Глава 3: Шулеры

Ночь в пятом вагоне тянулась медленно и тягуче, как патока. За окнами было черно, только изредка мелькали редкие огоньки полустанков, да стук колёс отсчитывал бесконечные минуты. Петер сидел за столом в своём купе, подперев голову рукой, и лениво листал потрёпанный журнал. С верхней полки доносилось ровное дыхание Лилит — она спала, утомлённая долгим и насыщенным днём. Петер уже начал клевать носом, когда дверь купе вдруг бесшумно приоткрылась. Он дёрнулся было, готовый к любым неожиданностям, но в проёме показалась знакомая фигура, от которой у него отвисла челюсть. Уинстон собственной персоной стоял на пороге. Но это был не тот Уинстон, которого привыкли видеть пассажиры и проводники — в идеально отутюженной форме, с каменным лицом и папкой под мышкой. Это был Уинстон домашний, расслабленный, почти неузнаваемый. На нём были мятые пижамные штаны в мелкую клетку, старая растянутая футболка, а на ногах — пушистые домашние тапочки в виде зайцев, с ушами. В одной руке он держал пачку печенья, а в другой — сонного, лениво жмурящегося Джека. Петер уставился на него, забыв закрыть рот. Потом медленно перевёл взгляд на тапочки с зайцами и обратно на лицо друга. Тишина длилась несколько секунд. — Уинстон, — наконец выдохнул Петер, с трудом сдерживая рвущийся наружу смех. — Ты... ты это серьёзно? Зайцы? Уинстон невозмутимо посмотрел на свои тапки, потом на Петера. — Подарок, — коротко пояснил он. — От сестры. Тёплые. Удобные. Не вижу ничего смешного. — Ничего смешного, — эхом повторил Петер, и его плечи затряслись. — Кроме того, что ты в них сейчас похож на... я не знаю... на домашнего гнома, который пошёл в разведку. — Сам ты гном, — беззлобно огрызнулся Уинстон, проходя в купе и осторожно, чтобы не разбудить Лилит, прикрывая за собой дверь. — Спать не даёшь, между прочим. У тебя смена, а у меня выходной, я должен отдыхать. Но не спится. Решил составить компанию. Не против? — Сидай, раз пришёл, — Петер махнул рукой на стул напротив, всё ещё давясь смехом. — Только давай без этих... без зайцев под столом, а то я ржать буду, Лилит разбужу. Уинстон аккуратно, стараясь не шуметь, поставил Джека на верхнюю полку, прямо рядом с Лилит. Кот, почувствовав тепло спящей девушки, тут же свернулся клубочком и устроился у неё на бёдрах, довольно замурчав. Лилит во сне вздохнула, но не проснулась. Уинстон сел за стол, положил перед собой пачку печенья и вытащил из кармана пижамных штанов колоду засаленных карт. — Сыграем? — предложил он. — А то скучно. — Сыграем, — оживился Петер. — Только без мухлежа, как в прошлый раз. — Я никогда не мухлюю, — с каменным лицом ответил Уинстон. — Я просто лучше знаю правила. — Ах ты ж... — Петер замахнулся на него, но Уинстон ловко увернулся, и они оба засмеялись, стараясь делать это тихо, чтобы не разбудить Лилит. Они начали игру. Петер раздавал карты, Уинстон разливал по кружкам остывший уже чай, который Петер заварил ещё час назад. За окнами стучали колёса, в купе было тепло и уютно, и только редкие вскрики Петера, когда он проигрывал очередную партию, нарушали тишину. — Да как ты это делаешь?! — шипел Петер, глядя на свои карты. — У тебя что, краплёная колода? — У тебя паранойя, — спокойно отвечал Уинстон, забирая очередной выигрыш в виде своей же печеньки. — Ещё партию? — Давай! — Петер азартно потер руки. --- Лилит спала и видела какой-то смутный, тёплый сон. Ей снилось, что она лежит на облаке, а облако это мягкое, пушистое и урчит. Урчит прямо в ухо. И пахнет... кошкой? Она попыталась повернуться, но что-то тяжёлое и тёплое мешало. Потом это что-то переместилось, и вдруг дышать стало совсем невозможно. Лилит дёрнулась, открыла глаза и поняла, что её лицо полностью закрыто рыжим пушистым комком. Джек, разомлевший от тепла и уюта, перебрался с её бёдер повыше и теперь лежал прямо у неё на лице, довольно урча и перебирая лапами по её волосам, взлахмачивая её волосы. — М-м-м... — замычала Лилит, пытаясь содрать с себя кота. — Д... Джек... убери... дышать... Кот недовольно мявкнул, когда его стащили с такого тёплого и уютного места, но, увидев, что хозяйка проснулась, решил не обижаться и устроился у неё под боком, продолжая урчать. Лилит села на полке, протирая глаза. Волосы растрепались, сорочка сбилась, одна бретелька сползла с плеча. Она сонно моргнула и уставилась вниз. Картина, открывшаяся её взору, заставила её замереть. За столом, при тусклом свете лампы, сидели Петер и Уинстон. Петер был в своей обычной одежде, взлохмаченный и злой. Уинстон же... Уинстон был в пижамных штанах в клетку, растянутой футболке и — Лилит протёрла глаза, проверяя, не снится ли ей это — в домашних тапочках в виде зайцев. Они самозабвенно резались в карты, и на столе перед ними лежала полупустая пачка из-под печенья. — Да чтоб тебя! — вдруг вскрикнул Петер, швыряя карты на стол. — Опять! Уинстон, ты точно шулер! — Я просто анализирую твою стратегию, — невозмутимо ответил Уинстон, собирая выигрыш. — Она предсказуема, как восход солнца. Петер застонал и схватился за голову. Лилит смотрела на них, и сонная муть постепенно сменялась осознанием происходящего. Ночь. Двое мужиков. Карты. Уинстон в заячьих тапках. И его кот, который только что чуть не задушил её своим пузом. Это было так абсурдно, так по-домашнему, что она не выдержала и тихо хихикнула. Никто не обратил на неё внимания. Петер снова раздавал карты, бормоча под нос проклятия в адрес Уинстона и его «аналитических способностей». — Ещё одна партия, — зловеще прошептал он. — И я тебя сделаю. — Посмотрим, — Уинстон взял карты, и на его каменном лице застыло выражение глубочайшей уверенности. Игра началась. Лилит, уже почти очнувшись от сна, наблюдала за ними, прижимая к себе Джека, который довольно урчал и