Часть 40. Эрен

— …а ещё он попросил сделать тебя счастливой, но не уверен, что это тоже нужно было тебе гово… Хлесткая пощечина оборвала его на полуслове. Микаса тяжело дышала, её глаза гневно сверкали, а рука всё еще слегка подрагивала. Щека горела, в ушах стоял звон от удара, но Эрен совсем не злился — ведь эта пощечина, если подумать, была адресована вовсе не ему, а от поведения Кирштейна пусть бесится сколько её душе угодно. — Понял, — кивнул он в ответ. — Так ему и передам. С огромным удовольствием. Микаса снова вскинула руку, замахиваясь для повторного удара — более резкого и отчаянного. Но на этот раз Эрен среагировал мгновенно: его пальцы сомкнулись на её запястье железным захватом. Одним резким, но выверенным движением он развернул Микасу к себе спиной, аккуратно заламывая руку и заставляя её вплотную прижаться к его груди. — Хочешь ещё раз со мной подраться? — со смешком выдохнул он ей в затылок. Микаса попыталась вырваться, но хватка была мертвой. С преступниками он редко церемонился, и этот маневр был отточен до автоматизма десятками, если не сотнями задержаний. Но сейчас, удерживая Микасу, он чувствовал совсем не хорошо знакомое, привычное торжество охотника, настигшего добычу — то, как она отчаянно и беспомощно билась в его руках, вызывало в нём странную, пугающую дрожь. Рассудок твердил, что нужно немедленно отпустить её, что Аккерман голову ему оторвет за такие вольности, но тело не желало слушать рациональные аргументы. Он чувствовал её частое, прерывистое дыхание, ощущал, как под его большим пальцем пульсирует жилка на её запястье, и это пьянило сильнее любого огневиски. Эрен наклонился к самому её уху, так близко, что его губы почти касались нежной кожи. Медленно выдохнул, смакуя каждый слог её имени, словно это было запретное заклинание: — Ми… ка… са… — Пусти! — она резко дернула плечом, безуспешно пытаясь освободить руку, но Эрен не разжал пальцев — наоборот, он усилил хватку, жадно вдыхая аромат её волос. Он словно застрял в этом моменте, не зная, как можно отпустить её и при этом не потерять навсегда что-то жизненно важное. — И ты ещё смеешь говорить что-то о моем счастье? — голос Микасы дрожал от нескрываемой злости. — Ты хоть понимаешь, насколько это подло? Когда я пыталась быть рядом, когда я предлагала тебе всё, что у меня было, ты просто оттолкнул меня, а теперь ловишь и прижимаешь к себе, будто имеешь на это право? Ты издеваешься надо мной, да? — Я не издеваюсь, — хрипло проговорил он, и его губы коснулись её затылка. — Микаса, я… — Хватит. Засунь себе в жопу свои оправдания. И Кирштейна вместе с ними. Микаса резко вывернула руку, высвобождаясь и аппарируя прочь, и Эрен замер, оглушенный не столько грубостью ее слов, сколько той ледяной пустотой, которая внезапно образовалась между ними. Зверь внутри разочарованно зарычал, требуя вернуть тепло ее тела, но разум, наконец, начал проясняться. Он привалился к холодной стене, тяжело дыша. Перед глазами всё ещё стоял образ Микасы, а ноздри щекотал запах её волос… Но он никогда не позволял себе такой расхлябанности, никогда не терял контроль над собой до такой степени. Да, Микаса была рядом всю жизнь. Да, он привык ее защищать (и беситься, когда она вдруг начинала защищать его). Но этот внезапный, удушающий прилив нежности вперемешку с яростным желанием обладания, это желание чувствовать ее сопротивление, слышать ее дыхание у самого лица?.. Всё это было ему совершенно в новинку. «Это не я. Это абсолютно точно, вервольф меня подери, не я», — билась в голове одна-единственная мысль. Неужели… — Акцио «Расширенный курс зельеварения», — пробормотал он, выцепляя из памяти обложку старого учебника. — Сто третья страница… нет, дальше… Да где