Глава 31. Послушный Слуга

Коридор, еще несколько мгновений назад залитый кровью и заваленный трупами, теперь встретил Виктора утренней прохладой из разбитого окна. Он стоял посреди этого хаоса, чувствуя, как его губы трогает легкая, почти невидимая улыбка. «Слуга Королевы» — это звучало странно для того, кто веками правил, но в этом была своя, извращенная прелесть. Он оглядел поле боя. Пять тел, разбросанных по паркету и ковру, казались досадной помехой. Кровь впиталась в дорогую ткань, испачкала стены. — Прибраться, значит, — пробормотал Виктор, и его алые глаза вспыхнули. — Хорошо. Он вытянул руку, и из его ладони вырвалось холодное, иссиня-черное пламя. Это был не обычный огонь, это был Огонь Бездны — абсолютная пустота, материализовавшаяся в форме пламени. Оно не жгло, оно пожирало само существование. Первое тело, которого коснулось пламя, не загорелось. Оно просто… растворилось. Плоть, кости, доспехи — всё рассыпалось в мельчайший черный пепел, который тут же развеялся невидимым сквозняком. Через секунду на месте ликвидатора не осталось ничего, кроме легкого, горьковатого запаха небытия. Виктор двигался от трупа к трупу, словно жнец. Каждое тело исчезало без следа, оставляя после себя лишь легкое, мимолетное эхо в Пустоте. Это было чистое, эффективное уничтожение, идеальное для выполнения приказа его Хозяйки. Затем он занялся кровью. Холодное пламя коснулось багровых пятен на ковре. Кровь не выгорала — она втягивалась в сине-черный огонь, становясь частью Пустоты, и исчезала, не оставляя даже следа влаги. Стены очищались тем же способом. Огонь танцевал по поверхности, поглощая грязь, и оставляя за собой идеально чистую, неповрежденную штукатурку. Виктор работал сосредоточенно, без спешки. Для кого-то это была бы утомительная задача, но для него — акт полного подчинения, своего рода медитация. Он был Королем, который чистит за своей Королевой. В этом было нечто глубоко символичное. Он строил для неё, он воевал для неё, а теперь он убирался для неё. И в каждом из этих актов было нерушимое подтверждение его власти над ней… и её власти над ним. Когда последний след крови исчез, а последнее тело растворилось в небытии, коридор снова стал безупречным. Только разбитое окно напоминало о недавней бойне, да легкий, неуловимый запах озона все еще висел в воздухе. Виктор вернулся в кабинет, чтобы надеть оставшуюся одежду. Он чувствовал себя обновленным, очищенным. Проснувшийся Король, ставший Слугой. Он подошел к двери, ведущей в скрытую спальню. Что ждало его там? Новая война? Новый приказ? Или просто её тихий взгляд, в котором он видел себя, наконец, целым? Он знал одно: он был готов ко всему. Виктор толкнул тяжелую створку двери, и та бесшумно подалась, впуская его обратно в полумрак убежища. Воздух здесь был совсем иным — тяжелым от аромата её кожи и пыли столетий, который уже не казался ему затхлым, а стал запахом дома. Бестия лежала поперек кровати, небрежно раскинув ноги на алых простынях. Её спина была повернута к нему, но он сразу заметил, как она ведет кончиками пальцев по своей шее, медленно, почти гипнотически очерчивая те багровые, расцветающие метки, которые он оставил на её нежной коже всего несколько часов назад. Она смотрела в узкое стрельчатое окно. Утреннее небо за стеклом окрашивалось в холодные, металлические оттенки серого, но она, казалось, видела там не приближение бури или армии Совета, а нечто гораздо более далекое. Она даже не вздрогнула, когда он вошел. Она не обернулась на звук его шагов, оставаясь неподвижной, погруженной в свои мысли, словно он — человек, только что вырезавший десяток убийц ради неё — сейчас был для неё лишь фоновым шумом. Виктор остановился в нескольких шагах от