тыкался носом ей в подмышку. Прошло несколько минут. Петер пыхтел, краснел, чесал затылок, глядя на свои карты. Уинстон сидел с непроницаемым видом. — Ходи! — скомандовал Петер. Уинстон положил карту. Петер замер, уставившись на неё. Потом на свои карты. Потом снова на карту Уинстона. Его лицо медленно вытягивалось. — Это... это... — забормотал он. — Да как... у меня же... нет, не может быть... — Проиграл, — констатировал Уинстон, забирая последние карты. — А-а-а-а! — взревел Петер, вскакивая со стула и вскидывая руки к потолку. — Ненавижу! Ненавижу эту игру! Ненавижу карты! Ненавижу тебя, Уинстон, с твоими заячьими тапками! В этот момент Лилит, недолго думая, сграбастала с полки первое, что попалось под руку — чистейший, аккуратно свёрнутый носок, который она приготовила на утро. И, не глядя, из чистого озорства, запустила им в сторону стола. Метко, надо сказать, запустила. Носок, описав идеальную траекторию, прилетел прямо в Уинстона, угодив ему в затылок. Тот вздрогнул, дёрнулся и уставился на упавший на пол носок с таким выражением, будто это была граната. Повисла тишина. Петер замер с поднятыми руками, глядя на Уинстона. Уинстон медленно повернулся к верхней полке. На него, сонно моргая и прижимая к себе кота, смотрела Лилит. Сорочка сбилась, волосы торчали в разные стороны, глаза были огромными и ещё затуманенными сном. Она посмотрела на Уинстона, потом на носок на полу, потом снова на Уинстона, и вдруг её лицо расплылось в виноватой, но совершенно не раскаявшейся улыбке. — Ой, — сказала она тоненьким голосом. — Я это... нечаянно. Это рука дёрнулась. Сама. — Рука дёрнулась, — эхом повторил Уинстон, всё ещё глядя на неё с тем же выражением. — И попала мне в затылок. С верхней полки. Не глядя. — Метко, — подал голос Петер, который уже пришёл в себя и теперь с трудом сдерживал рвущийся наружу смех. — Надо же, какая координация. — Я вообще-то в больнице работала, — с достоинством ответила Лилит, поправляя сбившуюся сорочку. — Там точность нужна. Но это правда случайно. — Конечно, случайно, — Петер уже не сдерживался, он ржал в голос, сгибаясь пополам. — У неё рука дёрнулась, когда ты меня обыграл в двадцатый раз! Это она за меня отомстила! Уинстон перевёл взгляд с Лилит на Петера и обратно. Потом медленно, очень медленно, на его губах появилась та самая редкая улыбка, которая так преображала его каменное лицо. — Значит, вы теперь заодно? — спросил он. — Против меня? — А то! — Петер подошёл к верхней полке и протянул Лилит руку. — Давай пять, булочка! Ты теперь мой талисман удачи. Лилит, всё ещё сонная, но уже улыбающаяся, шлёпнула своей ладошкой по его огромной ладони. — Только, — сказала она, глядя на Уинстона, — вы, пожалуйста, не шумите так. Я спать хочу. А то опять чем-нибудь кину. — Чем? — заинтересовался Петер. — У тебя там ещё носки есть? — Есть, — серьёзно кивнула Лилит. — И даже три. Уинстон поднял с пола носок, аккуратно сложил его и положил обратно на край верхней полки. — Спокойной ночи, Келли, — сказал он. — И спасибо за... массаж. — Обращайтесь, — зевнула Лилит, зарываясь лицом в кота. — Только потише. Она закрыла глаза, и через минуту её дыхание снова стало ровным и глубоким. Джек, оставленный на её попечении, довольно заурчал и устроился у неё под боком. Петер и Уинстон переглянулись. — Ну что, продолжим? — шепотом спросил Петер. — Только без криков, — так же шепотом ответил Уинстон. — А то она нас перестреляет носками. Они снова сели за стол, и игра продолжилась. Только теперь они старались сдерживать эмоции, то и дело поглядывая на верхнюю полку, где мирно спала девушка с рыжим котом в обнимку. И почему-то обоим казалось, что в купе стало теплее и уютнее. Наверное, из-за кота. Или из-за неё. Игра затянулась ещё на час. Петер проигрывал с завидным постоянством, отчего его настроение стремительно портилось, а Уинстон, напротив, расцветал прямо на глазах. В его каменном лице появилось что-то почти человеческое — довольное, расслабленное, даже немного самодовольное. — Да как ты это делаешь?! — в очередной раз взвыл Петер, швыряя карты на стол, но тут же зажимая себе рот рукой и испуганно косясь на верхнюю полку. Лилит спала, лишь чуть пошевелилась и снова затихла, прижимая к себе урчащего Джека. — Я же говорил, — невозмутимо ответил Уинстон, собирая карты в колоду. — Анализ. Ты играешь эмоциями, я — головой. — Ах, головой он! — Петер вскочил, но, вспомнив о спящей девушке, снова рухнул на стул. — Да тебе просто везёт, как... как... — Как снегирю? — подсказал Уинстон с абсолютно серьёзным лицом. Петер замер, уставившись на друга. Потом его лицо медленно расплылось в улыбке. — Ты сейчас пошутил? — спросил он с подозрением. — Уинстон Смит, ты пошутил? — Я? Никогда, — Уинстон оставался невозмутимым, но в уголках его глёз плясали смешинки. — Просто констатировал факт. Ты сам меня так назвал. Я теперь привыкаю к новому образу. — Ох, ё-моё, — Петер схватился за голову, но плечи его тряслись. — Уинстон шутит. Конец света. Надо запомнить этот день. — Запоминай, — Уинстон встал, потянулся, хрустнув суставами. — Пойду покурю. А то от твоих проигрышей у меня уже нервы сдают. — У тебя? Нервы? — Петер фыркнул. — Ладно, пошли. Тоже закурю. А то от твоего анализа у меня голова трещит. Они осторожно, стараясь не шуметь, выскользнули из купе, прикрыв за собой дверь. Лилит даже не пошевелилась — спала крепко, убаюканная урчанием кота и мерным стуком колёс. --- В межвагонье было холодно и ветрено. Ночной воздух обжигал лёгкие, но после душного купе это было даже приятно. Петер прислонился к холодной металлической стене, достал мятую пачку дешёвых папирос и протянул Уинстону. — На, держи. Уинстон посмотрел на пачку с таким выражением, будто ему предложили съесть дохлую крысу. — Эту