Глава 5. Алтарь из черного шелка

Они пересекли границу гостиной, и массивная стеклянная дверь бесшумно скользнула в сторону, открывая святилище Виктора. Здесь царил еще более густой полумрак, разбавляемый лишь всполохами молний за окном. Огромная кровать, застеленная черным шелком, казалась бездной, готовой поглотить их обоих. Брюнет бесцеремонно бросил её на постель. Бестия утонула в прохладе ткани, её темные волосы разметались по подушкам, а ушки нервно прижались, когда она увидела, как мужчина медленным, тягучим движением начинает расстегивать пуговицы своей промокшей рубашки. — Сегодня, — произнес он, отбрасывая одежду в сторону и являя ей мощный торс, покрытый шрамами от старых битв, — ты вспомнишь всё, что пыталась забыть. И на утро у тебя не останется сил даже на то, чтобы произнести мое имя с ненавистью. Черный шелк простыней казался ледяным по сравнению с пылающей кожей Бестиальды. Брюнетка лежала, раскинувшись на кровати, её дыхание было прерывистым и рваным. Она наблюдала за тем, как Виктор избавляется от остатков одежды, и в её алом взоре страх окончательно растворился в первобытном обожании, которое она так долго пыталась выдать за ярость. Мужчина не спешил. Он опустился на кровать, нависая над ней, но не касаясь всем весом. Его длинные волосы щекотали её плечи, когда он начал свое медленное, методичное исследование. Это было не просто соитие — это был осмотр мастера, проверяющего сохранность своего самого ценного и сложного инструмента. — Посмотрим, что ты прятала под своими строгими костюмами все эти годы, — прошептал брюнет, и в его голосе проскользнула неожиданная, почти пугающая нежность. Его пальцы, длинные и изящные, начали свой путь с её щиколоток, медленно поднимаясь выше. Он касался её нежно, едва ощутимо, проверяя каждое «слабое место». Когда его ладонь накрыла внутреннюю сторону её колена, дева судорожно вздрогнула, а её лисий хвост непроизвольно дернулся, обвивая его запястье. Виктор тихо усмехнулся. — Здесь? Так быстро, Бес? Он продолжил путь, целуя каждый сантиметр её кожи, который еще не был отмечен его метками. Его губы скользили по животу, заставляя мышцы брюнетки сокращаться в сладкой агонии. Но когда он дотронулся до основания её лисьих ушек — самого чувствительного места, где всё еще тлели угли её истинной природы, — из горла девы вырвался не стон, а тонкий, жалобный скулеж. Мужчина замер, его алый взор вспыхнул удивлением. Он не ожидал такой чистоты реакции от той, кто еще час назад была готова перерезать ему горло. Этот звук — беспомощный и искренний — отозвался в его груди странным гулом. — Ты звучишь как потерянный щенок, — прошептал он, начиная ласкать чувствительную кожу за ушками с особой тщательностью. — Неужели ты так изголодалась по руке своего хозяина? Пытка продолжалась. Виктор доводил её до грани, то замедляясь до невыносимости, то становясь требовательным и резким. Он находил точки, о которых она сама забыла за три столетия одиночества. Брюнетка извивалась под ним, её пальцы впивались в его плечи, оставляя глубокие борозды, но он лишь сильнее прижимал её к шелку. Наконец, когда его губы снова коснулись её шеи, а колено вновь напомнило о неизбежном, дева не выдержала. На её глазах выступили слезы — не от горя, а от переизбытка чувств, которые она больше не могла контейнировать. — Пожалуйста... — выдохнула она, и её голос сорвался на рыдания. — Виктор... хватит... я больше не могу... молю тебя, закончи это. Брюнет приподнялся на локтях, глядя на её заплаканное лицо, на разметавшиеся волосы и дрожащие ушки. В этот момент она была самой прекрасной «игрушкой», которую он когда-либо создавал. Его снисходительность сменилась жаждой окончательного единения. — Я закончу это, — прорычал он, и в его глазах отразилось всё его темное пламя. — Но только когда ты признаешь, что эта пытка — единственное, ради чего ты жила всё это время. Он накрыл её губы своими в глубоком, собственническом поцелуе, и последняя преграда между создателем и его творением рухнула, погружая их в бездну, где ненависть и любовь стали неотличимы друг от друга. Этот маневр был более жестоким, чем любая физическая пытка. В тот момент, когда Бестиальда окончательно сломалась, когда её гордость испарилась, оставив лишь