кровати, чувствуя, как внутри снова ворочается странная смесь ревности и того самого, почти болезненного благоговения. Он видел изгиб её бедра, выступающие косточки плеч, видел, как её пальцы на мгновение замерли на самом ярком следе от его зубов, словно она пробовала его на вкус. — Коридор чист, — тихо сказал он, нарушая тишину. Его голос звучал хрипло, в нем еще гуляло эхо того самого Гласа Дьявола, но теперь он старался придать ему мягкость, присущую преданному слуге. Она не ответила. Её пальцы медленно опустились ниже, к ключице, и она едва заметно повела плечом, словно ощущая прикосновение призрака. — Ты прибрался? — спросила она, не оборачиваясь. Её голос был лишен привычной язвительности — в нем звучала какая-то пугающая отстраненность, будто она уже не здесь, а где-то в своих планах, где жизни Советов и рынки теней были лишь фигурами на доске. Виктор подошел ближе, чувствуя, как его тянет к ней, словно магнитом. — Да, Хозяйка. До последней пылинки. Он остановился у самого изголовья, чувствуя, как дрожит воздух между ними. Она медленно повернула голову, глядя на него не как на мужчину, с которым делила постель, а как на инструмент, который только что доказал свою пригодность. В её глазах — всё еще влажных, всё еще хранящих отголоски их близости — теперь читалась холодная решимость соправительницы. — Значит, теперь мы можем заняться делами, — прошептала она, опуская руку и протягивая её к нему, приглашая сесть рядом. — Но сначала… подойди сюда, Виктор. Ты так старательно убирал кровь других, что забыл посмотреть, как сильно испачкался сам. Виктор замер всего на секунду, впитывая в себя её ледяной тон, но затем в его глазах, ещё мгновение назад преданно-холодных, что-то окончательно треснуло. Маска покорного слуги осыпалась, обнажая то, что всегда скрывалось под ней — голодного, собственнического зверя. Он рывком сократил расстояние, нависая над ней так, что пространство в комнате, казалось, сжалось до размеров их тел. Его пальцы с остервенением вцепились в пуговицы рубашки — раз, другой — и ткань с треском подалась, обнажая его широкую, покрытую шрамами грудь, вздымающуюся от ярости. Он сбросил остатки одежды на пол, не заботясь о том, куда они падают. Бестия дернулась, но он был быстрее. Его руки перехватили её запястья и с силой прижали к алым простыням над головой. Его глаза пылали не просто алым, а почти черным, поглощающим светом. — Ты думаешь, это были «игры»? — прорычал он прямо ей в губы, и его голос больше не был голосом слуги. Это был рык Короля, вернувшего себе трон. — В коридоре я играл в милосердие, но здесь, в этой комнате, я — абсолютная власть. И ты сейчас ответишь за всё. Он навис над ней, властный, доминирующий, излучающий угрозу, от которой у любого другого по спине пробежал бы холодок. — За то, что вышла к ним в моем пальто, едва прикрывающая свою наготу, — его пальцы болезненно сжали её запястья. — За то, что позволила этому куску гнили своими грязными глазами смотреть на то, что принадлежит только мне. Я видел, как распахнулось это чертово пальто, когда ты делала шаг. Я видел, как он смотрел. Он склонился к её уху, и его дыхание обожгло кожу, превращаясь в низкий, угрожающий шепот: — Ты думала, я не заметил? Ты думала, я позволю тебе выставлять моё сокровище напоказ перед такими, как он? Ты запретила мне убить его, ты заставила меня слушать его дерьмо... за всё это ты будешь наказана, Бестия. Он прижался к ней всем телом, чувствуя её жар, и в его движениях не было ни грамма нежности — только первобытное желание пометить её, напомнить, кто здесь единственный Хозяин. — В коридоре ты командовала, — его губы впились в её шею там, где она только что оглаживала его засосы, и он