Part 11

***

19:30, вечерняя Прага Лера стояла у входа в отель, кутаясь в пальто. Вечер выдался прохладным, но в груди разгоралось такое тепло, что никакой ветер не был страшен. Она смотрела на телефон, где висело последнее сообщение от Ильи, отправленное полчаса назад: @ilia_quadgod_malinin: «Освободился. Рафаэль устроил разнос за то, что я сбежал от журналистов. Но я сбежал. Жди у отеля через 15 минут. Коньки нашёл» Лера улыбнулась и убрала телефон. Ровно через пятнадцать минут к отелю подъехало такси. Из задней двери высунулась взлохмаченная голова Ильи. — Садись, русская ракета! Прокатимся с ветерком! Лера засмеялась и нырнула в машину.

***

20:00, открытый каток на Староместской площади Каток был сказочным — небольшой, окружённый старинными зданиями, увешанный гирляндами. Под ногами переливался искусственный лёд, а над головой сияло вечернее небо, подсвеченное огнями Праги. Илья вышел из такси и театральным жестом указал на каток: — Прошу, мадам. Обещанный каток. Лучший в Праге. Я проверял. Лера выбралась следом и замерла, глядя на это великолепие. Огни отражались во льду, создавая иллюзию, будто они собираются кататься по звёздному небу. — Красиво, — выдохнула она. — Я знал, что тебе понравится. — Илья подошёл ближе. — Пойдём? Там внутри раздевалка. Я договорился, нам дадут ключ. Он протянул ей руку. Лера посмотрела на неё, потом на него, потом снова на руку. — Ты серьёзно? — Абсолютно. — Он улыбнулся. — Я же обещал. Она взяла его за руку, и они пошли внутрь.

***

Раздевалка, 20:15 Илья протянул Лере новенькие коньки — белые, блестящие, пахнущие кожей и надеждой. — Тридцать восьмой размер, как ты просила. Должны подойти. Лера взяла коньки в руки и замерла. Четыре года. Четыре года она не держала коньки в руках. Не чувствовала этот запах. Не примеряла их. — Илья... — голос дрогнул. — Знаю. — Он сел рядом на скамейку. — Если не хочешь — не надо. Мы можем просто посидеть здесь. Или пойти гулять. Я не давлю. — Нет. — Лера покачала головой и решительно стянула ботинки. — Я хочу. Правда хочу. Просто... страшно. — Я рядом, — тихо сказал Илья. — Буду держать. Сколько надо. Она надела коньки. Зашнуровала. Встала. Ноги дрожали. — Иди сюда, — Илья подхватил её под локоть. — Осторожно. Я рядом.

***

20:30, каток на Староместской площади Они вышли из раздевалки, и морозный воздух ударил в лицо. Каток сиял огнями, переливаясь тысячами маленьких лампочек, развешанных над периметром. Где-то играла тихая рождественская музыка — хотя до Рождества было ещё очень далеко, Прага всегда создавала атмосферу праздника. Лера остановилась у самого бортика. Лёд был рядом. Слишком рядом. Белый, холодный, манящий и пугающий одновременно. Она смотрела на него и не могла сделать шаг. Ноги стали ватными. Сердце колотилось где-то в горле. — Лер? — Илья уже стоял на льду, легко балансируя на коньках. Он протянул ей руку. — Иди сюда. Я поймаю. Она не двигалась. — Я не могу, — прошептала она, и в голосе было столько страха, сколько она не позволяла себе показывать даже в самые тёмные дни. — Илья, я... я не могу. Четыре года. Четыре года она не ступала на лёд. Четыре года бегала от него, пряталась в комментаторских кабинках, делала вид, что ей ничего не нужно. А сейчас он стоял там, на этой сверкающей поверхности, и ждал её. — Лера, посмотри на меня, — тихо сказал Илья. Она подняла глаза. — Я здесь. Я не дам тебе упасть. Ни физически, ни ментально. — Он говорил спокойно, но в голосе звучала такая уверенность, что у неё перехватило