрос, но вовремя перехватил взгляд Леви и решил всё-таки последовать его совету. — И сгинь уже отсюда, — добавил капитан. — Ты сделал достаточно, дальше я сам разберусь. Отмой рожу, выпей чаю и скажи Микасе, что Кирштейн её больше не побеспокоит. — Но капитан… — Вали, я дважды повторять не буду. Эрен втянул сквозь зубы воздух, смерил Жана последним взглядом — таким, будто прикидывал, куда лучше приложить проклятие, если Леви вдруг отвернется. Но Леви хорошо его знал, а оттого пристально следил за каждым его движением. Ну и ладно. Не очень-то и хотелось. Тяжелая железная дверь захлопнулась за ним с таким грохотом, что в коридоре наверняка посыпалась штукатурка. Он умылся в туалете, быстро оценил состояние пострадавшей рожи. Царапины выглядели паршиво — тонкие красные борозды на скуле и лбу, припорошенные остатками каменной крошки. Эрен снова плеснул в лицо ледяной водой, игнорируя резкое жжение. Представил, как сейчас Леви будет методично, слой за слоем, снимать с Кирштейна кожу — метафорически (хотя с капитаном никогда нельзя знать наверняка), выбивая подробности его сделки с Зиком. Подумал о предстоящем разговоре с Микасой. Может, и не нужно ей ничего рассказывать? Леви предполагал, что Конни может быть полезен Зику, и был почти прав, но Жана они как-то сбросили со счетов — а пострадала от их неосмотрительности ни в чём не повинная Микаса. Все эти месяцы, что Жан ошивался рядом, строил из себя влюбленного и заботливого, смотрел на неё, как на богиню, клялся ей в любви, обещал «объяснить всё, когда она захочет слушать», а сам в это время строчил доносы и Мерлин знает чем ещё занимался в своём транспортном… — «Отмой рожу, выпей чаю», — передразнил он Леви, заходя в лифт. — Как будто можно отмыться от того, что эта гнида в наш дом притащила. Лифт звякнул, выпуская его в опустевший уже атриум. Эрен зашагал к выходу. Дождь припустил сразу — холодный, мелкий и колючий, как раз такой, чтобы царапины на лице заныли с новой силой. Эрен поднял воротник и пошел вперед, не разбирая дороги, чувствуя, как вода медленно пропитывает грубую ткань. «Я люблю её». — Любит он, — Эрен сплюнул под ноги в грязную лужу. Микаса знала, что Жан — предатель, и этого вполне достаточно. Ей не нужно знать про их драку и про «кобыломордую гусеницу» в допросной. Пусть думает, что Жан просто исчез из её жизни так же внезапно, как и появился со своими фальшивыми клятвами. Пусть эта история останется очередной тайной, похороненной в памяти тех, кто привык делать грязную работу. Эрен замер перед дверью дома, прикрыв глаза. Дождь барабанил по козырьку, заглушая звуки ночного города, но не мог заглушить бешеное биение сердца. Он приложил холодную, мокрую ладонь к горящей щеке — царапины все еще ныли, напоминая о каждом заклинании, выпущенном в конскую рожу. «Только бы она сама ни о чём не спрашивала». Эрен глубоко вдохнул, нажал на ручку и вошел. В прихожей было тихо. Он максимально бесшумно стянул промокшую мантию, оставив её тяжелым комом на полу. В воздухе витал слабый аромат травяного чая, а из кухни доносился весёлый смех. Эрен пригладил мокрые волосы, пытаясь придать лицу выражение обычной усталости после долгой смены, и заглянул на кухню. — Вы что, уже подружиться успели? Решаете теперь, как лучше меня придушить, пока я сплю, и зажить счастливым бостонским браком? Микаса приветливо улыбнулась — так, как улыбалась только ему, и подвинула к нему стул, жестом приглашая в их маленький тёплый круг. — Почти. Обсуждаем твоего любимого капитана. Садись, Петра заварила отличный чай, согреешься хоть. Эрен внутренне выдохнул. Сердце, которое еще в прихожей колотилось о ребра, как пойманная птица, наконец-то начало сбавлять темп. Тема Леви была спасительным кругом, за который он ухватился с таким энтузиазмом, будто от этого зависела его жизнь. — Мой «любимый» капитан? — Эрен фыркнул, послушно усаживаясь и придвигаясь к Микасе как можно ближе. Исключительно чтобы быстрее согреться, конечно же. — Этот человек заставил меня переписывать рапорт трижды, потому что я, цитирую, «пишу так, будто павлинье перо засунули в задницу гиппогрифу и попросили изобразить китайские иероглифы»… Петра негромко рассмеялась, прикрыв рот ладонью, и Эрен, воодушевленный тем, что внимание окончательно сместилось с его разбитой рожи на самодурство начальства, продолжил нести полный бред под хихиканье девушек. Жадно отхлебнул горячий чай, чувствуя, как тепло разливается по груди. Ему действительно не хотелось рассказывать ей правду. Не сегодня. Пока они смеялись над Леви, пока Петра подливала в кружку чай, а Микаса с легкой улыбкой слушала его возмущённое ворчание, мир снова казался нормальным. Жан Кирштейн был просто кляксой на полях их с Микасой истории, и Эрен лично вырвал эту испачканную страницу и бросил её в камин — пусть теперь Леви превращает его в паука или на что там хватит его фантазии. И больше никаких фестралов.