обнаженную, пульсирующую жажду, мир вокруг неё внезапно замер. Виктор отстранился от её губ. Его алый взор на мгновение вспыхнул триумфом, но затем его лицо странным образом разгладилось. Он посмотрел на неё — заплаканную, дрожащую, с разметавшимися по черному шелку волосами — и на его губах заиграла мягкая, почти отеческая улыбка, которая была страшнее любого оскала. Мужчина медленно поднялся, игнорируя то, как её пальцы судорожно пытались ухватиться за его предплечья. Он наклонился и с удивительной, нежной теплотой поцеловал её в лоб, заставив деву на секунду замереть в надежде на долгожданную развязку. — Но в следующий раз, лисичка, — его голос был тихим, ровным и невыносимо ласковым. — Ещё совершенно не время. Тебе нужно научиться ценить моменты ожидания. Брюнет выудил из путаницы простыней свой халат — такой же угольно-черный, как и постель, из-за чего он почти сливался с тканью. Накинув его на плечи, он завязал пояс, даже не обернувшись на застывшую в шоке брюнетку. — Отдыхай. Я пойду отдохну на диване. Тебе полезно побыть наедине со своими мыслями. С этими словами дьявол вышел из спальни, и стеклянная дверь за ним сомкнулась с едва слышным щелчком. Бестия осталась одна в удушающей пустоте огромной кровати. Первые несколько секунд она просто не могла дышать. Шок сменился осознанием чудовищного унижения. Её тело, доведенное до пика, горело, требуя того, что ей только что пообещали и в чем так хладнокровно отказали. Она уткнулась лицом в подушку, и из её горла вырвался первый, приглушенный всхлип. Дева металась по шелковым простыням, словно раненое животное. Она кусала губы, царапала подушки, её лисий хвост нервно бил по матрасу, а из глаз нескончаемым потоком лились слезы бессильной ярости и неутоленного желания. Это была агония — метаться в темноте, зная, что тот, кто довел её до этого состояния, находится всего в нескольких метрах, за прозрачным стеклом. А в это время в гостиной... Виктор сидел на том самом диване, где еще недавно кипела их борьба. Он закинул ногу на ногу, чувствуя приятную прохладу шелкового халата. В руке он держал стакан с остатками виски, лед в котором мелодично позвякивал. На его лице блуждала непринужденная, почти безмятежная улыбка. Сквозь тонированное стекло до него доносились приглушенные звуки: тихий плач, шорох ткани, бессвязные стоны. Каждый этот звук был для него слаще самого дорогого напитка. Брюнет закрыл глаза, поднося стакан к губам. Он упивался её беспомощностью. Он чувствовал её страдания кожей, и это давало ему власть, которую не могло дать простое физическое обладание. Так он и сидел до самого рассвета, не шелохнувшись, слушая, как её рыдания постепенно стихают, сменяясь тяжелым, неспокойным сном изможденной жертвы. Когда первые лучи холодного солнца коснулись шпилей небоскребов, мужчина допил свой виски и посмотрел на закрытую дверь спальни. Игра только начиналась. Утро наступило безжалостно — серое, холодное, пропитанное запахом озона и застоявшегося виски. Свет едва пробивался сквозь плотные тучи, окрашивая пентхаус в стальные тона. Бестиальда открыла глаза, ощущая во всем теле свинцовую тяжесть. Сон не принес облегчения, он лишь на время притупил ту жгучую обиду, что выжигала её изнутри. Лисьи ушки слабо дернулись — в гостиной было тихо, но она кожей чувствовала его присутствие. Это было как невидимая нить, натянутая до предела. Брюнетка медленно поднялась. Одежды не было — только рваные клочья шелка на полу, напоминающие о ночном безумии. Действуя инстинктивно, дева сорвала с кровати тяжелую черную простыню. Обернув её вокруг своего нагого тела, она закрепила край над грудью, позволив остальной ткани волочиться за ней по обсидиановому полу длинным, траурным шлейфом. Её шаги были бесшумны. Лисица внутри неё, израненная и униженная, всё же требовала ответов. Дева вышла в гостиную. Виктор сидел в той же позе, что и ночью. Он сменил стакан на чашку черного кофе, который дымился на столике, а в руках держал массивный том в потрепанном кожаном переплете. На нем всё еще был тот самый темный халат, а длинные волосы, чуть растрепанные, падали на страницы. Мужчина был полностью поглощен чтением, или, по крайней мере, виртуозно делал вид, что присутствие Бестии его нисколько не трогает. Брюнетка