Часть 53. Эрен

Эрен лежал неподвижно, уставившись в одну точку на потолке сраного бокса номер семь. Спина и ребра после ночного марш-броска ныли так, словно по нему потопталось стадо гиппогрифов (оригинальный способ целебного массажа, надо будет обсудить с понимающими людьми), а разорванные каналы внутри пульсировали тупой, выматывающей болью. Но больше всего досаждали воспоминания о недавнем теплом напутствии капитана, когда тот аппарировал его обратно в больницу. «Ещё раз увижу, что ты свалил из палаты без разрешения, Йегер, то не стану подрабатывать курьером полуживых авроров, а переломаю тебе ноги. Лежи и не отсвечивай». Леви мог воплотить свои угрозы в жизнь, в этом Эрен даже не сомневался. Капитан всегда хорошо умел упаковывать свою причудливую заботу в такие словесные конструкции, от которых у любого нормального человека побежали бы мурашки по коже. Тихий стук в дверь заставил его слегка повернуть голову: на пороге, нерешительно переминаясь с ноги на ногу, стоял Фалько. Мальчишка выглядел бледным, под глазами залегли серые тени, а пальцы судорожно терзали край целительской мантии. Тоже полночи не спал, что ли? — Пришел проверить, жив ли я? — хрипло спросил Эрен, даже не пытаясь подняться. — Так легко от меня не отделаешься, Грайс. — Мистер Йе… Эрен… — Фалько сделал несколько шагов внутрь палаты и плотно прикрыл за собой дверь. Сглотнул, собираясь с духом, и тихо, но отчетливо произнес: — Я знаю о Кольте. Мне так жаль, я понятия не имел, во что он ввязался, клянусь! Если бы я только заметил раньше… Я прошу прощения за то, что он сделал. Эрен тяжело, со свистом выдохнул, и этот выдох отозвался резкой болью в груди. — Тупица ты, Фалько, — процедил Эрен. — Почему сразу ничего мне не сказал? — Я… я не был уверен… — Да если бы ты вчера открыл рот, мне не пришлось бы посреди ночи аппарировать с дырявыми каналами через половину Лондона и подыхать на ковре у Аккермана! Не пришлось бы… Эрен оборвал сам себя на полуслове: слишком поздно он сообразил, куда его заносит. «…не пришлось бы дергать Микасу, заставлять её мчаться в Мунго среди ночи, ловить паническую атаку и бродить в патруле бледной невыспавшейся тенью». Он не хотел ранить её еще сильнее, но вышло как всегда. Фалько сжался под этим напором, его плечи опустились еще ниже. — Извини… — едва слышно повторил он. — Я правда не хотел, чтобы так вышло. Эрен отвернулся обратно к потолку, давая понять, что разговор окончен. Но покой длился недолго. Не успел Фалько тихо выскользнуть из палаты, как дверь снова распахнулась: на пороге стоял отец. Белоснежная мантия старшего целителя Мунго сидела на нем безупречно, но лицо было темнее грозовой тучи. Гриша подошел к его кровати, швырнул на тумбочку какие-то документы и скрестил руки на груди: от него буквально веяло ледяным гневом. — Ты хоть понимаешь, что ты натворил, Эрен? — голос отца вибрировал от сдерживаемой ярости. — Устроить погром в палате, разбить редчайшие стабилизирующие составы, сбежать в состоянии тяжелого магического истощения! Ты в своем уме?! — Не делай вид, что тебе не насрать, — огрызнулся Эрен, даже не глядя на него. — Не насрать! — его голос сорвался на повышенные тона. Ничего себе, он ещё и такие слова знает? Или только повторять умеет? — Я старший целитель этого отделения и головой отвечаю за безопасность каждого пациента, который находится в этих боксах! А мой собственный сын уходит в самоволку, наплевав на все протоколы и выставив моих дежурных полными ничтожествами, которые не способны уследить за одним упрямым мальчишкой?! — Ваш единственный сын в Азкабане, старший целитель Йегер. На секунду Эрену показалось, что отец сейчас схватится за палочку и полезет в драку. — Как ты смеешь… — голос Гриши упал до едва различимого, глухого шепота, в котором ярости было едва ли не больше, чем в недавнем крике. — Как ты смеешь швыряться этим мне в лицо? — А я не швыряюсь, я напоминаю, — Эрен резко подался вперед. — Ты так печешься о безопасности, твердишь, что головой отвечаешь за каждого пациента. Но когда Зик прямо у тебя под носом пытался подчинить себе всех, включая этих самих пациентов, ты демонстративно ничего не замечал, да? А теперь его люди разгуливают по Лондону, подрывают маггловские кварталы, стирают память Микасе, а ты требуешь, чтобы я лежал по лёжке смирно и молчал в тряпочку?! Пошёл ты нахер тогда. И раз уж твоя хваленая больница дырявая, как старое сито, не смей рассказывать мне, как ты за что-то там отвечаешь. Гриша смотрел на него сверху вниз, и в его глазах сейчас