дрянь? — уточнил он. — Спасибо, я лучше своим подышу. — Чем это мои папиросы — дрянь? — возмутился Петер. — Нормальные папиросы, рабочие. Ну, не хочешь не бери. — Твои папиросы, — Уинстон с достоинством достал из кармана пижамных штанов (которые, видимо, были бездонными) плоскую серебристую пачку импортных сигарет, — это отрава для бедных. Я предпочитаю качественный табак. — Отрава для бедных, — передразнил Петер, но беззлобно, скорее с усмешкой. — Гляньте на него, лорд английский в пижаме и заячьих тапках. Сейчас ещё монокль вставит и будет тут стоять, важный такой. — Монокля нет, — невозмутимо ответил Уинстон, закуривая свою дорогую сигарету. — А тапки, между прочим, тёплые. И ты завидуешь. — Чему? Зайцам? — Петер фыркнул, но в его голосе слышалась улыбка. Они стояли молча, каждый со своей сигаретой, глядя на мелькающие в темноте рельсы. Ветер завывал в щелях, колёса стучали, где-то вдалеке слышался гудок. Хорошо. — Слушай, Уинстон, — вдруг сказал Петер, — а чего ты на самом деле припёрся? Не спится? Или совесть замучила, что ты у меня всё жалованье выиграл? — Совесть у меня есть, — Уинстон выпустил струйку дыма. — Но не настолько, чтобы из-за неё не спать. Просто... не знаю. Скучно одному. Джек уснул, я сидел, думал... и решил зайти. — Соскучился, значит, — Петер расплылся в довольной улыбке. — Признайся уже, Смит. Ты без меня скучаешь. — Я скучаю по нормальному обществу, — поправил Уинстон. — А ты — единственное, что у меня есть. Так что приходится терпеть. — Ах ты ж... — Петер шагнул к нему и легонько толкнул в плечо. — Терпит он! Да я — подарок судьбы! Я — клад! Я... — Ты — зануда, который не умеет играть в карты, — перебил Уинстон и толкнул его в ответ. Петер пошатнулся, но устоял. Глаза его азартно блеснули. — Ах так? — он снова толкнул Уинстона, чуть сильнее. — Получай! — Сам получай! — Уинстон ответил тем же. И пошло-поехало. Сначала лёгкие, почти шуточные толчки, от которых оба только посмеивались. Потом всё сильнее, сильнее, пока они не начали уже не толкаться, а по-настоящему бороться, сцепившись руками и пыхтя, как два медведя. (Что за гача муча?) — Сдавайся! — рычал Петер, пытаясь прижать Уинстона к стене. — Ни за что! — огрызался тот, упираясь ногами в скользкий металлический пол. Они кружились по тесному межвагонью, толкая друг друга, спотыкаясь, но не падая. Петер был крупнее, но Уинстон оказался на удивление ловким и вертким. Он уворачивался от захватов, сам норовил подставить подножку. В какой-то момент они оба потеряли равновесие и, сцепившись, рухнули на холодный пол, тяжело дыша и хохоча. — Пусти, медведь, — прохрипел Уинстон, пытаясь выбраться из-под Петера. — Сам пусти, — ответил тот, но ослабил хватку. Они лежали на полу, глядя в звёздное тёмное небо и смеялись. Просто смеялись, как мальчишки, забыв о возрасте, о статусе, о том, что они вообще-то взрослые серьёзные люди. — Ненормальный, — выдохнул Уинстон, утирая выступившие от смеха слёзы. — Сам такой, — ответил Петер. — Вставай давай, заяц. А то околеем тут. Они кое-как поднялись, отряхиваясь. Сигареты, брошенные в начале потасовки, давно погасли и валялись под ногами. Уинстон достал новую, свою, дорогую, и протянул пачку Петеру. — На, держи. А то от твоей дряни у меня горло болит. — Вот это другой разговор, — Петер взял сигарету, с наслаждением затянулся. — А ничего так, вкусная. Дорого, небось? — Дорого, — подтвердил Уинстон. — Но для друга не жалко. Иногда. — Иногда, — хмыкнул Петер. — Ладно, друг. Пошли назад, а то Лилит проснётся, а нас нет. Испугается ещё. — Лилит, — повторил Уинстон, и в его голосе появилась какая-то новая, мягкая нотка. — Хорошая девчонка. Смешная. — Ага, — Петер улыбнулся своим мыслям. — Снегирей вон разглядела. И носками кидается метко. — Метко, — согласился Уинстон, потирая затылок. — До сих пор помню. Они затушили докуренные сигареты, выбросили окурки в специальную урну в тамбуре и тихонько, стараясь не шуметь, вернулись в купе. Лилит спала всё так же крепко, только теперь уже не на спине, а на боку, и Джек устроился у неё в ногах, свернувшись пушистым клубком. В купе было тепло и уютно. — Садись, доиграем? — шепотом предложил Петер, кивая на стол. — А смысл? — усмехнулся Уинстон. — Ты опять проиграешь. — А вот это мы ещё посмотрим! — зашипел Петер, но в его голосе не было злости, только азарт (лутоман фигов). Они снова уселись за стол, разложили карты, и ночная игра продолжилась. А на верхней полке мирно спала девушка с рыжим котом, и ей снилось что-то тёплое и хорошее. Потому что улыбка на её лице была такой безмятежной, что даже суровый Уинстон, взглянув на неё, невольно смягчился. — Хорошая у тебя напарница, — тихо сказал он, глядя на свои карты. — Знаю, — так же тихо ответил Петер. — Булочка. Моя. И они продолжили игру, а за окнами всё так же стучали колёса, унося поезд в ночь. --- (Минуточка кринжа) Карты давно были отложены в сторону. Петер и Уинстон сидели друг напротив друга, попивая остывший чай, и настроение у обоих было то самое, располагающее к долгим разговорам — когда уже не хочется спать, но и делать ничего не хочется, а хочется просто болтать и смеяться. — Слушай, Уинстон, — начал Петер, довольно жмурясь, — а расскажи чего-нибудь. Ты ж у нас мастер на чёрные шутки. Я помню, как ты в прошлом году так пошутил, что Том из шестого вагона неделю в твою сторону боялся смотреть. Уинстон задумался, поглаживая подбородок. Потом на его лице появилось то самое выражение, которое означало, что сейчас будет нечто особенное. — Ну, слушай, — начал он своим ровным, бесстрастным голосом. — Сидит мужик на скамейке, грустный такой. Подходит другой: «Ты чего грустишь?» — «Садись рядом, расскажу». Тот садится. «Дело в том, что скамейка окрашена». Петер замер на секунду, переваривая, а