остановилась в нескольких шагах от дивана. Шлейф простыни замер у её ног, словно застывшая лужа нефти. Её алый взор, всё еще припухший от слез, горел мрачным, недобрым огнем. Она ждала, что он поднимет голову, что он скажет хоть слово, оправдывающее вчерашнюю жестокость, но брюнет лишь медленно перевернул страницу, сухой шелест бумаги прозвучал в тишине как пощечина. — Ты даже не посмотришь на меня? — голос девы был хриплым, надломленным, лишенным вчерашней деловой хватки. Виктор не шелохнулся. Его пальцы скользнули по строчкам старинного текста. — Я уже видел всё, что хотел, Бес, — спокойно отозвался он, не отрывая взгляда от книги. — Ты выглядишь... помятой. В спальне есть душ и новая одежда. Твой размер. Я позаботился об этом заранее. Брюнетка почувствовала, как по спине пробежал холод. Он планировал это. Каждую секунду её унижения, каждый её всхлип — всё было частью его сценария. Даже одежда, ждущая её, была лишь очередным ошейником. — Ты чудовище, — прошептала она, делая шаг ближе. Простыня шуршала по полу, словно шепот призрака. — Ты заставил меня умолять, а потом просто... ушел. Мужчина наконец закрыл книгу, но не резко, а плавно, заложив страницу пальцем. Он медленно поднял свой алый взор на деву. В его глазах не было раскаяния — только ледяная, абсолютная уверенность в своей правоте. — Я научил тебя самому важному уроку, лисичка, — брюнет окинул её взглядом с головы до ног, задерживаясь на том, как простыня плотно облегает её изгибы. — Твое желание принадлежит мне так же, как и твоя ненависть. И теперь, когда ты это знаешь... мы можем начать настоящий разговор. Виктор указал на кресло напротив. — Сядь. Или ты предпочитаешь продолжать стоять здесь в этом театральном наряде? Слово «сядь» повисло в стерильном воздухе пентхауса, тяжелое и густое, словно свинец. Для Бестиальды оно прозвучало не как приглашение к беседе, а как щелчок хлыста. В её сознании вспыхнул образ вышколенной гончей, покорно замирающей у ног хозяина, и это стало последней каплей. Брюнетка замерла. Обида, еще секунду назад заставлявшая её плечи подрагивать, мгновенно испарилась, выжженная дотла поднявшейся из самых глубин души яростью. Она резко сморгнула остатки слез, и её алый взор сфокусировался на Викторе с такой силой, что, казалось, мог прожечь бумагу его драгоценной книги. Из её груди вырвался низкий, вибрирующий звук — грубое утробное рычание, в котором не осталось ничего от жалобного скулежа жертвы. Это был голос хищника, загнаного в угол, но всё еще способного перегрызть глотку. — Я тебе не собачка, Виктор, — выплюнула дева, и каждое слово было пропитано ядом. — И никогда ею не стану. Оставь свои команды для тех, кто боится твоего гнева. Меня ты уже лишил всего, что можно было потерять. Она не стала ждать его реакции. С гордо вскинутой головой, игнорируя то, как предательски дрожат её ноги, брюнетка резко развернулась. Тяжелая черная простыня взметнулась, хлестнув по воздуху, и потянулась за ней шлейфом, словно мантия падшей королевы. Она уходила прочь, оставляя за собой лишь эхо своих шагов и запах горькой гордости. Виктор так и застыл с пальцем на странице. Он медленно приподнял одну бровь, провожая взглядом её удаляющийся силуэт. В его взгляде, прежде полном ледяного превосходства, мелькнула искра чего-то нового — не то любопытства, не то неохотного уважения. Мужчина слегка склонил голову набок, прислушиваясь к шуму воды, донесшемуся из ванной комнаты через пару мгновений. Усмешка, коснувшаяся его губ, на этот раз не была хищной. — Надо же... — негромко произнес брюнет в пустую гостиную. — Кажется, в этой лисьей шкуре всё еще прячется кто-то, способный огрызаться. Он отложил книгу на кофейный столик и задумчиво коснулся шрама на предплечье. Впервые за три столетия он поймал себя на мысли, что, возможно, он действительно её недооценивает. Она не была просто игрушкой, которую он создал. Она была существом, которое он закалил в огне собственного предательства, и этот клинок оказался куда острее, чем он предполагал. Мужчина откинулся на спинку дивана, глядя на панорамное окно, где город продолжал тонуть в сером мареве. — Тем интереснее будет тебя ломать снова, Бестия, — прошептал он, и в его голосе прозвучало предвкушение новой, еще более опасной игры.