5. Чему молодой господин научился из книг

Бокдоль был готов поклясться, что ещё минуту назад видел молодого господина Чонгука у лавки с книгами, прохлаждающегося за чтением заурядной поэзии и поедающего рисовые пирожки, но за один поворот головы слуги парень пропал. Вот просто испарился, растворился в проходящей мимо толпе, и Бокдоль остался ни с чем посреди шумного вечернего рынка, не зная ни направления, ни причин побега своего господина. Обычно Чонгук с ним так не поступал, оставляя хоть какие-то зацепки, чтобы слуга смог его отыскать и не попасть впросак перед главным советником, но сегодняшний день был исключением. Сегодня Чонгук хотел уйти незамеченным, потому что он сам был ищейкой. Шагая по залитым закатным солнцем дорогам, он миновал широкие дворы и извилистые, узкие улочки, что петляли из стороны в сторону, уводя его дальше от дома. И Чонгук уходил без оглядки туда, где были усеянные полевыми цветами сочно-зелёные холмы и маленький, уединённый домик на одной из верхушек. Он изначально знал, где искать свою пропажу, из вежливости дав ей несколько дней на «подумать». Но чем больше часов проходило без нравоучений и надзора Сонха, тем сильнее Чонгук скучал. И сегодня его терпение лопнуло. Разодетый в винно-пурпурный ханбок, он шагал наверх, туда, куда Сонха не пустила его в прошлый раз. Добравшись до крошечного, покосившегося домика, принадлежащего её наставнице, старой госпоже Пак, Чонгук не стал ждать ни минуты. Он знал, что старуха, чьё здоровье окончательно сдало под натиском удушающей летней жары, уехала в отдалённый горный монастырь, оставив на Сонха свой дом и тишину. Это было именно то место, в котором нуждалась женщина, чья упорядоченная жизнь была разрушена несколькими словами и — что страшнее — действиями юного глупца. Но её уединение оказалось лишь хрупкой иллюзией, что развалилась, когда густые сумерки начали медленно заполнять сад за домом, превращая ветви деревьев в скопление причудливых, пугающих теней. Сонха сидела за низким столиком, стараясь сосредоточиться на письменах и пляшущем пламени свечи, пока её не отвлёк скрип входной двери, а её сердце не дрогнуло в ужасе. — Вы выбрали на редкость скверное место для того, чтобы прятаться от судьбы, милая Сонха, — по дому прокатился знакомый голос, лишённый всякой формальности. Чонгук стоял на пороге, и его высокий силуэт почти полностью заслонял собой остатки умирающего закатного света. Он сам был единственным лучиком в кромешной тьме, от которого Сонха не могла отвести взгляд. — Немедленно уходите, — приказала она, поднимаясь на ноги и обходя столик. — Если нас увидят здесь вдвоём под покровом ночи… — То я сочту за честь взять на себя всю ответственность и сообщить, наконец, всем, что я горю из-за самой прекрасной девушки в стране, — он шагнул внутрь, и щелчок засова за его спиной поставил точку в его безумных словах. Что ему указы, что суровые законы Чосона? Чон Чонгук способен слушать лишь своё сердце и сердце Сонха. Он сократил разделяющее их расстояние в три стремительных шага, заставляя вдову пятиться до тех пор, пока она не уткнулась острыми лопатками в прохладную поверхность стены. Но Чонгук не остановился. Он подошёл вплотную, так близко, что она кожей ощутила исходящий от него жар, и инстинктивно сжалась. — Госпожа Пак может вернуться с рынка в любую минуту, — пролепетала она. — Я знаю, что старуха уехала из города. Его подбор слов любого бы оскорбил. Сонха взглянула на него осуждающе, исподлобья. — Как смеете называть достопочтенную госпожу так? — Но она и правда старуха, — повторил Чонгук. — Она своё отжила и теперь может позволить себе путешествовать одной, устраивать личную жизнь молодых и находить радость в чужом счастье. Но вы, Сонха… — Я тоже могу себе это позволить, — заявила она. — Я вдова… — Вы просто боитесь, — констатировал он, и его ладони упёрлись в стену по обе стороны от её головы, заключая её в живой капкан. — Но боитесь вы не меня, и не своего покойного мужа. Вы в ужасе от того, что ваше сердце, вопреки всем правилам, бьётся в один такт с моим. — Вы не понимаете, Чонгук, — она предприняла последнюю, отчаянную