потом заржал в голос, зажимая рот рукой, чтобы не разбудить Лилит. — Ох, ё-моё! — выдохнул он сквозь смех. — Это гениально! Просто гениально! Уинстон, ты монстр. Ладно, теперь моя очередь. — Он откашлялся, принял важный вид и начал: — Построил прапорщик солдат и начал называть их по именам: «Иванов!» — «Я». «Петров!» — «Я». «Три тысячи тридцатый!» — «Моя фамилия Зозо!» Уинстон хмыкнул — у него это означало высшую степень одобрения. — Хорошо, — кивнул он. — Про устав и идиотов. А вот ещё. Генерал с проверкой в части заходит в солдатскую столовую: «Ну что, товарищи бойцы, еды-то хватает?» — «Хватает, товарищ генерал, даже остаётся». Генерал хмурится: «Остаётся, говорите? И что ж с ней делаете?» — «Доедаем, товарищ генерал! Даже не хватает!!!» Петер заржал снова, чуть не поперхнувшись чаем. — Классика! Это ж из жизни, да? Из твоей жизни? — Из армейской, — невозмутимо ответил Уинстон. — У нас в части такой случай был. Только там вместо генерала был замполит, и история кончилась не так смешно. — А как? — Двух нарядов вне очереди, — Уинстон усмехнулся. — Но шутка всё равно хорошая. Они помолчали, наслаждаясь моментом. Потом Петер, хитро прищурившись, сказал: — А вот тебе, Снегирь, персонально. Генерал сухопутных войск, генерал военно-морских и генерал военно-воздушных сидели как-то и обсуждали, чьи солдаты отважнее. Сухопутный генерал, увидев проходящего мимо солдата, приказал тому стать перед двигающимся танком. «Есть!» — сказал тот, и танк превратил его в лепёшку. «Да, — согласились оба других генерала, — это было отважно». Морской генерал, желая не отстать, тут же приказал своему мичману поймать летящий якорь. «Есть!» — сказал мичман и замертво ушёл с якорем под воду. «Да, это тоже было отважно». Воздушный генерал тогда во весь голос приказал одному из пилотов поймать садящийся МиГ-27. «Пошёл нахуй!!!» — ответил ему пилот. «Вот это было действительно ОТВАЖНО!» — воскликнули оба других генерала. Уинстон, выслушав, медленно покачал головой, но в уголках его губ дрожала улыбка. — Это про тебя, Петер. Ты бы так и ответил. — А то! — гордо заявил Петер. — Я солдат старый, меня не запугаешь. — Старый и больной, — уточнил Уинстон. — На голову. — Сам ты больной, Снегирь! — Петер запустил в него скомканной салфеткой, но промахнулся. Уинстон ловко поймал салфетку на лету и положил обратно на стол. — Не кидайся, детка, — сказал он с абсолютно каменным лицом. — А то обижусь. Петер поперхнулся воздухом. — Чего? — переспросил он, выпучив глаза. — Детка? Ты меня деткой назвал? — А что? — Уинстон оставался невозмутимым. — Ты меня снегирём называешь, котёнком, зайцем... Я имею право. — Котёнком? — Петер заржал. — Когда это я тебя котёнком называл? — Сегодня, — Уинстон сделал глоток чая. — Ты сказал: «Иди сюда, котёнок, я тебя обыграю». — Я такого не говорил! — Говорил. Просто не помнишь. Склероз. — Ах ты ж... — Петер замахнулся, но Уинстон даже не шелохнулся. — Ладно, детка так детка. Но тогда ты — мой снегирь-котёнок. Договорились? — Идёт, — кивнул Уинстон. — Но только сегодня. Завтра забудем. — Заметано. Они чокнулись кружками и продолжили. Петер травил армейские байки, одну грязнее другой, Уинстон вставлял свои чёрные шуточки, от которых Петер то ржал, то закатывал глаза. — А вот ещё, — Петер понизил голос до заговорщицкого шёпота. — Инструкция для новобранцев: «Гранату надо кидать так, чтобы кроме вас ещё кого-нибудь убило». — Это не инструкция, это жизненный опыт, — усмехнулся Уинстон. — У нас в части один такой гранату кинул, так потом полгода в карцере сидел. Зато живой. — Живой — это главное, — философски заметил Петер. — А вот тебе ещё. Разговорился с одним дедом. Слово за слово, разговор пошёл за службу. Он рассказывает: «По службе поколесил по свету, на Севере был, мимо Японии ходили, где только не был». — «Много повидал небось?» — «Да нифига не повидал, на подводной лодке служил!» Уинстон фыркнул. У него это было высшим проявлением веселья. — Подводники, — сказал он. — Отдельная каста. Они и на суше-то ничего не видят, а уж под водой... — Ага, — Петер кивнул. — Ладно, теперь ты. Уинстон задумался, потом выдал: — Мама! А правда я такая страшная? — «Сейчас ничего, а когда родилась, доктор сказал: «Зашевелится, стреляйте…» Петер заржал так, что затряслась верхняя полка. Лилит во сне вздохнула и перевернулась на другой бок, прижимая к себе Джека. Кот недовольно мявкнул, но с места не сдвинулся. — Тише ты, — зашипел Уинстон, косясь наверх. — Разбудишь. — Ага, сейчас, — Петер вытер выступившие слёзы. — Не могу, Уинстон, ты гений. Ладно, ещё одна, и я завязываю. Солдат так часто писал своей девушке из армии, что та не дождалась его с почтальоном. — Это не шутка, это жизнь, — Уинстон покачал головой. — У меня в части таких историй — вагон. — А у меня — маленькая тележка, — Петер вздохнул. — Ладно, давай про майора. — Про майора? — Уинстон приподнял бровь. — Рискнёшь? — А чего его бояться? Он спит, не слышит. Давай. Уинстон подумал и начал: — Генерал с проверкой в части заходит в солдатскую столовую. Смотрит — а там майор сидит, жрёт за троих. Генерал: «Товарищ майор, вы почему не на посту?» А майор ему: «А вы почему не в Москве?» Петер заржал, зажимая рот обеими руками. — Это ж почти про нашего! — выдохнул он. — Только наш бы не жрал, он бы инспектировал. — Инспектировал бы, — согласился Уинстон. — И всех бы построил. Они помолчали, улыбаясь своим мыслям. Потом Петер, не выдержав, сказал: — Слушай, а Мишку-то нашего видел? Как он на Лилит смотрит? Глаза горят, как у кота на сметану. — Видел, — Уинстон усмехнулся. — Зина говорит, он втюрился по уши. — Ага, — Петер вздохнул. — Только Лилит на него ноль внимания. Она вообще... другая. Не про таких, как Мишка. — А про каких? — Уинстон посмотрел