же эти блядские зелья… Его взгляд жадно впился в строки, которые он когда-то заучивал наизусть ради сдачи экзамена, не думая, что однажды станет живой к ним иллюстрацией. «Главный признак внешнего магического вмешательства в эмоциональную сферу — отсутствие фазы критического осмысления. В отличие от естественной симпатии, развивающейся поступательно, приворотный состав вызывает бурную вспышку чувств. Жертва не задается вопросом о рациональности своих действий, подчиняясь импульсу, который воспринимается как жизненно необходимый…» «… составы группы «Любовная лихорадка» (т. н. кустарные привороты) характеризуются фазовым воздействием. Первая фаза: Субъект испытывает внезапный, нелогичный импульс к физическому сближению с объектом. Характерным признаком является потеря социального фильтра — жертва полностью игнорирует субординацию, нормы морали и физические границы, даже если это способно навредить ей самой или объекту её страсти…» Взгляд скользнул ниже, к разделу «Побочные эффекты и осложнения»: «В случае сопротивления воли навязанному импульсу, зелья этой группы провоцируют агрессивную инверсию: вместо ожидаемой нежности субъект проявляет доминирующее, грубое поведение, стремясь подчинить объект притяжения. Это состояние часто сопровождается расширением зрачков, тремором конечностей и гиперфиксацией на запахе цели, также известной как феномен ароматного капкана». Агрессивная инверсия. Вот, значит, как это называлось. Не сложный характер, не накопившееся напряжение — просто его воля пыталась сопротивляться внешнему вмешательству, и зелье, как и было сказано в учебнике, нанесло ответный удар. Оно превратило его не в влюбленного мальчишку, а в злобного хищника, который вместо ласки мог предложить Микасе только заломленную руку и боль, которая не исцелялась ни поцелуями, ни «волшебным ветром». Это блядское зелье явно паразитировало на уже существующих чувствах, извращая их до неузнаваемости. Забота превращалась в жажду контроля, нежность — в удушающую хватку, а желание защищать — в безумную потребность пометить территорию и уничтожить любого, кто посмеет взглянуть в её сторону… Эрен привалился лбом к холодному корешку захлопнутой книги. Он не мог подозревать Микасу. Даже если предположить, что она отчаялась после предательства Жана — подруга никогда не опустилась бы до того, чтобы взламывать его разум, подсовывая суррогат чувств. Да и этот её взгляд перед тем, как она аппарировала… Там не было ни намека на любовь или даже желание — лишь шок, смешанный с отвращением, которого он боялся больше всего на свете. Она понятия не имела ни про приворотное зелье, ни про его побочные эффекты, и видела в нём только подонка, который окончательно сорвался с цепи. Неужели это всё Петра? Что, если она решила помочь и подлила ему — или им обоим — какую-нибудь дрянь? Ну конечно. Петра Рал. Добрая, заботливая Петра, которая вечно готовит какой-то необычный чай. «…я сама говорила Микасе, что ты хороший человек и вам нужно держаться вместе…» Что, если она решила помочь им, бедным-несчастным, наладить личную жизнь и подлила в их чай какую-то хрень, от которой мозг плавится? Из благих побуждений, любопытства, развлечения ради или даже… Что, если Петра — не просто чрезмерно заботливая девушка, решившая поиграть в Купидона, а ещё один полезный инструмент в руках его брата? Зик ведь обожал многоходовые комбинации. Он всегда бил по самому больному, по самому личному. Что может быть эффективнее, чем превратить аврора в неуправляемого зверя, а его единственную опору в этой жизни — в жертву, которая больше никогда не сможет ему доверять? «Разрушить нас изнутри, вот что он хочет…» «Задержка в приеме антидота ведет к закреплению поведенческого паттерна», — всплыла в голове последняя фраза из раздела. Его мозг мог просто привыкнуть реагировать на Микасу именно так — через доминирование, через силу, через животный инстинкт обладания, и это было страшнее смерти. Ему нужно было противоядие. Срочно. Или хотя бы что-то, что эффективно вышибет этот сладкий туман из головы…