мешались глухая боль, бессилие и глубокое, страшное разочарование. Точно так же он, наверное, смотрел на Зика, прежде чем тот отправился за решетку. — Ты невыносим, Эрен, — тихо, с трудом выдавливая слова, произнес отец. — Ты понятия не имеешь, каково это — раз за разом смотреть, как твои дети сознательно уничтожают свои жизни ради каких-то идиотских высших целей. — Я знаю, за что я сражаюсь. — Правда? А мне кажется, тебе просто нравится процесс. Слова отца не просто задели — они вонзились под ребра глубже любого заклинания, вскрывая то, что Эрен годами прятал даже от самого себя. Он медленно опустился на жесткие больничные подушки. Ему жизненно необходимо было верить, что вся эта грязь, в которой он тонул, имеет высший смысл. Он ведь шел на это каждый день не ради самого себя — он ломал собственное тело, дырявил магические каналы, не спал ночами и рисковал головой ради того, чтобы сделать мир безопаснее, чтобы выжечь заразу, пожирающую магическую Британию, защитить тех, кто ему дорог: Микасу, чью память кромсали по кускам, Леви, ради которого он был готов вывернуться наизнанку, лишь бы доказать, что доверие, оказанное ему когда-то, чего-то стоит, Армина, который до сих пор был для него олицетворением всего чистого, светлого и доброго, что еще оставалось в этом проклятом мире. Да и всех тех ребят, с которыми они вместе учились держать палочки. Они могли предавать, ошибаться, ломаться под пытками или сходить с ума от горя, но для Эрена они оставались друзьями. Саша, Конни, даже ёбаный Жан — Эрен вывернулся бы наизнанку, лишь бы закрыть их собой от того безумия, которое приготовили для Британии Елена и его старший брат… Но обмануть себя до конца не получалось. Хваленый внутренний компас, который всегда вел его вперед, сейчас давал сбой, потому что глубоко внутри, под слоями благородной вроде бы ярости, Эрен знал: отец чертовски прав. Ему действительно это нравилось. В моменты, когда вражеские щиты с треском лопались под его напором, он не думал о спасении Британии. Когда он аппарировал сквозь слепую, удушающую темноту, рискуя расщепиться на атомы, в его груди разливался не страх за друзей — там был лишь чистый, незамутненный восторг. Извращенное, дикое удовольствие хищника, который сорвался с цепи. Ему нравилось чувствовать, как его собственная магия, яростная и непокорная, сминает чужую волю, нравился хруст чужих костей, приливы адреналина, привкус железа во рту, когда ставки взлетали до небес, а жизнь висела на волоске. Ему нравилось стоять на самом краю пропасти, нравилось чувствовать, как внутри него клокочет первобытная, дикая сила, способная сокрушить что угодно. Это был его личный наркотик, дарящий восхитительный, сумасшедший трип посреди полного хаоса. Только там, в грязи и крови, он мог наконец-то свободно дышать. — Да, — тихо, почти ласково произнес Эрен. — Ты прав. Мне нравится. Нравится ломать чужие щиты, нравится чувствовать, как всякие мудаки захлебываются собственной кровью, когда пытаются забрать то, что принадлежит мне. Ты воспитал двух чудовищ, отец. — Мерлин, за что мне это… Отец развернулся к двери, едва не споткнувшись о подол собственной мантии, и схватился за ручку. На какой-то миг он застыл, тяжело дыша, словно раздумывал, стоит ли обернуться, сказать что-то еще — но, так и не повернув головы, упрямо толкнул дверь и почти вывалился в коридор, словно панически боялся снова встретиться с Эреном взглядом. Дверь захлопнулась, и глушащий контур, наложенный Леви, снова послушно сомкнулся, мгновенно отрезая палату от внешнего мира и возвращая Эрена в звенящее от тишины одиночество. В мыслях прозвучал тихий, укоризненный голос Микасы: «Ты снова пытаешься сжечь мосты, которые тебе ещё пригодятся…» Она всегда так говорила, когда он шел напролом, не разбирая дороги и безжалостно обрывая связи с людьми, но в этот раз Микаса ошибалась: этот конкретный мост Эрен никогда не сжигал. Отец поджег его сам, много лет назад. Всё это началось еще тогда, когда отец целыми днями и даже неделями пропадал в Мунго. Он жил этой больницей, дышал своими исследованиями, как будто и правда переживал за пациентов больше, чем за собственную семью, страдающую от его холодного отсутствия. Он бежал в свои стерильные кабинеты от домашних проблем, от сыновей, от самого себя, а теперь смеет упрекать Эрена в том, что он дорожит Авроратом больше, чем этой пародией на семью? Руины этого моста окончательно догорали здесь, на холодном больничном полу, но Эрену не было жаль. Внутри него не осталось ни обиды, ни остаточного