дыхание. — Ты веришь мне? — Верю, — выдохнула она. — Тогда иди сюда. Она сделала шаг. Один. Второй. Конёк коснулся льда. И в этот момент Илья шагнул к ней, схватил за руку и рывком притянул к себе. Лера вскрикнула от неожиданности, когда сильные руки рванули её на лёд. Коньки коснулись скользкой поверхности, и на секунду паника затопила всё — ноги потеряли опору, равновесие ускользало, сердце провалилось куда-то вниз. Но Илья уже держал её. Одной рукой он обхватил её талию, прижимая к себе так крепко, что она чувствовала каждый удар его сердца сквозь ткань курток. Вторая рука легла на затылок, пальцы зарылись в волосы, фиксируя, не давая отстраниться. А потом он поцеловал её. Это не было нежным первым поцелуем из романтических фильмов. Это было нечто иное — голодное, отчаянное, полное всей той боли, которую они оба пережили, и всей той надежды, которая родилась в тёмном миланском коридоре два месяца назад. Губы Илья были горячими вопреки морозному воздуху. Он целовал её так, будто боялся, что она исчезнет, растворится в этом пражском вечере, оставив его одного на льду. Его дыхание сбивалось, пальцы сжимали её затылок, притягивая ближе, ещё ближе, будто можно было слиться в одно целое прямо здесь, под сияющими гирляндами Староместской площади. Лера замерла лишь на секунду — ту самую, когда мозг пытался осознать происходящее, когда паника от контакта со льдом боролась с чем-то новым, неизведанным, тёплым. А потом она ответила. Её руки вцепились в его куртку, притягивая в ответ, пальцы сжали ткань так сильно, что побелели костяшки. Она чувствовала его вкус — кофе и что-то сладкое, наверное, те эклеры, что он прислал утром. Чувствовала его запах — свежий, чуть терпкий, мужской. Чувствовала его всего — такого живого, настоящего, рядом. Лёд под ногами перестал существовать. Весь мир сжался до этого поцелуя — жаркого, влажного, немного неловкого из-за того, что они оба были в куртках и шапках, но такого правильного, такого нужного, такого выстраданного. Илья оторвался от её губ лишь на мгновение, чтобы перевести дыхание, и тут же припал снова — уже мягче, но всё так же жадно. Его ладонь на затылке гладила её волосы, большим пальцем проводила по щеке, согревая холодную кожу. Вокруг них продолжал жить своей жизнью пражский вечер. Где-то играла музыка, смеялись люди на соседних дорожках катка, сверкали огни. Но для двоих посреди льда не существовало ничего — только дыхание друг друга, только тепло, только этот бесконечный поцелуй, в котором смешались и прощание с прошлым, и обещание будущего. Когда они наконец оторвались друг от друга, Лера тяжело дышала, прижимаясь лбом к его лбу. Глаза были закрыты, ресницы дрожали. Илья всё ещё держал её за талию, не давая упасть — хотя она давно уже не боялась льда. С ним было не страшно ничего. — Я же говорил, что поймаю, — прошептал он хрипло, и в голосе слышалась улыбка. Она открыла глаза. В них блестели слёзы, но это были хорошие слёзы. Освобождающие. — Ты невозможный, — выдохнула она. — Знаю. Он улыбнулся, поцеловал её в кончик носа, потом в лоб, потом снова в губы — легко, невесомо, обещающе. Лёд под ногами больше не пугал. Лёд стал местом, где всё началось заново. Илья взял её за руку и медленно, осторожно повёл вперёд, не отпуская, придерживая при каждом движении. Лера делала первые шаги на коньках за четыре года — неуверенно, дрожа, но с улыбкой. Она вернулась. Они вернулись. И впереди был целый вечер, целая жизнь и целый мир, который им только предстояло исследовать вместе.