***

Конечно, по вопросам зелий и противоядий следовало обращаться к Леви, но тогда придется объяснять, что он подозревает Петру, а капитан за такое если не проклянет на месте, то точно вышвырнет из отдела. Он доверял Рал как самому себе, предъявить ей подобное обвинение без доказательств — всё равно что плюнуть Леви в лицо. К счастью, у него были на примете и другие варианты… Он аппарировал прямо к порогу Саши. Едва не высадил дверь, колотя в неё кулаком, пока не услышал наконец раздраженное: «Да иду я, иду! Конни, если ты опять забыл ключи…» Дверь распахнулась. Саша стояла на пороге в безразмерной домашней футболке, с палочкой наперевес и зажатым в зубах надкушенным яблоком. — Эрен? Ты чего здесь? — Можно войти? Не хочу, чтобы твои любопытные соседи нас подслушивали… — Входи, конечно, — она быстро захлопнула за ним дверь, заперла её на засов, машинально накладывая заглушающие чары и махнула рукой, приглашая на кухню. — Соседи у меня и правда дотошные, особенно миссис Амберс со второго этажа. Но почему ты выглядишь так, будто тебя только что переехал «Ночной рыцарь»? — Меня опоили, Саша. Каким-то любовным зельем, кустарной дрянью. — Тебя приворожили? — она прыснула, но тут же осеклась, увидев его взгляд. — Погоди, ты серьезно? И кто же этот камикадзе? — Сам не знаю, — коротко бросил он. — Но дела плохи, Саша. Мне нужно твоё зелье. Браус нахмурилась, откладывая яблоко. — Какое еще зелье? Эрен, привороты и отвороты — это не моя специализация. Я могу заштопать рану от мантикоры, но любовная магия… Тебе к Аккерману надо, он в зельях разбирается лучше всех. — К Леви нельзя, — отрезал Эрен. — Ты уже однажды давала мне какую-то отрезвляющую хрень по рецепту твоего отца, она отлично помогла. — Чего? Я не помню, чтобы давала тебе какое-то зелье, — нахмурилась Саша и Эрен почувствовал, как по спине пробежал холодок. Ну конечно, ей ведь стерли память… — Зато я его хорошо помню, — произнес он, подаваясь вперед. — Оно пахло травами, Саша. Было горячим и горьким, как желчь, но вышибало всю дурь из головы за секунду. — А, да… Наверное, ты про Лесной корень, это старая охотничья вытяжка… Но я не… — Саша, — он посмотрел на неё почти умоляющим взглядом, перебивая на полуслове, — просто поверь: эта дрянь прямо сейчас переваривает мои собственные мозги. Если я не выпью антидот, я сорвусь — на Микасу, на капитана, на первого встречного… — На меня, что ли? — хмыкнула Саша, но всё же рискнула подойти ближе. — Так-так… — прошептала она, вглядываясь в его глаза. — Тахикардия есть? — Стучит так, что ребра трещат… — Понятно. «Лесной корень» — это тебе не конфетка, Эрен. Если ты действительно нажрался приворотного зелья, тебя будет полоскать так, будто ты выпил ведро чистящего средства для котлов. И будет больно. Очень. — Делай. Саша резко кивнула и бросилась к шкафчикам. По кухне разнесся звон склянок и шелест сухих трав. — Акцио котел! — скомандовала она, взмахнув палочкой. На плиту с грохотом приземлилась медная посудина. Эрен прикрыл глаза, стараясь не вдыхать слишком глубоко — родной запах всё ещё витал где-то на периферии сознания, не заглушаемый даже тяжелой вонью Сашкиного зелья, и вызывал фантомное желание перестать страдать херней, сорваться с места и бежать на поиски Микасы. Этот запах был повсюду — он пропитал его одежду, забился под кожу, осел на губах горько-сладким налетом. Ароматный