попытку вернуть себе ту строгую маску, которую носила все пять лет, но голос предательски дрогнул и сорвался на шёпот. — Я знаю, как заканчиваются такие сказки. Вас ждёт позор и изгнание. — Наша сказка будет другой, — заверил её Чонгук, склоняясь к её лицу и заглядывая ей в глаза. — Сонха, доверься мне. Я столько месяцев наблюдал за твоими попытками стать бледной, безжизненной тенью. Но ты не такая. Так забудем же о приличиях и глупых правилах. Я хочу видеть, как ты тоже горишь. Я хочу тебя. Он не стал ждать дальнейших возражений и вступать в новые споры. Он заглушил вдох Сонха требовательным, почти яростным поцелуем, в котором не было ни робости, ни сомнений. Он знал, чего хочет, и брал это самостоятельно, как и полагает взрослому мужчине. Сонха ахнула, пытаясь оттолкнуть его, но её ладони, коснувшись его груди, вместо грубого толчка лишь крепче впились в плотную ткань чогори. Жар его языка, исследующего её рот с такой поспешностью и вместе с тем с нежностью — это было слишком для женщины, чьи чувства годами были под запретом. Сонха почувствовала, что её колени подгибаются, а приятная слабость охватывает тело. Пять лет воздержания и скорби — и всё это рухнуло под малейшим натиском со стороны Чонгука. Она была не в силах больше сопротивляться и ответила на поцелуй, запуская пальцы в его густые волосы и притягивая его ещё ближе. Чонгук застонал — низко, гортанно — и, легко подхватив её на руки, перенёс за тонкую занавесь, что скрывала спальное место. Как только спина Сонха коснулась холодного покрывала, её многочисленные юбки зашуршали, обнажая лодыжки. Чонгук вообще не умел останавливаться. Его руки, сильные и властные, скользнули под её одежды, сминая шёлк и добираясь до горячей, мягкой кожи. Ощущать это было настолько непривычно, что Сонха сдавленно вскрикнула прямо в его губы. Чонгук был не таким, как её муж. Он осторожно нависал сверху, своими поглаживаниями вызывая приятные мурашки. Он не торопился взять её, запуганную и растерянную, без её согласия. — Сонха, — прохрипел он, отрываясь от её губ лишь для того, чтобы осыпать поцелуями её лицо и спуститься к шее. — Ты ведь хочешь этого? Хочешь меня? Он сминал нежную кожу, прикусывал её легонько, чувствуя, как бешено бьётся жилка на шее, и как Сонха с трудом сглатывает, прежде чем ответить: — Да, Чонгук. Безумно… — она задыхалась от ощущения его подбородка, обтирающегося сквозь тонкий слой одежды об её грудь. — Безумно хочу тебя… Он начал распутывать сложные узлы её одеяний с поразительной для мужчины ловкостью. Каких-то несколько секунд, и плотно затянутый чогори открылся, обнажая то, что Чонгук прежде видел только на рисунках — небольшую, круглую грудь с бордовыми ареолами и твёрдыми, торчащими сосками. Из-за жары Сонха не стала надевать дополнительный слой, и Чонгук превратился в неловкого, пытливого мальчишку скорее, чем любой из них рассчитывал. Его щёки вспыхнули, словно опалённые пламенем единственной горящей свечи, и он прикусил свою нижнюю губу при разглядывании. Это продолжалось достаточно долго для того, чтобы грудь Сонха покрылась гусиной кожей из-за прохлады тёмного помещения. — Ты собираешься что-нибудь делать с этим? — спросила она насмешливо, пытаясь скрыть собственное волнение. — Или в твоих книгах учат лишь как ублажать мужчин? Чонгук проигнорировал её глумливость, слишком очарованный этим моментом, чтобы обижаться. — А можно? — спросил он, глядя на её лицо, уже тронутое румянцем. Сонха кивнула, понятия не имея, что за этим последует, но согласная на что угодно, лишь бы он перестал пялиться. Она просто надеялась, что он не будет слишком грубым из-за незнания. Но Чонгук превзошёл всё её ожидания, вдруг накрывая левую грудь ладонью, а правую горячим, влажным ртом. Тело Сонха поразила самая настоящая молния, и она дёрнулась от этих будоражащих ощущений, отзываясь очередным вскриком. Чонгук знал, что это не от боли, и прижался ещё ближе, ласково сжимая грудь в ладони, а кончиком языка лаская упругий сосок. Он просто не мог остановиться, играясь с этой мягкостью и твёрдостью и доводя Сонха до регулярных тихих стонов. Это была музыка для его