на него внимательно. Петер замялся, потом отмахнулся: — Да не знаю. Просто... не знаю. Ладно, проехали. Уинстон не стал настаивать. Вместо этого он спросил: — А как тебе вообще с ней? В купе. Не тесно? Или не привычно может? — Привыкаю, — честно ответил Петер. — Она тихая, спокойная. Места мало занимает. И... тепло с ней как-то. Уютно. — Уютно, — повторил Уинстон, и в его голосе появилась странная нотка. — Я понимаю. Они снова замолчали. За окнами начало сереть — ночь подходила к концу. Где-то вдалеке запел первый петух, хотя откуда ему взяться в поезде — непонятно. — Ладно, — Уинстон встал, потянулся. — Пойду я. А то завтра... то есть сегодня, смена. А я даже не ложился. — Иди, Снегирь, — Петер махнул рукой. — Спасибо за компанию. И за шутки. — И тебе спасибо, детка, — Уинстон улыбнулся своей редкой улыбкой. — Развлёк. Он тихонько, стараясь не шуметь, забрал с верхней полки сонного Джека. Кот недовольно заворчал, но, увидев хозяина, смирился и устроился у него на руках. — Пока, Келли, — шепнул Уинстон, глядя на спящую девушку. — Сладких снов. Он вышел, бесшумно прикрыв за собой дверь. Петер посидел ещё немного, глядя в одну точку, потом встал, подошёл к верхней полке. Лилит спала, раскинув руки, волосы разметались по подушке, на губах застыла лёгкая улыбка. — Булочка, — прошептал Петер. — Спи, моя хорошая. Он поправил на ней одеяло, которое сползло на пол, и вернулся за стол. До подъёма оставалось ещё часа два. Можно было и вздремнуть, уронив голову на сложенные руки. За окнами светало. Новый день начинался. И в этом новом дне снова будет она — его маленькая, светловолосая булочка, которая перевернула его размеренную жизнь с ног на голову. И почему-то это совсем не пугало. Наоборот, хотелось, чтобы этот день наступил поскорее. --- Солнце уже вовсю светило в грязное окно купе, когда Лилит начала просыпаться. Сон был сладким и тягучим, ей снилось что-то тёплое и пушистое, возможно, тот самый кот, который ещё недавно лежал у неё под боком. Она потянулась, сладко зевнула и решила, что пора вставать. Руки потянулись вверх, спина выгнулась, ноги упёрлись в край полки... И в этот момент она осознала, что лежит слишком близко к краю. Очень близко. Прямо на самом краю. — Ой! — выдохнула она, когда тело предательски качнулось вперёд. Мир накренился, она уже представила, как летит вниз, прямо на Петера, но в последнюю секунду каким-то чудом ухватилась за бортик полки и удержалась, повиснув на нём, как тряпичная кукла. Сердце колотилось где-то в горле. Лилит повисла, пытаясь отдышаться, и только потом, подтянувшись, кое-как вползла обратно на безопасную середину. — Уф-ф-ф, — выдохнула она, прижимая руку к груди. — Чуть не пиздрикнулась. Дядя бы сказал: «Лилечка, ну как можно падать с ровного места?» Она осторожно свесила голову вниз, чтобы посмотреть, не разбудила ли она Петера своим кульбитом. Петер спал. Он лежал на нижней полке, вытянувшись во весь свой огромный рост, в форменной рубашке и брюках, даже не раздевшись после ночной смены. На лицо была надвинута фуражка, закрывающая глаза, а руки были сложены на груди, как у покойника на картинке. Вид у него был до того уморительный — важный, торжественный и одновременно нелепый, — что Лилит фыркнула и зажала рот рукой, чтобы не рассмеяться. — Спи, спи, — прошептала она. — Тили-тили-бом, загорелся кошкин дом. А ты тут развалился, как генерал на параде. Она осторожно, стараясь не шуметь, спустилась с полки, босиком прошлёпала к чемодану, достала свой свёрток с принадлежностями и выскользнула в коридор, чтобы привести себя в порядок. --- В четвёртом вагоне было уже оживлённо. Пассажиры завтракали, гремели ложками, переговаривались. Тётя Зина, как всегда, стояла на посту у раздачи, грозно поглядывая на нарушителей спокойствия. Миша суетился между столами, разнося чай и убирая грязную посуду. Увидев Лилит, он просиял. Подошёл ближе, чуть не споткнувшись о чью-то сумку. — Д-доброе утро, — сказал он, краснея до корней волос. — Вам как обычно? Каша, чай, булочка? — Доброе утро, Миш, — улыбнулась Лилит. — Да, как обычно. И можно мне две порции? Петер ещё спит, я ему потом отнесу. — Конечно-конечно! — Миша заметался, принёс ей поднос с дымящейся кашей, булкой и чаем, а вторую порцию аккуратно упаковал в контейнер, как вчера. Лилит устроилась за свободным столиком. Миша, вместо того чтобы уйти, замер рядом, переминаясь с ноги на ногу. — Вы... это... — начал он, не глядя на неё. — Может, вам ещё чего? Компот? Или кисель? У нас кисель сегодня, тётя Зина варила, очень вкусный. — Спасибо, Миш, — Лилит улыбнулась. — Может, попозже. А ты присядь на минуту, если не занят. Я всё равно одна. Миша оглянулся на тётю Зину. Та, увидев его замешательство, махнула рукой — мол, иди, посиди, не отвлекайся надолго. Миша осторожно присел на краешек стула напротив Лилит, боясь дышать. — Миш, а расскажи о себе, — попросила Лилит, откусывая булку. — А то я кроме того, что тебя Миша зовут, ничего и не знаю. Миша смутился ещё больше, но в его глазах загорелась радость — она им интересуется! — Ну... — начал он, теребя край фартука. — Я родом из... ну, из одного городка. Не очень большого. Учился на слесаря, потом работал на заводе. Детали там разные точил, механизмы собирал. Хорошая работа была, спокойная. — А почему ушёл? — спросила Лилит с искренним интересом. — Завод закрыли, — Миша вздохнул. — Ну, знаете, как сейчас... невыгодно стало. Сократили почти всех. Я долго работу искал, а потом увидел объявление, что в поезд требуются работники в столовую. Ну, я и подался. Думал, временно, а вот уже год с лишним тут. — Нравится? — Нравится, — Миша улыбнулся, и его лицо стало красивым и каким-то детским. — Тётя Зина хорошая, учит меня. Петер вон заходит, шутит всегда. А теперь