капкан… Название было чертовски метким — он чувствовал себя зверем, чья лапа намертво зажата стальными зубьями, и чем сильнее он дергался, пытаясь обрести ясность, тем глубже они впивались в его рассудок. Каждый вдох вызывал волну фантомного жара внизу живота и желание зарыться лицом в её шею, не спрашивая разрешения. Раньше этот аромат ассоциировался у него с домом. Теплом, заботой, тихим смехом, чем-то неуловимо светлым и и безопасным, за что можно было держаться в самые темные времена. А теперь он полностью вытеснял из легких кислород. Эрен задыхался от него, ещё сильнее — без него, и это был, наверное, самый нелепый из всех возможных способов умереть… — Эй, Эрен, ты меня слышишь? — Саша резко щелкнула пальцами перед самым его носом, вырывая из вязкого омута. — У тебя взгляд уже как у маньяка. Потерпишь ещё минут десять или тебя Петрификусом приложить? — Потерплю. — Смотри мне, — Саша бросила в котел что-то остро пахнущее хвоей, и над ним поднялся столб пара. — Потому что если ты сейчас аппарируешь к ней, ты не просто дров наломаешь, Эрен… Или к нему? — Понимаю, — отрезал он, зажмуриваясь. Саша, очевидно, изнывала от любопытства, но Эрен не собирался сдавать ей стратегически важную информацию. Она наконец подхватила котел прихваткой и с глухим стуком выставила его на стол. — «Лесной корень» — это тебе не сливочное пиво, — она быстро перелила жидкость в тяжелую керамическую кружку и посмотрела на него с явным сочувствием. — Будет больно, Йегер. Можешь даже начать меня ненавидеть в процессе, но, наверное, это лучше, чем превратиться в бешеную тварь, которую из тебя пытаются сделать. — Всё, что угодно, лучше этого, — хрипло отозвался он, пересиливая рвотный позыв от одного вида мерзкого зелья. — Давай сюда. Он поднес кружку к губам. На мгновение фантомный голос Микасы шепнул что-то ласковое прямо в ухо, заставляя руку дрогнуть, но Эрен лишь сильнее стиснул зубы. Пошла ты нахер, Петра Рал. Первый же глоток отозвался в желудке ледяным взрывом, который через секунду превратился в пожар, распространяющийся по венам. — Пей всё! Не останавливайся! — голос Саши доносился словно из-под толщи воды. Эрен судорожно глотал густую, вязкую жижу, пока кружка не выпала из онемевших пальцев, глухо стукнувшись о пол. Эрен рухнул на колени, упираясь лбом в холодный кафель Сашкиной кухни. Его выгибало дугой, как будто этот долбанный корень буквально выдирал из его тела каждую чужеродную молекулу. — Дыши, Эрен, дыши! — Саша подсунула тазик, её рука железной хваткой вцепилась в его плечо, не давая позорно размазаться по полу. — Сейчас будет легче. Всё выйдет… Его тошнило долго, мучительно, пока в желудке не осталось ничего. Пот катился по лицу градом, перед глазами всё еще плавали темные пятна, но бешеный ритм в груди наконец-то начал замедляться. — Живой? — осторожно спросила Саша, протягивая ему полотенце. Эрен не ответил. Он сидел на полу, привалившись спиной к кухонному шкафу, и смотрел на свои руки. Они всё еще дрожали, но это была дрожь от обычного физического истощения. Впервые за последние несколько часов (или дней?) его мысли принадлежали ему самому… Микаса. Больше не хотелось выламывать двери в её комнату или душить её в объятиях, игнорируя протесты — осталось только жгучее чувство стыда и вины, от которого неприятно кололо где-то внутри. Но зверь, этот больной ублюдок, вытрахавший ему весь мозг, наконец-то заткнулся. — Живой, — наконец вытолкнул он из себя, вытирая лицо. — Кажется… отпустило. — Рожа у тебя всё ещё как у инфернала, — вздохнула Саша, присаживаясь рядом на корточки. Она потянулась к его лицу и бесцеремонно оттянула веко, проверяя реакцию на свет. Эрен даже не дернулся — после того, что сотворило с ним это ебучее