ушей. — Чонгук, — она позвала его сквозь пелену блаженства, надавливая на его плечи. — Чонгук, ты тоже должен раздеться. Он отстранился с усмешкой на влажных губах. — Я знал, что ты об этом попросишь, — засмеялся он, стягивая свой верх и обнажая плечи и торс, крепкие и твёрдые даже на вид. — Знал? — переспросила Сонха, не понимая. — Конечно, — кивнул он. — Я дразнил твоё воображение так же долго, как и ты — моё. — Дразнил?.. — Сонха вспомнились все те выпячивания груди и обнажённые предплечья. — Вот же плут! Ты не дразнил, ты соблазнял… Хохот Чонгука опустился прямо к её губам, когда он вновь склонился над ней, соприкасаясь своей обнажённой грудью с её и вызывая у Сонха рваный, судорожный вздох. В её первую брачную ночь всё было совсем не так. Тогда не было так весело, не было так хорошо и волшебно. Чонгук вновь захватил её губы в плен, посасывая, прикусывая и зализывая искусанные места, а его рука скользнула вниз, в самую гущу тяжёлых складок юбок, нащупывая влажное, пульсирующее тепло. — Ох, Чонгук?! — Сонха звучала удивлённой, пока её бёдра сами открывались навстречу его прикосновениям. — Это… Ох, это как-то… Её брови то хмурились, то подскакивали вверх, а полные красные губы двигались, изрекая лишь нечленораздельные тихие звуки. — Это лишь малая часть, — Чонгук поднял на неё взгляд, и в нём она увидела не мальчика, а мужчину, готового сжечь весь мир ради этой ночи. — Я сделаю для тебя гораздо больше, моя Сонха. Она мучительно застонала, запрокидывая голову назад и ощущая, как его пальцы снова и снова проделывают эту искусную, бесстыдную работу над её телом. Он знал каждое её уязвимое место, лаская её так же, как играл на своём гегеуме — плавно, нежно, чтобы она вся дрожала и пела под ним. Сонха была опытной лишь в скучной теории, но то, что делал Чонгук, не имело ничего общего с тем единственным разом, что у неё был в браке. Эта была ничем не сдерживаемая страсть в её первозданном виде, и Сонха смогла к ней прикоснуться только благодаря тому, что Чонгук не привык сдаваться, услышав «нет». Даже когда его пальцы исчезли, Сонха ещё какое-то время чувствовала приятный трепет внизу, а при первом же ощущении пустоты Чонгук заполнил её собой. Он входил в неё медленно, осторожными толчками продвигаясь всё дальше и глубже, а губами ловил её стоны и горячие выдохи. Ритм их движений нарастал постепенно, позволяя им двоим привыкнуть к совершенно новым, потрясающим чувствам, и не было между ними ни боли, ни стеснения. Сонха смотрела на Чонгука и видела любовь и обожание, а он в ней — доверие и спокойствие. Пока они были вдвоём, всё остальное не имело значения. Они делали это только в одной позе, и Чонгуку не терпелось попробовать с ней каждую из тех, что он видел в книгах. Только не тайком и не в нынешнем статусе их отношений. — Сонха, — он позвал её за мгновение до кульминации, чувствуя её приближение в участившихся сжиманиях вокруг него и девичьих пальцах, впившихся в его плечи. — Я люблю тебя. Она сжала губы, пытаясь произнести «Я тоже», но Чонгуку хватило и одного её кивка, чтобы всё понять и прижать её ближе. — Выходи за меня, — прошептал он. — Пожалуйста, выходи… Она не успела ответить хотя бы ещё одним кивком, открывая рот и вдыхая и выдыхая часто и рвано, пока глаза её открывались шире при каждой новой волне, что прокатывалась по телу мурашками, охватывая её всю — от макушки и до пят. Для неё это оказалось открытием. Прежде она не испытывала ничего подобного. Ни с мужем, ни сама. Что-то настолько прекрасное, что лишило её дара речи на долгие-долгие минуты, пока Чонгук тоже не обмяк и не свалился на неё сверху, утыкаясь лбом в её плечо. — Ты же выйдешь?.. — забормотал он, опьянённый чувством, которое ни одна книга как следует не могла описать, ни одна картинка. В жизни всё было в тысячи раз лучше. — Прошу, скажи, что ты выйдешь за меня, Сонха. Она знала, что эта ночь всё изменит, и пути назад, к серым будням и тихим молитвам, уже не будет. — Я выйду за тебя, Чонгук, — пообещала она, поглаживая его по мокрой спине и чувствуя, как по её щекам стекают слёзы облегчения и страха. — Если нам так повезёт, я правда сделаю это…