и вы... — он смутился и опустил глаза. — А сколько тебе лет, Миш? — спросила Лилит, допивая чай. — Двадцать три, — ответил он. — А вам? — Двадцать, — улыбнулась Лилит. — Мы почти ровесники. Миша просиял так, будто она сказала ему что-то невероятно приятное. Он уже открыл рот, чтобы спросить что-то ещё, как вдруг... Что-то холодное и влажное коснулось шеи Лилит сзади. Она взвизгнула и подскочила, едва не опрокинув стол. Резко обернулась, замахнувшись кулаком, готовая защищаться, и... Перед ней стоял Петер. Огромный, лохматый, в расстёгнутом кителе, с фуражкой, лихо заломленной набекрень, и с довольной, как у чеширского кота, улыбкой. Он держал пальцы, которыми только что щекотал её шею, и довольно щурился. — Петер! — взвизгнула Лилит, и её занесённый кулак вместо удара легонько щёлкнул его по носу. — Ты что, с ума сошёл?! Я чуть инфаркт не получила! — Ай! — Петер схватился за нос, но продолжал улыбаться. — Ну ты и булочка! Чуть нос мне не сломала! — Сам виноват! — Лилит, уже отойдя от испуга, рассмеялась. — Нечего подкрадываться! Я думала, ты спишь! — А я проснулся, — Петер почесал затылок. — Смотрю, тебя нет. Думаю, дай пойду, посмотрю, где моя булочка пропадает. А она тут, — он покосился на Мишу, который сидел красный как рак, — с молодыми людьми секретничает. — Мы не секретничали, — возразила Лилит. — Мы просто разговаривали. Миша рассказывал, где раньше работал. — Ага, работал, — Петер подошёл к Лилит и встал так, что оказался между ней и Мишей, почти загораживая её собой. — Мишаня, ты бы пошёл, там тётя Зина, кажется, зовёт. А мы с Лилит позавтракаем, нам на смену скоро. Миша посмотрел на тётю Зину — та действительно махала ему рукой, подзывая к раздаче. Он встал, бросил на Лилит быстрый взгляд, полный сожаления, и поплёлся к стойке. Петер уселся на освободившееся место и подвинул к себе контейнер с завтраком. — Чего это ты его гонишь? — спросила Лилит, с интересом наблюдая за Петером. — Он же ничего плохого не делал. — Да так, — Петер набил рот кашей и прожевал. — Просто... он парень хороший, но слишком уж на тебя пялится. Не нравится мне это. — Ревнуешь? — Лилит приподняла бровь, и в её голосе проскользнули озорные нотки. — Чего? — Петер поперхнулся. — С чего бы мне ревновать? Ты мне кто? Напарница. Я за тебя отвечаю. Должен следить, чтобы к тебе разные... ну, в общем, не лезли. — Ага, конечно, — Лилит усмехнулась, но спорить не стала. Они доедали завтрак, когда Миша снова появился рядом, неся в руках два стакана компота. — Это вам, — сказал он, ставя стаканы перед ними. — Тётя Зина сказала, компот свежий, полезно. — Спасибо, Миш, — Лилит улыбнулась ему. Миша задержался на секунду, глядя на неё, и тут Петер, недолго думая, пододвинулся ближе к Лилит, положив свою огромную руку на спинку её стула. Жест был почти собственническим. — Мишань, — сказал он, — а ты бы нам ещё хлеба принёс. А то булка закончилась. — Сейчас, — Миша кивнул и ушёл, но когда вернулся с хлебом, Петер всё так же сидел, близко к Лилит, и даже не думал отодвигаться. Миша поставил хлеб, улыбнулся Лилит, которая смущённо краснела, и, кажется, ничуть не расстроился. Он посмотрел на Петера, на его руку на спинке стула, на его насупленное лицо, и вдруг улыбнулся ещё шире. — Хорошего вам дня, — сказал он и, насвистывая, ушёл на кухню. — Чего это он лыбится? — проворчал Петер, глядя ему вслед. — Может, просто радуется жизни? — предположила Лилит. — Или тому, что ты так забавно ревнуешь. — Я не ревную! — возмутился Петер. — Я... я просто забочусь! Всё, доедай давай, на обход пора. Лилит допила компот, пряча улыбку. Ей было приятно, что Петер так о ней печётся. И даже если это была просто ревность, в этом было что-то... тёплое. Защищённое. Они вышли из столовой, и Петер, проходя мимо кухни, бросил быстрый взгляд на Мишу. Тот, увидев его, снова улыбнулся и помахал рукой. — Вот же... — проворчал Петер. — Прилипчивый какой. — Петер, — Лилит взяла его за рукав, останавливая. — Ты правда не переживай. Миша хороший парень, но он мне просто друг. Если вообще можно назвать другом человека, которого знаешь два дня. — Да я и не переживаю, — буркнул Петер, но на его лице явно читалось облегчение. — Ладно, пошли. Работа ждёт. Они пошли по коридору, и Лилит всё ещё улыбалась. Этот огромный, лохматый, ворчливый мужик с сединой в волосах и добрыми глазами становился ей всё дороже. И даже его смешная ревность была частью этого тёплого чувства, которое разрасталось в груди с каждым днём. --- Смена тянулась долго, но Лилит уже привыкла к этому мерному ритму работы. Утром они с Петером провели обход, проверили билеты у новых пассажиров, которые подсели на какой-то полустанке. Потом был обед в четвёртом вагоне, где тётя Зина снова подкалывала Петера, а Миша краснел и путал тарелки, стоило Лилит на него взглянуть. — Люська, ты его совсем очаровала, — хмыкнула Зина, наблюдая, как Миша, споткнувшись о собственные ноги, едва не уронил поднос с компотом. — Тёть Зин, ну что вы такое говорите! — смутилась Лилит, но в душе было тепло от этой простой, бесхитростной заботы. После обеда Петер отправился разбираться с каким-то засором в туалете шестого вагона, а Лилит осталась в их купе заполнять бланки. Работа была монотонной, но она не жаловалась. Ручка скрипела по бумаге, колёса мерно стучали, и это убаюкивало. Закончив с отчётами, Лили собрала стопку бумаг, которые нужно было отнести Уинстону в первый вагон. Петер всё ещё возился с засором, поэтому она решила сходить сама. Путь неблизкий, через весь поезд, но она уже знала эти коридоры как свои пять пальцев. Она выскользнула из купе, поправила фуражку и зашагала по коридору. Пятый, четвёртый, третий... В третьем вагоне было тихо, пассажиры дремали после обеда. Лилит почти дошла до