***

Они медленно скользили по льду, и мир вокруг превратился в размытое пятно огней и музыки. Илья ехал спиной вперёд, держа Леру за обе руки. Его движения были уверенными, плавными — он словно танцевал, даже не думая о том, куда ставит конёк. Лёд был его стихией, его домом, и здесь он чувствовал себя так же естественно, как другие люди дышат. Лера смотрела на него снизу вверх и чувствовала, как внутри разливается тепло. Его ладони сжимали её пальцы — крепко, но не больно, давая опору, но не лишая свободы. Он тянул её за собой, задавая ритм, и она послушно двигалась следом, делая первые робкие шаги на льду после четырёхлетнего перерыва. Ноги дрожали. Не от холода — от напряжения. Каждое движение давалось с трудом, мышцы вспоминали то, что забыли за годы бездействия. Но Илья не отпускал. Он смотрел на неё с такой нежностью, что у неё перехватывало дыхание. — Не смотри на меня так, — выдохнула она, чуть запнувшись. — Как? — улыбнулся он, не сбавляя темпа. — Как будто я — весь твой мир. — А ты не знала? — Его глаза блестели в свете гирлянд. — Ты и есть. Лера закатила глаза, но улыбнулась. Щёки горели — то ли от мороза, то ли от его слов. Они ехали по кругу, минуя другие пары — влюблённых, родителей с детьми, компанию смеющихся студентов. Никто не обращал на них внимания. Здесь, на этом маленьком катке в сердце Праги, они были просто парнем и девушкой, которые катаются, держась за руки. Илья отпустил одну её руку и закружился, развернувшись лицом вперёд, но тут же снова поймал её ладонь. — Ты как? — спросил он, заглядывая в глаза. — Жива, — выдохнула Лера. — Кажется. Илья вдруг остановился, развернулся лицом к ней и, не говоря ни слова, подхватил Леру на руки. Она вскрикнула от неожиданности, вцепившись в его плечи. — Илья! Ты с ума сошёл?! Но он уже кружил её на льду — легко, будто она ничего не весила. Лера прижималась к нему, чувствуя, как ветер треплет волосы, как огни катка мелькают перед глазами разноцветным калейдоскопом, как его руки держат её крепко и надёжно. Она рассмеялась — звонко, счастливо, по-настоящему. Впервые за четыре года. Илья кружил её, и весь мир вращался вместе с ними — старинная Прага, сияющие гирлянды, лёд под ногами, холодное небо над головой. Всё слилось в одно разноцветное пятно, в котором остались только двое — он и она. Когда он наконец остановился, Лера всё ещё смеялась, прижимаясь к его груди. Дыхание сбилось, сердце колотилось где-то в горле, но внутри было так легко, так свободно, как не было никогда. — Сумасшедший, — выдохнула она, поднимая на него глаза. — Твой сумасшедший, — поправил он тихо, глядя на неё с такой нежностью, что у неё перехватило дыхание. Она потянулась к нему и поцеловала сама — легко, благодарно, обещающе. А где-то на трибуне, за чашкой глинтвейна, пожилой фотограф щёлкнул кадр, даже не подозревая, что только что снял одну из главных фотографий в своей жизни — русского феникса в объятиях американского бога, посреди залитого огнями пражского катка. Он опустил её на лёд так бережно, будто она была сделана из самого хрупкого в мире стекла. Коньки Леры коснулись поверхности, и на секунду ноги снова предательски дрогнули — но Илья уже держал её за руку, не давая потерять равновесие. Они стояли друг напротив друга посреди катка, и огни гирлянд отражались в их глазах, создавая иллюзию, будто вокруг мерцают тысячи маленьких звёзд. Где-то играла тихая музыка — кажется, из динамиков лилась старая джазовая мелодия, но Лера не разбирала слов. Она слышала только своё сердце и его дыхание. Илья шагнул ближе. Медленно, осторожно, будто боялся спугнуть этот момент. Его свободная рука легла ей на талию, притягивая ближе, а потом он наклонил голову и потерся носом об её нос. Это было так неожиданно и так по-детски нежно, что Лера замерла. Тёплое дыхание