прикусил кожу до боли, — но здесь, в нашей постели, ты — моя. И сегодня я буду учить тебя, что Король не терпит, когда его имущество пытаются разглядывать другие. Его руки грубо, но с каким-то исступленным обожанием начали исследовать каждый дюйм её кожи, словно стирая чужие взгляды и заменяя их своими отметинами. — Сегодня ты узнаешь, — прошептал он, нависая над ней, — что будет с Королевой, которая забыла, что принадлежит Королю. Виктор, охваченный первобытной яростью, нависающий над ней, вернул пальцы вновь на её тонкие запястья, когда увидел, как её брови сошлись на переносице. В её глазах, только что блестевших отблесками его собственного безумия, внезапно проступил холодный, расчетливый блеск. Она даже не попыталась вырваться. Вместо этого Бестия резко выдохнула, и в этом звуке было столько ледяного пренебрежения, что Виктору на долю секунды показалось, будто его окатили ледяной водой. — Убери руки, — прорычала она, и этот тон был холоднее зимнего ветра в пустошах. — Ты впал в крайность, Виктор. В коридоре ты прибрался как слуга, а здесь решил поиграть в тирана? У нас Совет через два часа, а ты до сих пор не можешь контролировать свои припадки. Мне плевать на твои уколы ревности, когда на кону стоит всё, что мы строили! Её слова, брошенные с такой властной прямотой, стали последней каплей. Виктор почувствовал, как внутри него что-то окончательно лопнуло. Зверь, которого он так старательно держал на привязи, сорвался с цепи. В один миг он дал править этому зверю, и его ладонь, еще недавно ласкавшая её кожу, с глухим, властным рывком сомкнулась на её горле. Это не было попыткой убить — это был жест собственника, пригвождающий её к алым простыням. — Закрой свой прекрасный рот, — прошипел он, и его голос, сорвавшийся на хрип, был полон такой тьмы, что воздух в комнате стал тяжелым и удушливым. Виктор надавил сильнее, не давая ей даже вздохнуть. Его лицо, перекошенное от ярости, было в дюйме от её лица. Алые глаза светились нечеловеческим светом, в них не осталось ни тени сомнения, ни капли преданности — только чистая, концентрированная власть. — Ты не поняла, — прорычал он, и его голос, казалось, вибрировал в самой структуре стен. — Мне плевать на Совет. Мне плевать на Теневой Рынок, на твои империи и на весь этот прогнивший мир. Сейчас существуешь только ты — и я. И ты будешь слушать то, что говорю я. Ты будешь подчиняться тому, что хочу я. Если ты еще раз заикнешься о «делах» в момент, когда я требую твоего внимания, я сделаю так, что ты забудешь, как произносить эти слова вообще. Он чувствовал, как она судорожно вцепилась в его предплечье, но его хватка была непоколебима. Он наслаждался её испугом, её осознанием того, что перед ней сейчас не любовник и не соправитель — перед ней Король, который перестал играть в вежливость. — Сейчас, — отчеканил он, чуть ослабив давление, чтобы она могла прошептать ответ, — ты будешь моей. Не Королевой, не Хозяйкой. Только женщиной, которая посмела злить своего господина. Он впился в её губы жестким, почти болезненным поцелуем, в котором не было ничего, кроме требования абсолютной, безоговорочной покорности. Его рука, всё еще сжимающая горло, заставила её выгнуть спину, открывая его взору всё то, что он считал своим единственным владением. Виктор ожидал сопротивления, удара магией или хотя бы ледяного презрения в ответ на свою жестокость. Он был готов к войне, к тому, чтобы силой сломить её волю. Но вместо этого под его ладонью, сжимавшей её горло, он почувствовал, как мышцы Бестии вдруг обмякли. Её взгляд, секунду назад метавший молнии, внезапно затуманился, а зрачки расширились, поглощая радужку. Она не стала спорить. Вместо этого её пальцы, до этого сжимавшие его