тамбура, ведущего во второй, когда услышала шум. Из тамбура доносились громкие голоса, смех и запах дорогого табака. Лилит нахмурилась — курить в тамбуре было запрещено. Она ускорила шаг, намереваясь сделать замечание, но едва она открыла дверь, как наткнулась на троих молодых людей. Они были явно не из простых пассажиров. Дорогие пальто, начищенная обувь, самоуверенные, наглые лица. Один, высокий, с наглыми глазами и серёжкой в ухе, курил, небрежно стряхивая пепел на пол. Второй, с деловито умным лицом, в очках, с лицом, выражающим скуку и превосходство. Третий, полный бугай, с золотой цепочкой на шее, полулежал на табуретке, на которой ранее стояло ведро уборщицы, пускал дым в потолок. Лилит внутренне сжалась, но вспомнила наставления Петера: «Держи спину прямо, голос твёрдо». Она выпрямилась и шагнула в тамбур, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Граждане пассажиры, здесь курить запрещено. Потушите, пожалуйста. Трое уставились на неё. На мгновение воцарилась тишина, а потом высокий с серёжкой — тот самый, кого позже назовут Вито — расхохотался. — О, глядите! — протянул он, оглядывая Лилит с ног до головы. — Какая цыпа. И что, это ты будешь нам указывать? Лилит стиснула зубы. — Я проводник этого... — начала она, но Богдан (парень в очках) перебил её, приближаясь. — Какая хорошенькая проводница, — пропел он, протягивая руку и касаясь её плеча. — А мы как раз скучаем. Составишь компанию? Лилит отшатнулась, но упёрлась спиной в дверь. Славомир лениво поднялся с табуретки и, усмехаясь, загородил проход. — Не бойся, крошка, мы не кусаемся, — его рука скользнула по её талии, сжимая. Внутри Лилит всё закипело. Страх смешался с яростью. Она сбросила его руку, но Богдан снова потянулся к ней, зажимая в углу. — Ай-яй-яй, какая строгая, — Вито подошёл ближе, и его пальцы схватили её за подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Может, тебе просто не хватает мужского внимания? Мы можем это исправить. Лилит чувствовала их дыхание, запах алкоголя и табака, видела эти наглые, самоуверенные глаза. И вдруг в голове что-то щёлкнуло. Вспомнилось, как Петер учил её не бояться, как тётя Зина называла её «Люськой», как Уинстон сухо, но справедливо оценивал её работу. Она — проводник. Она здесь не для того, чтобы её лапали в тамбуре. Ярость, холодная и чистая, вытеснила страх. Лилит резко дёрнула головой, освобождаясь от его хватки, и, не долго думая, сунула руку в карман кителя, где всегда лежала рабочая печать. Та самая, которой она штамповала билеты. Вито, уже предвкушая продолжение, наклонился к ней, и в этот момент Лил, действуя на одних инстинктах, с размаху приложила печать ему прямо в лоб. Чёткий, звонкий шлепок. И на мягкой, холёной коже Вито проступило яркое, жирное слово: «БРАК». На мгновение в тамбуре повисла абсолютная тишина. Богдан замер с открытым ртом. Славомир поперхнулся дымом. А Вито медленно поднял руку, коснулся лба, посмотрел на пальцы, испачканные фиолетовой краской, и перевёл взгляд на Лилит. В его глазах закипала такая ярость, что, казалось, воздух вокруг заискрил. — Ты... — прошипел он, занося руку для удара. — Сумасшедшая сука! Кулак уже летел в её сторону, когда Лилит, поняв, что сейчас будет очень больно, вдруг резко сменила тактику. Страх вернулся, но теперь она использовала его как оружие. Её глаза округлились, наполнились слезами, губы задрожали. Она сложила руки на груди, как испуганный ребёнок, и залепетала тоненьким, дрожащим голоском: — Ой, дяденька, не бейте меня, пожалуйста! Я же нечаянно! Я думала, это печать «Проверено», а она, наверное, перепуталась! Вы такой большой и сильный, а я маленькая и глупая, простите меня, дяденька! Она смотрела на него снизу вверх огромными, влажными глазами, и в этом взгляде было столько наигранной, но такой убедительной детской беспомощности, что Вито на долю секунды опешил. Его кулак замер в воздухе. Он смотрел на эту хрупкую девушку, которая только что поставила ему на лоб клеймо, а теперь сюсюкала, как пятилетняя. — Ты... — начал он, но договорить не успел. Лилит заметила его замешательство и, понимая, что это её единственный шанс, шагнула ближе и... потрепала его по рукаву пальто, совсем как ребёнок, просящий прощения. — Не сердись, дяденька. Хочешь, я пойду и принесу тебе водички? У тебя, наверное, лоб болит? Я умею компрессы делать, я медсестрой была, можешь довериться! Вито смотрел на неё, и его ярость боролась с полнейшим недоумением. Эта девчонка вела себя настолько неадекватно, настолько не вписывалась в его картину мира, где женщины либо боялись, либо лезли целоваться, что он просто не знал, как реагировать. — Да она... она... — забормотал Богдан, но и он был сбит с толку. — Дяденька, у тебя глазки злые, ты, наверное, голодный? — продолжала Лилит, захлёбываясь слезами и одновременно улыбаясь сквозь них. — Хочешь, я тебе пирожок принесу? У тёти Зины вкусные! И в этот момент Вито, наконец, вышел из ступора. На его лице отразилась гримаса брезгливости и злости. Он не привык к такому. Его не пугали, его не задабривали сюсюканьем. Это было унизительно. — Заткнись! — рявкнул он и, не сдерживаясь, со всей силы двинул её кулаком в бок. Лилит ахнула, согнулась пополам, хватая ртом воздух. Боль была ослепительной, но где-то на задворках сознания она подумала: «Хотя бы не в лицо». Она уже падала, когда дверь межвагонье со стороны второго вагона с грохотом распахнулась. На пороге стоял высокий мужчина в военной форме, но не поездной, а настоящей, парадной, с полковничьими погонами. За его спиной маячили двое адъютантов. Лицо его, волевое, с жёсткими чертами, выражало крайнюю степень недовольства. — Что здесь происходит? — голос его прозвучал, как удар грома. — Какого чёрта вы творите? Вито замер, его рука