касалось её губ, его улыбка была такой близкой, что она видела каждую складочку, каждую ямочку на щеках. В серых глазах плясали огоньки — те же, что отражались во льду. — Поехали дальше? — спросил он тихо, и в голосе звучало столько надежды, что у неё сжалось сердце. Лера не ответила сразу. Она просто смотрела на него — на этого мальчишку, который ворвался в её жизнь два месяца назад и перевернул всё с ног на голову. На чемпиона, бога квадов, мирового рекордсмена, который сейчас стоял перед ней и улыбался как ребёнок, получивший долгожданный подарок. — Поехали, — выдохнула она наконец. Илья просиял. Он сжал её руку крепче и медленно, осторожно потянул за собой, разворачиваясь и снова вставая спиной вперёд. Они поехали. Медленно, плавно, в такт музыке, которая лилась откуда-то сверху. Илья задавал темп, а Лера послушно следовала за ним, делая шаг за шагом, постепенно обретая уверенность. Ноги уже не дрожали так сильно, мышцы вспоминали забытые движения, а страх таял с каждой секундой, проведённой рядом с ним. Мимо проплывали другие пары — кто-то улыбался им, кто-то не обращал внимания. Но Лере было всё равно. Весь мир сузился до этого маленького пространства — до его рук, держащих её ладони, до его глаз, не отрывающихся от неё, до его улыбки, которая, кажется, стала её личным солнцем. — Знаешь, о чём я думаю? — спросил Илья, чуть наклоняя голову. — О чём? — О том, что если бы кто-то сказал мне полгода назад, что я буду кататься на катке в Праге с русской ракетой и чувствовать себя самым счастливым человеком на Земле, я бы рассмеялся. — А сейчас? — А сейчас я понимаю, что это — лучшее, что со мной случалось. Даже лучше, чем мировой рекорд. Лера почувствовала, как щёки заливает румянец. — Льстец. — Правдолюбец, — поправил он. Он вдруг остановился так резко, что Лера чуть не врезалась в него. Илья удержал её за талию, разворачивая к себе лицом, и она удивлённо посмотрела на него. — Что случилось? Вместо ответа Илья запустил руку в карман своей тёмной куртки и что-то оттуда достал. В свете гирлянд блеснуло золото — та самая медаль, которую ему вручили сегодня на церемонии. Круглая, тяжёлая, на широкой ленте с символикой чемпионата мира. Лера непонимающе смотрела, как он разворачивает ленту, как поднимает медаль над её головой. — Илья, что ты... Но он уже надел медаль ей на шею. Золото легло на грудь тяжёлым грузом — в самом прямом смысле. Медаль была увесистой, настоящей, пахнущей триумфом и потом, славой и слезами. Лера опустила глаза, разглядывая её, и не могла поверить в происходящее. — Ты говорила, — сказал Илья тихо, и голос его дрогнул от переполнявших эмоций, — у тебя нет ни одного взрослого золота. Только юниорское. Только серебро Олимпиады. Она подняла на него глаза. В них уже стояли слёзы. — Илья... — Теперь есть, — перебил он и улыбнулся — широко, счастливо, с ямочками на щеках. — Моё золото — твоё. Потому что без тебя его бы не было. Лера смотрела на него и не могла вымолвить ни слова. Медаль на груди казалась раскалённой — в самом хорошем смысле. Она прижала к ней ладонь, чувствуя холод металла сквозь перчатку. — Ты с ума сошёл, — прошептала она наконец. — Это твоя медаль. Твоя победа. Ты её заслужил. — Я её заслужил, потому что ты вытащила меня из того коридора в Милане. — Илья взял её лицо в ладони. — Ты дала мне руку, когда я тонул. Ты сказала, что боги возвращаются. И я вернулся. Ради тебя. Благодаря тебе. — Илья... — Это не просто медаль, Лера. Это символ. Того, что вместе мы можем всё. — Он поцеловал её в лоб. — И ещё это обещание. Что следующие — будут твои. Если ты захочешь вернуться. Я буду рядом. Каждый шаг. Каждый прыжок. Каждое падение и каждое вставание. Слёзы покатились по её щекам — горячие, солёные, освобождающие. — Я не знаю, смогу ли... — Сможешь. — Он вытер слёзы большими