предплечье, плавно скользнули вниз, вдоль его горячего тела, к поясу его брюк. Виктор едва заметно вздрогнул, когда она, не отрывая от него томного, почти хищного взгляда, уверенным движением расстегнула пряжку. Металлический лязг застежки прозвучал в тишине комнаты как выстрел. Она не торопилась, её движения были осознанными, дразнящими, полными той самой «теневой» грации, которая всегда сводила его с ума. Виктор, не теряя ни секунды, сбросил с себя брюки, избавляясь от ненужной преграды, и его плоть, уже не скрытая тканью, нетерпеливо пульсировала, предвкушая её тепло. Из груди Виктора вырвался низкий, утробный рык, похожий на урчание крупного хищника, почуявшего добычу. Он медленно, словно нехотя, убрал свою руку с её горла, оставляя на бледной коже едва заметные покраснения — следы своего «урока». — Вот так, — прошептал он, и его голос больше не был полн угрозы; теперь в нем вибрировало торжество и предвкушение. — Умница. Ты начинаешь понимать, где твоё место. Он не стал ждать, пока она закончит. Резким, властным рывком он перевернулся на спину, увлекая её за собой и тут же подхватывая, чтобы с упоительным стоном вогнать себя в неё, заставляя Бестию оседлать свой горячий орган. Бестия оказалась сверху, оседлав его с той же непринужденной уверенностью, с какой раньше правила Теневым Рынком. Виктор на мгновение прикрыл глаза, наслаждаясь тем, как она податливо и вместе с тем нагло устраивается на нём. Он положил ладони ей на поясницу, прижимая к себе, чувствуя каждый изгиб её тела. — Правильно мыслишь, — выдохнул он, глядя на неё снизу вверх с неприкрытым обожанием, перемешанным с остатками ярости. — Сейчас мир подождет. Совет подождет. Пока я не насыщусь тобой… пока ты не вымолишь у меня прощения за каждую секунду своего упрямства, мы никуда отсюда не выйдем. Его руки сжались на её бедрах, не оставляя пространства для маневра. Теперь, когда она сама сделала этот шаг, игра перешла в новую фазу. Это была уже не просто страсть — это была сделка, скрепленная кожей, кровью и абсолютной, всепоглощающей зависимостью друг от друга. — Покажи мне, как сильно ты хочешь быть моей, — прорычал он, слегка подталкивая её, задавая тон их нового, темного слияния. Бестия не заставила себя ждать. Вдохнув рваный воздух, она подалась вперед и, с глухим, удовлетворенным стоном, опустилась на него, принимая в себя всю его длину. Это было глубокое, почти болезненное слияние, когда Виктор почувствовал, как он доходит до самого предела — до той самой чувствительной точки, упираясь в её лоно. Его тело натянулось, как тетива, а из груди вырвался низкий, вибрирующий мужской стон, переходящий в рычание. Он не дал ей возможности даже перевести дыхание. Огромные ладони Виктора с железной хваткой вцепились в её талию, намертво прижимая её к себе, лишая любого пространства для маневра. Он зафиксировал её в этом положении, всаживая её глубже, заставляя Бестию извиваться на нём от острого, пронзающего удовольствия. Она тихо поскуливала, её ногти впивались в его плечи, а в глазах читалась нескрываемая мольба. — Виктор… пожалуйста… дай мне двигаться… позволь мне… — её голос дрожал от возбуждения, она пыталась податься вперед, чтобы задать свой ритм, но была заблокирована его непоколебимым напором. — Закрой рот, — отрезал он, и в его голосе не было ни капли сочувствия, лишь густая, темная властность. — Сегодня ты не правишь. Сегодня ты подчиняешься. Терпение, которое он так старательно культивировал всю ночь, сменилось грубым, животным желанием окончательно подавить её волю. Виктор с резким рывком сбросил её с себя, заставляя перевернуться, и с силой впечатал её животом в жесткие алые простыни. Он навис над ней сверху, прижимая её между лопаток