всё ещё была занесена для второго удара. Богдан и Славомир мгновенно скисли, их наглость испарилась, как дым. — Товарищ полковник, — начал было Вито, пытаясь придать лицу выражение оскорблённой невинности, — эта сумасшедшая проводница напала на меня, посмотрите, что она сделала! Он ткнул пальцем в своё клеймо на лбу. Полковник перевёл взгляд на Лилит, которая, держась за бок, пыталась выпрямиться, но не могла — боль была слишком сильной. На её глазах блестели настоящие слёзы. — Напала? — переспросил полковник тоном, не предвещающим ничего хорошего. — Эта девушка, которая весит в два раза меньше тебя, на тебя напала? И поэтому ты её ударил? — Она меня спровоцировала! — взвизгнул Вито. — Молчать! — рявкнул полковник так, что, казалось, задребезжали стёкла. — Я всё понял. Вы трое приставали к ней, зажали в углу, лапали. А она всего лишь поставила тебе печать, что, между прочим, заслужил. — Он шагнул вперёд, и парни инстинктивно попятились. — А теперь вы ещё и руку на неё подняли. Вы знаете, кто я? Я полковник Громов, и я лично прослежу, чтобы вы, щенки, ответили за это по всей строгости. Ваши папеньки вам не помогут. Вон отсюда! Чтобы я вас больше в этом поезде не видел! Сидеть в своём купе и носа не высовывать до самой станции! А там мы с вами побеседуем. Парни, не дожидаясь повторения, пулей вылетели из тамбура в сторону третьего вагона. Богдан на бегу обронил очки, но даже не остановился их поднять. Лилит, всё ещё держась за бок, смотрела на полковника снизу вверх, и слёзы текли по её щекам уже не от игры, а от боли и облегчения. — Спасибо вам, товарищ полковник, — прошептала она. Громов подошёл к ней, его жёсткое лицо смягчилось. — Больно? — спросил он, осторожно касаясь её плеча. — Дай посмотрю. — Нет-нет, — Лилит покачала головой, хотя бок горел огнём. — Я потерплю. Спасибо вам огромное. Если бы не вы... — Я как раз стоял купил в межвагонье, услышал шум, — пояснил полковник. — Эти мерзавцы уже доставали моих людей. Я их быстро приструню. А ты, дочка, молодец. Не растерялась. Печатью ему, ха! — он усмехнулся. — Жаль, что ударить успел. Ты иди, приложи что-нибудь холодное. Если что, зови, я в VIP-вагоне, купе два. Он подобрал с пола очки Богдана, хмыкнул и протянул их Лилит. — На, сувенир. Лилит взяла очки, всё ещё не веря, что всё кончилось. Полковник кивнул ей и скрылся за дверью второго вагона. Она стояла в тамбуре, прижимая к груди чужие очки, чувствуя, как пульсирует боль в боку, и постепенно до неё доходило: она только что столкнулась с теми самыми «богатенькими ублюдками», о которых рассказывал Петер. И она выжила. Более того, она поставила клеймо на их главаря. Лили вытерла слёзы, поправила фуражку и, хромая, пошла к Уинстону. Бумаги нужно было доставить. А потом — к Петеру. Ей вдруг отчаянно захотелось оказаться в их тесном купе, прижаться к его широкой груди и просто помолчать. --- Петер, вернувшись с обхода, не нашёл Лилит в купе. Он уже начал беспокоиться, когда дверь открылась и вошла она. Бледная, с покрасневшими глазами, прижимающая к боку руку. — Лилит? — он вскочил. — Что случилось? Где тебя носило? Она посмотрела на него, и вдруг её губы дрогнули в улыбке. Она вытащила из кармана кителя очки в тонкой оправе и протянула ему. — Вот, — сказала она. — Трофей. Петер уставился на очки, потом на неё, потом снова на очки. — Это чьё? — только и смог выдохнуть он. — Одного очень неприятного молодого человека, — ответила Лилит и, не в силах больше сдерживаться, рассмеялась. Сквозь слёзы, боль и всё пережитое, она смеялась. — Он их потерял, когда убегал от полковника. И она рассказала ему всё. Про троих парней в тамбуре, про их руки, про печать, про сюсюканье, про удар и про полковника, который появился, как ангел-хранитель. Петер слушал, и его лицо менялось. Сначала он побелел от ярости, потом, когда дошло до печати, его глаза округлились, а когда Лилит начала изображать, как сюсюкалась с Вито, он не выдержал и расхохотался. — Ты... ты... — задыхался он от смеха. — Ты поставила ему на лоб «БРАК»? И потом сюсюкалась?! Лилит, ты гений! — Он замахнулся, а я поняла, что если его не остановить, он меня изобьёт, — пояснила она, потирая бок. — А так он растерялся. Ну, всего на секунду, но этого хватило, чтобы появился полковник. — Дай посмотрю, — Петер сразу стал серьёзным. Он осторожно приподнял край её блузки и кителя. На боку уже расплывался крававо-красный синяк. — Больно? Дышать можешь? — Могу, — кивнула Лилит. — Терпимо. Главное, что я жива. Петер сжал кулаки. — Я найду этих уродов, — процедил он сквозь зубы. — Не надо, — Лилит взяла его за руку. — Полковник обещал с ними разобраться. Им теперь не до нас. А ты... ты лучше обними меня. Что-то я устала. Он обнял её, осторожно, стараясь не задеть ушибленное место. Она прижалась к нему, вдыхая запах табака и безопасности. — Ты не представляешь, как я испугалась, — прошептала она ему в грудь. — Но потом вспомнила, чему ты меня учил. Держать спину прямо и голос твёрдо. И печать у меня в кармане была. — Молодец, булочка, — сказал он, гладя её по голове. — Ты у меня умница. А теперь давай-ка я тебя чаем напою. С мёдом. И будешь отдыхать. Смену я сам дотяну. Лилит кивнула, чувствуя, как напряжение отпускает. Она была в безопасности. Рядом с ним. А эти трое... что ж, они запомнят этот день надолго. Особенно тот, у которого на лбу до сих пор красуется жирное слово «БРАК». — Петер, — сказала она, когда он наливал чай. — А очки я оставлю. На память. Он обернулся, глядя на неё с той самой тёплой улыбкой, от которой у неё замирало сердце. — Оставляй, — сказал он. — Будут напоминать, что даже самые страшные уроды иногда теряют очки, когда убегают от полковника. Она рассмеялась, и боль в боку стала чуточку тише. Всё было хорошо. Пока что.