пальцами. — Я в тебя верю. А ты веришь мне? Она смотрела в его серые глаза, в которых отражались огни катка, и чувствовала, как внутри что-то меняется. Ломаются последние стены. Тают последние льдинки. — Верю, — выдохнула она. Илья улыбнулся и притянул её к себе, обнимая так крепко, будто боялся потерять. Медаль звякнула, зажатая между ними, но никто не обратил внимания. Где-то рядом кашлянул пожилой чех, но они не слышали. Где-то щёлкали камеры туристов, запечатлевающих красоту пражского вечера, но они не видели. Был только лёд, только огни, только они вдвоём. И золотая медаль, которая отныне принадлежала им обоим. Лера осторожно сняла медаль с шеи, и золото скользнуло в её ладони — тяжёлое, настоящее, живое. Она поднесла её ближе к глазам, разглядывая при свете гирлянд. Медаль была прекрасна — на одной стороне эмблема чемпионата, на другой — гравировка. Она провела пальцем по выгравированным буквам: "Ilia Malinin — World Champion 2026". Рядом — крошечное изображение пражского собора Святого Вита. Лера смотрела на эти буквы и чувствовала, как внутри разрастается что-то тёплое, огромное, всепоглощающее. — Красивая, — прошептала она. — Не такая красивая, как ты, — отозвался Илья, не переставая улыбаться. Она закатила глаза, но улыбнулась. Потом аккуратно убрала медаль в карман своей куртки — поближе к сердцу. Похлопала по карману, проверяя, что она там, и подняла глаза на Илью. — Знаешь, что я сделаю? — спросила она с хитринкой. — Что? Лера улыбнулась широко, открыто, счастливо — той самой улыбкой, которую он видел в видео из Пекина до появления проклятых оценок. — Повешу её выше пекинского серебра. Илья замер на секунду, переваривая услышанное. А потом его лицо расплылось в такой счастливой улыбке, что, кажется, даже гирлянды над катком засияли ярче. — Правда? — Правда. — Лера кивнула. — Пусть висит и напоминает мне каждый день, что чудеса случаются. Что можно упасть и встать. Что боги возвращаются. — И что русские ракеты тоже, — добавил Илья тихо. — И что русские ракеты тоже, — эхом отозвалась она. Он шагнул к ней и снова обнял — крепко, по-настоящему, уткнувшись носом в её макушку. Лера прижалась к его груди, слушая, как бьётся сердце. — Замерзла? — спросил он, чувствуя, как она чуть дрожит. — Немного. — Тогда поехали греться? Там, кажется, есть кафе с глинтвейном. — А пицца? — И пицца. Гавайская. С двойными ананасами. — Он отстранился, заглядывая в глаза. — Я же обещал. — Ты сегодня много чего обещал. — И всё выполняю. — Илья подмигнул. — Так что, поехали? Лера посмотрела на него, на огни, на лёд под ногами, на свои руки в его руках. В кармане куртки лежала золотая медаль чемпиона мира. Рядом стоял человек, ради которого хотелось жить. — Поехали, — улыбнулась она. Они двинулись к выходу с катка — медленно, держась за руки, не желая отпускать друг друга даже на секунду. Лёд прощально скрипел под коньками, но теперь это был не страшный звук, а просто музыка уходящего вечера. У бортика Илья помог ей снять коньки, потом стянул свои. Они сидели рядом на скамейке, плечом к плечу, и молчали. Молчание было наполненным — тем особенным молчанием, когда слова не нужны, потому что всё важное уже сказано. — Илья, — позвала Лера тихо, когда они уже обулись и собрались уходить. — М? — Я... — Она запнулась, подбирая слова. — Я не знаю, что будет дальше. Я не знаю, вернусь ли на лёд. Не знаю, как сложится. Но я знаю одно. — Что? — Я хочу, чтобы ты был рядом. Что бы ни случилось. Илья посмотрел на неё долгим, серьёзным взглядом. А потом улыбнулся — светло, открыто, обещающе. — Я никуда не денусь, Лера. Обещаю. Она кивнула, сжала его руку, и они вышли с катка в холодную пражскую ночь. Впереди ждала пицца, глинтвейн и разговоры до утра. А после — целая жизнь, которую им только предстояло прожить. Вместе.