к кровати так, что она едва могла дышать, уткнувшись лицом в смятую ткань. Его дыхание было тяжелым, обожженным страстью, а движения — не знающими жалости. — Теперь ты будешь чувствовать каждый мой толчок, — прохрипел он ей в самое ухо, впиваясь пальцами в её кожу, оставляя на ней свои следы. — И не смей просить о пощаде. Ты хотела игры, Хозяйка? Теперь игра будет по моим правилам. Он вошел в неё снова — жестко, глубоко и без всяких прелюдий, заставляя Бестию выгнуться дугой в немом, захлебывающемся вскрике, пока он методично и властно брал своё, демонстрируя ей, кто в этой спальне является единственным Королем. Виктор, чувствуя, как внутри него пульсирует не столько физический голод, сколько потребность сломить эту дерзкую гордыню, внезапно замер. На самом пике их слияния, когда Бестия была готова сорваться в бездну, он резко подался назад. Раздался влажный, томительный звук — он вырвался из неё так внезапно, что Бестия издала сдавленный, рыдающий стон, который захлебнулся в складках алой простыни, куда она уткнулась лицом. Пустота, оставленная им, была для неё почти физической пыткой, заставляя её тело судорожно дрожать. Не давая ей опомниться, Виктор с грозным рычанием приподнял её за бедра. Его свободная рука, тяжелая и решительная, с коротким, хлестким свистом опустилась на её ягодицы. Раз, другой. От резкой боли и вспышки возбуждения Бестия инстинктивно вскинула таз, опираясь коленями в мягкую кровать. Это движение было провокационным и безупречно красивым. Перед глазами Виктора открылось то, что раньше было скрыто: её влажное, пульсирующее лоно, готовое принять его вновь, открытое и беззащитное в своей яростной красе. Но сама природа девушки восстала против его попытки подчинения. Всплеск её эмоций, смешанный с унижением и диким желанием, вызвал спонтанный магический отклик. На её копчике, материализовался густой, угольно-черный лисий хвост. Он начал бешено метаться из стороны в сторону, хлеща по воздуху и пушистым кончиком щекоча грудь Виктора, нагло вторгаясь в их пространство. — Ты решила поиграть в лисицу? — прорычал Виктор, глядя на этот неконтролируемый отросток, который только раззадоривал его, мешая обзору и дразня своей мягкостью. Он схватил этот черный хвост, сжимая его в кулаке у основания, и с силой потянув на себя, заставляя Бестию выгнуть спину еще сильнее. Она вскрикнула, в её глазах, обращенных к нему через плечо, плясали искры дикого зверя. — Хвост не поможет тебе сбежать, — прошипел он, втискиваясь между её бедер и вновь готовясь нанести решающий удар, не прощая ей этой попытки сохранить хоть крупицу независимости. — Теперь ты будешь чувствовать каждый мой дюйм, пока не забудешь, что у тебя вообще есть право на собственную волю. Виктор больше не позволял ей скрываться в складках простыней. Он впился пальцами в её густые черные волосы и рывком потянул назад, заставляя Бестию выпрямиться. Её голова откинулась на его грудь, обнажая длинную, дрожащую линию шеи. В этом положении она была абсолютно беззащитна перед его яростью и его желанием. Он отпустил её волосы и её хвост, который продолжал нервно хлестать воздух, и тут же перехватил её горло, сжав пальцы чуть ниже подбородка. Его хватка была властной, направляющей — он буквально подставлял её нежную кожу под свои клыки, превращая её в жертву, помеченную собственником. Свободной рукой он нащупал вход в её распаленное лоно, направляя свой горячий орган. Виктор не стал медлить. С первым же мощным, почти яростным толчком он вошел в неё до самого упора. Раздался громкий, сочный шлепок их тел, эхом отдавшийся в тишине спальни. Бестия вскрикнула — в этом звуке сплелись шок от грубости вторжения, острая, почти ослепляющая боль от того, как