детского желания что-то доказать этому человеку — только глухая, монолитная пустота и абсолютная готовность двигаться дальше в одиночку. План действий в голове выстроился сам собой. Дождаться, пока силы хоть немного восстановятся. Найти способ обойти дежурных — тех самых «полных ничтожеств», как выразился старший целитель Йегер. Выбраться из Мунго. Найти Луизу. Убедиться, что у нее больше не получится запустить свои грязные руки в чужие головы. Выжать из неё всё, даже если для этого придется подчинить её Империусом. Эрен прекрасно понимал, что переступает черту, но если Луиза позволяла себе злоупотреблять собственной силой и кромсать разум его подруги (и, возможно, не одной), то почему он должен играть по правилам? Так они никогда не выиграют матч против тех, кто срать хотел на правила. Леви сам учил его, что честная драка не всегда имеет смысл, особенно когда твой противник плевать хотел на кодекс чести. Он вырос в лондонских трущобах и прекрасно знал: если тебя зажали в темном углу, ты должен бить первым и использовать любой подручный хлам, от кастета до осколка бутылки, а не ждать, пока тебе начистят морду, чтобы честно дать сдачи. Он поймёт, обязательно поймёт… Пусть даже потом переломает ему ноги, как и грозился. В конце концов, сломанные ноги без проблем срастаются — костерост в Мунго варить пока не разучились. А вот потерянную память Микасы никакое зелье вернуть уже не сможет, как и загубленные жизни тех, кто сейчас сидит в камерах Аврората по милости этой компании. Странно, но он не злился на них по-настоящему — ни на Луизу, ни на Кольта, ни на всех этих придурков, которые заглядывали в рот его старшему брату и Елене. Как можно злиться на расходный материал? Они ведь наверняка думали, что воюют за какое-то правое дело, что строят новый прекрасный мир, пока стирали память Микасе и подрывали улицы. Может, ими даже жестко манипулировали, у каждого из них наверняка была своя уязвимость, ниточка, за которую кукловоды могли дернуть в нужный момент. Он ведь и сам едва не поддался на провокации Зика — как же он мог их осуждать? Но понимание не означало всепрощения. Ему было тошно от их слабости, от того, как легко они позволили переломать себе хребты, превращаясь в послушных марионеток. Если ты даешь дергать себя за ниточки, то не скули, если твоя голова случайно пострадает, когда кукловоду оторвут руки. Ты — всего лишь сопутствующий ущерб, не более…        Дверь палаты снова тихо скрипнула и в проеме робко показалась взъерошенная светлая макушка. Фалько вернулся. Он двигался бесшумно, почти на цыпочках, а в руках осторожно, как величайшую драгоценность, нес пузатый стеклянный флакон, до краев наполненный густым серебристым зельем. — Эрен… — тихо позвал мальчишка, останавливаясь у самого края кровати. — Это концентрированный стабилизатор. Я стащил его из личного шкафа твоего отца, — Фалько испуганно оглянулся на закрытую дверь, словно Гриша мог стоять за ней и подслушивать. — Может, стоит… Эрен скосил глаза на флакон. Серебряные искры внутри стекла призывно мерцали, и разорванная магия внутри него глухо, голодно заныла, требуя лекарства. Он мог сколько угодно злиться на нерасторопность мальчишки, но сейчас Фалько Грайс был его единственным билетом на свободу из этого стерильного ада. Без его помощи Эрен не доползет даже до дверей отделения. Он тяжело вздохнул, пересиливая гордость. — Слышь, Грайс, извини меня, — выдавил он едва не застрявшее в горле слово. Надо же. Вроде бы оно в последнее время давалось ему с лёгкостью… — Я не должен был на тебя орать. Ты не виноват в том, что натворил твой брат. Мой тоже конченый придурок, но я-то тут ни при чём. Фалько удивленно моргнул, его круглые глаза расширились, а на бледных щеках проступил неровный румянец. Он явно не ожидал никаких извинений. — Всё нормально, Эрен, правда… — он торопливо протянул ему флакон. Эрен вцепился в прохладное стекло, зубами выдрал пробку и одним махом, почти не морщась от приторного вкуса, осушил его до дна. Прикрыл глаза, слушая, как серебряный поток выжигает остатки немощи и возвращает ему контроль над телом. Он аккуратно поднялся на локтях: в боку всё ещё неприятно ныло, но всё же это была уже не та выматывающая боль, которая сбивала дыхание. — Если верить расчётам мистера Йегера, потребуется около недели, чтобы окончательно тебя подлатать, — добавил Фалько, преданно заглядывая ему в глаза. — Пожалуйста, Эрен, пообещай мне, что ты отлежишься хотя бы это время и не будешь… — Я справлюсь за три дня. Спасибо, Фалько.