***

Они вышли с катка в прохладную пражскую ночь, и город встретил их тысячами огней. Узкие мощеные улочки Старого Места тянулись вперёд, обещая новые открытия, новые повороты, новые моменты счастья. Лера и Илья шли медленно, почти не разбирая дороги, просто сворачивая туда, куда вели ноги. Их пальцы были переплетены так плотно, будто боялись, что если отпустят — всё исчезнет, окажется сном. Они говорили обо всём и ни о чём — о Праге, о музыке, о том, какой странной бывает жизнь. Илья рассказывал про свою первую поездку в Европу, Лера смеялась над его попытками говорить по-чешски. Всё было легко, естественно, правильно. И каждые несколько минут он останавливался. Вот они проходят под старинным фонарём, и Илья вдруг замирает, разворачивает её к себе и целует — коротко, но так сладко, что у Леры подкашиваются колени. Вот они выходят на маленькую площадь с фонтаном, и он снова притягивает её, целуя уже дольше, будто пробуя на вкус. Вот они останавливаются у витрины кондитерской, разглядывая пирожные, и Илья вдруг поворачивается, берёт её лицо в ладони и целует так нежно, что у проходящей мимо пожилой пары вырывается одобрительный вздох. — Ты что, решил поставить рекорд по поцелуям за одну прогулку? — смеётся Лера после очередного. — А что, — Илья улыбается, глядя на неё сияющими глазами, — я чемпион мира. Мне положено ставить рекорды. — Это не спортивное достижение. — Это самое главное спортивное достижение в моей жизни, — возражает он серьёзно. — Завоевать сердце русской ракеты. Что может быть круче? Лера закатывает глаза, но улыбается так, что щёки болят. Они идут дальше. И через минуту он снова останавливается. На Карловом мосту, когда они смотрят на освещённую реку и статуи святых, застывшие в вечном дозоре, Илья прижимает её к перилам и целует долго, глубоко, не обращая внимания на прохожих. Где-то рядом щёлкает фотоаппарат — турист снимает виды, но в кадр попадают и они двое. Лера мысленно желает этому туристу счастья — эта фотография будет храниться в чьём-то альбоме как напоминание о том, что в мире есть настоящая любовь. На мосту ветрено, холод пробирает до костей, но внутри так жарко, что мороз кажется неважным. Илья отрывается от её губ только чтобы прошептать: — Ты даже не представляешь, как долго я хотел это делать. — Целоваться на Карловом мосту? — Целовать тебя. Везде. Всегда. — Он касается губами её лба. — Компенсирую все те дни, когда не мог. Они идут дальше. Улочка за улочкой, мост за мостом. И каждые несколько минут — новая остановка, новый поцелуй. Иногда короткий, иногда долгий. Иногда смешной — когда Илья чуть не спотыкается о брусчатку, отрываясь от неё, и они оба хохочут. Иногда серьёзный — когда он просто держит её лицо в ладонях и смотрит в глаза, прежде чем поцеловать. В какой-то момент Лера сбивается со счёта. Десятый? Двадцатый? Тридцатый? Неважно. Каждый из них особенный. — У тебя губы скоро сотрутся, — смеётся она после очередного. — Не жалко, — отмахивается Илья. — Натренирую новые. — Так не работает. — Для