глубоко он заполнил её, и мгновенно захлестнувшая волна дикого, невыносимого удовольствия. Её стон, начавшийся как резкий выдох, под тяжестью его напора медленно перетек в жалобный, почти плачущий скулеж. Её тело, еще секунду назад напряженное от борьбы, теперь обмякло в его руках, принимая его без остатка. Она не отстранилась. Напротив, её пальцы судорожно вцепились в него. Одной рукой она начала ласково, почти умоляюще оглаживать его шею, чувствуя биение его пульса, а второй сжала его крепкое бедро, притягивая его еще ближе, прижимаясь всем телом к его торсу. — Еще… — прошептала она, и в этом слове было больше мольбы, чем требования. — Виктор, пожалуйста… еще… Её хвост обвил его поясницу, притягивая мужчину к себе так тесно, что между ними не осталось ни миллиметра воздуха. Она больше не сопротивлялась — она жаждала этого разрушения, жаждала, чтобы он заполнил её до краёв, уничтожая всё, что было «до» этой ночи. Виктор, глядя на неё сверху вниз, почувствовал, как его собственное сердце заходится в бешенном ритме. Она молила о боли, она молила о глубине — и он был готов дать ей всё это, не щадя ни её, ни себя. — Ты просила, — прохрипел он, вгрызаясь зубами в её плечо, оставляя там багровый след. — Теперь терпи, пока я не выжгу из тебя саму память о том, кто ты есть. Он начал двигаться — размеренно, тяжело, каждый раз пробиваясь до самой глубины, до самого сердца её существа, превращая их слияние в настоящий кровавый ритуал власти. Темп был безумным, почти разрушительным. Виктор чувствовал, как Бестия под ним начинает мелко, судорожно дрожать — верный признак того, что её тело вот-вот сорвется в пропасть ослепительной разрядки. Его собственное напряжение было запредельным, но он был ещё далек от финиша, и сама мысль о том, что она может закончить раньше него, вызвала в нём вспышку собственнического гнева. Он резко, почти грубо остановился, замирая внутри неё в самый неподходящий момент. Одной рукой он властно впился в её грудь, а второй, обхватив шею, с силой потянул на себя, заставляя запрокинуть раскрасневшееся, искаженное нестерпимым наслаждением личико. — И не думай, — прорычал он, и этот звук, полный вибрирующей угрозы, эхом отразился от стен. — Не смей кончать, Бес. Я ещё не на пределе, и ты не имеешь права заканчивать без моего дозволения! Его глаза, горящие алым огнем, впились в её затуманенный взгляд. Он хотел, чтобы она видела своего Властителя, чтобы помнила, кто здесь диктует правила даже для её собственного тела. Но природа оказалась сильнее его приказов. Едва договорив, он почувствовал, как внутри неё начались спазмы, которые он не мог остановить. Бестия не выдержала. С губ сорвался долгий, надрывный стон, и она окончательно потеряла контроль, утопая в волне оргазма. Виктор яростно зарычал, чувствуя, как она сжимает его изнутри в судорожных, неконтролируемых сокращениях. Его пальцы на её горле чуть сжались, придушивая её на долю секунды, чтобы она чувствовала его власть даже в этот момент слабости. — Черт бы тебя побрал... — выдохнул он, всё ещё сдерживая свой собственный напор. Он не вывел свой орган из неё. Напротив, он начал двигаться размеренно, глубоко и властно, заставляя её снова и снова проживать это удовольствие. Каждое его движение отдавалось в её дрожащем теле новым импульсом, растягивая её оргазм, превращая его в бесконечную пытку-наслаждение. Она висела на грани, то выгибаясь дугой, то обмякая в его руках, моля о пощаде и одновременно жадно вбирая каждый его толчок. Он продолжал входить в неё, полностью контролируя её состояние, наблюдая, как она мечется в сетях собственного экстаза, и наслаждаясь тем, что даже в этот миг, в пик её разрядки, она всецело принадлежала его ритму.