зелье, Сашкины манипуляции казались не более чем легкой щекоткой. — Зрачки в норме. Пульс… — она прижала пальцы к его запястью, — всё еще частит, но это уже от стресса. Слушай, Эрен, я, конечно, знала, что мой старик варил убойные вещи, но чтобы вот так… Ты везучий сукин сын. — Или просто слишком упрямый, чтобы поддаться и позволить какой-то дряни решать, что мне чувствовать, — Эрен откинул голову назад, с глухим стуком ударившись затылком о дверцу шкафа. — Знаешь, возможно, мне не следовало сопротивляться. Жил бы себе в розовом тумане, пускал слюни на её шарфик и верил, что это и есть счастье… — Ага, и превратился бы в послушную комнатную собачку, — хмыкнула Саша и с силой потянула его за руку, заставляя подняться с грязного пола. — Только вот Микасе не нужна собачка. Ей нужен ты, настоящий, а не обдолбанный всякой хренью. И с чего она взяла, что речь про Микасу?.. Ах, ну да. Шарфик. Сам дурак. — Спалился, — хрипло констатировал Эрен, с трудом выпрямляя затекшие ноги. Саша придирчиво оглядела его, отряхивая плащ от мусора. — Но она теперь меня никогда не простит. Она увидела во мне чудовище… Да я и был чудовищем, когда… Он замолчал, не в силах произнести это вслух. — Да брось ты, Йегер, — Саша с силой хлопнула его по плечу. — Это же Микаса. Позлится и отойдет. — Ты не понимаешь, я нарушил всё, что между нами было. Я… я напугал её. — Эрен поднял на Сашу тяжелый взгляд. — Как мне теперь подойти к ней? Как смотреть в глаза, зная, о чем я думал, когда прижимал её к себе? — Слушай сюда, тупица. Во-первых, ты не виноват, что тебе подлили яд. Во-вторых, если она сама не захочет тебя слушать, я пойду и всё ей объясню. Я свидетель, Эрен. Мне она точно поверит. — Свидетель того, как я превратился в подонка. Эрен подошел к раковине и плеснул в лицо ледяной водой. Стало немного легче, и мысли наконец-то начали выстраиваться в ровную цепочку… — Нет, Эрен. Свидетель того, как ты сопротивлялся этой дряни до последнего вздоха. Ты же её по-настоящему любишь. Мерлин, да я готова подтвердить это под Веритасерумом в любом суде, это всегда было так очевидно, что иногда мне хотелось тебя стукнуть, чтобы ты наконец открыл глаза. — Если это было так очевидно, — хрипло отозвался он, глядя на свое бледное отражение в зеркале, — то почему я понял это только тогда, когда чья-то грязная магия вывернула всё наизнанку? — Потому что ты — это ты, — Саша вздохнула и всунула ему в руки чистое полотенце. — Ты всегда находишь что-то поважнее анализа собственных чувств. И только когда сопротивляться уже не было сил — соизволил обратить на них внимание. — Может быть, ты и права, — Эрен прижал полотенце к лицу, на несколько блаженных секунд погрузившись в темноту. — Но теперь я всегда буду ждать подвоха, буду спрашивать себя: это по-настоящему или кто-то снова подлил дерьма в мой стакан? — Это по-настоящему. По крайней мере, с Микасой. Но если вздумаешь влюбиться в меня — беги за антидотом сразу, не дожидаясь побочек, — Саша попыталась улыбнуться, но шутка вышла натянутой. — А если серьезно, Эрен… Обычные привороты делают людей послушными идиотами, они ходят с дебильными улыбками и дарят цветы, даже если об них ноги вытирают, а тебя ломало так, будто в тебя пытались впихнуть невпихуемое. Твоё нутро сопротивлялось подделке чувств, потому что ему роднее оригинал… — А говорила, привороты — не твоя специализация. — Ну, когда твой друг вваливается к тебе с видом человека, который вот-вот сдохнет, приходится резко расширять квалификацию… — Спасибо тебе. — Не благодари, — Саша фыркнула и демонстративно отвернулась к плите. — Но не вздумай теперь облажаться. На помутнение сознания больше ничего не спишешь, а я ещё хочу потанцевать на вашей свадьбе!..