меня работает всё, что связано с тобой. Лера чувствует, что ещё немного — и она просто растает. Илья вдруг остановился посреди узкой улочки и развернул Леру к себе лицом. В глазах его плясали те же огоньки, что и на катке, только теперь к ним примешивалась лёгкая усталость и предвкушение. — Пойдём в кафе, — сказал он, улыбаясь. — Пиццу и глинтвейн закажем. Я обещал тебе. Лера открыла рот, чтобы ответить, но не успела — он уже наклонился и чмокнул её в кончик носа. Коротко, тепло, по-дурацки нежно. — Илья! — она рассмеялась, прижимая ладонь к носу. — Ты меня с ума сведёшь. — Уже свёл? — он притворно нахмурился. — Или ещё в процессе? — В процессе, — фыркнула Лера. — Но прогресс идёт семимильными шагами. Он довольно улыбнулся, взял её за руку и потянул в ближайший переулок. — Я тут нагуглил одно место. Говорят, там лучшая пицца в Праге. И глинтвейн — божественный. — Ты всё гуглишь? — усмехнулась Лера, позволяя увлечь себя. — Когда речь о тебе — да. — Он бросил на неё быстрый взгляд. — Я же должен знать, куда вести русскую ракету. — Ой, перестань. — Ни за что. — Он остановился и снова поцеловал её — на этот раз в губы, коротко, но так сладко, что у неё перехватило дыхание. — Это теперь твой титул. Навсегда. Они вышли на маленькую площадь, где в углу приютилась крошечная кондитерская с вывеской на чешском и английском. Из открытых дверей тянуло корицей, шоколадом и чем-то ещё, очень вкусным. — Это здесь? — Лера заглянула внутрь. — Ага. — Илья распахнул перед ней дверь. — Прошу, мадам. Внутри было уютно — деревянные столы, свечи в стеклянных подсвечниках, мягкий свет. На стенах — старые фотографии Праги. За одним из столиков сидела пожилая пара, за другим — компания молодёжи, громко обсуждающая что-то на чешском. Они выбрали столик в углу, у окна, откуда была видна та самая улочка, по которой они только что шли. Илья помог Лере снять куртку, повесил её на спинку стула и сел напротив. — Ну что, — он взял меню, — заказываем? — Заказываем. Через десять минут на столе уже стояли два бокала с дымящимся глинтвейном, тарелка с огромной пиццей — гавайской, с ананасами, как и обещал Илья — и маленькая корзиночка с трудельником на десерт. — Зачем трудельник? — удивилась Лера. — Мы же пиццу не съедим. — Это на потом, — авторитетно заявил Илья. — Гулять так гулять. Она рассмеялась и отломила кусочек пиццы. — Знаешь, — сказала она, жуя, — я, наверное, впервые за четыре года ем пиццу и не думаю о том, сколько в ней калорий. — А ты думай о том, сколько в ней счастья, — посоветовал Илья, поднимая бокал. — За нас? Лера взяла свой бокал, чокнулась с ним и сделала глоток. Глинтвейн обжёг горло, разлился теплом по телу. — За нас, — повторила она тихо. Они сидели в этом маленьком кафе, ели пиццу, пили глинтвейн и говорили. Обо всём. И ни о чём. И каждые несколько минут Илья находил повод коснуться её — взять за руку, погладить по щеке, заправить выбившуюся прядь волос за ухо. А иногда — просто поцеловать. Прямо за столиком, под умилёнными взглядами пожилой чешской пары.