Глава 2. Защита Уизли

Лёгкие разрывались, Джинни хватала ртом воздух как рыба, выброшенная на берег, — ирония судьбы, ведь трансгрессия швырнула её на морской пляж, где воды было в избытке. Рухнула на колени в мокрый песок, чувствуя, как исчезает сдавливающая хватка на запястье — там, где его пальцы впивались в кожу секунду назад, теперь осталось холодное, ноющее пятно. Реддла рядом не было — или шум прибоя и ночь помогли ему затаиться. Песок под ногами холодный, сырой — вполне мог красть звуки шагов. Медальон на шее, спасший её или только отсрочивший неизбежное, обжигал кожу и пульсировал в такт её испуганному сердцу. — Где ты!? — крикнула она, не выдержав напряжения. Голова кружилась от переизбытка кислорода, который она судорожно хватала в приступе параноидальной паники. С трудом поднялась на ноги, остервенело оглядываясь, будто Реддл всё это время тенью двигался у неё за спиной. Глумился, дышал в затылок, тянулся холодными пальцами к шее. Всё тело Джинни превратилось в один напряжённый пружинный механизм — она сжимала и разжимала кулаки, готовая рвануть в драку хоть с самим дьяволом. Гримаса на её лице, должно быть, выглядела устрашающе: Живоглот, ещё недавно цеплявшийся за неё насмерть, спрыгнул с рук и унёс лапы прочь. Джинни сдёрнула с себя медальон и, как следует размахнувшись, метнула его отточенным движением охотницы так далеко в море, как только смогла. Избавилась от проклятой штуки. Ей повезло, что вообще осталась жива. Вдруг позади послышались обеспокоенные голоса, и Джинни наконец поняла, куда переместилась. Рыжий кот вернулся с подмогой — за ним, освещённые Люмосом, спешили родители и Флёр. Мать бежала впереди всех, спотыкаясь о песок, и лицо у неё было такое, будто она уже похоронила дочь и теперь не верила своим глазам. — О детка! — Молли вцепилась в неё, обхватила так крепко, что затрещали и без того пострадавшие рёбра. — Я так испугалась, когда не нашла тебя здесь. Как ты переместилась в одиночку? — Я… я не знаю… — выдавила Джинни. Текущая ситуация слабо поддавалась анализу. Джинни трансгрессировала к безопасной точке, — месту, куда все должны были переместиться в случае беды, — коттеджу Ракушка. И сделала это без палочки. И ладно бы без палочки, но бесплотный дух Тома Реддла, чья холодная рука сжимала её запястье до боли, был самым что ни на есть плотным и реальным ещё пару мгновений назад! Мать отстранилась, взяла Джинни за плечи и осмотрела с той въедливой тщательностью, которая вырабатывается у родителей, чьи дети систематически приносят домой разбитые коленки, вывихнутые лодыжки и однажды — сломанную руку после крутого пике на метле. — Пойдёмте в дом, — мягко подтолкнул их отец. — Здесь холодно. — Да, да, — залепетала Молли. — Нужно обработать раны. О Мерлин, моя девочка, что с тобой произошло? Джинни неопределённо хмыкнула. Глаза матери были красными от слёз — это открытие полоснуло по сердцу уколом вины. С трудом верилось, что она сама ещё какое-то время назад была готова так запросто расстаться с жизнью, выбирая проклятье. Мать бы не пережила такого удара, и как же эгоистично со стороны Джинни быть столь безрассудной в вопросах собственной безопасности — вероятно, она всё же до последнего не верила, что медальон проклят. Совесть заскреблась где-то под рёбрами с удвоенной силой. Молли Уизли была сильной женщиной — во всём, кроме того, что касалось младшей дочери, и это было ожидаемо. Джинни видела, как мать отправляла старших детей на задания Ордена, как в конечном итоге отпустила Рона, который был немногим старше самой Джинни. Молли держалась, стиснув зубы, потому что верила в дело, которому служили её сыновья. Но стоило Джинни попасть в любую, даже самую мелкую передрягу, как мама теряла всю свою собранность и превращалась в ту женщину, которая после Тайной комнаты всё ещё не выпускала дочь из виду и провожала взглядом каждый её шаг. Они так и не обсудили то, что произошло в тот злополучный год, — отчасти и к лучшему: Джинни не уверена, что сумела бы найти нужные слова, а сердце любящей матери и вовсе стоило беречь. Внутри Ракушки уже ждали обеспокоенные Люпин и Тонкс, которые очевидно только вышли из камина. За ними вышел Билл, подбежал прямиком к Джинни и крепко обнял её. — Я обыскал весь лес, как ты здесь оказалась? Следом за ним вышли Фред и Джордж. — Да, как ты здесь оказалась, сестрёнка? — Мы обошли всех гостей, — потрепал её по голове Джордж. — И никто из них не трансгрессировал с тобой, — продолжил Фред. Было безумно стыдно. Она была самой младшей, и её опекали — все, всегда и во всём. А теперь она ещё и связалась с тёмным артефактом — во второй раз — и чувствовала себя предательницей. Но раз всё позади, некоторые детали лучше опустить — чтобы не навлекать на семью лишних переживаний, а на себя — лишнего контроля. Флёр поставила чайник на огонь, а матушка принялась озабоченно метаться, открывая все шкафчики, хлопая дверцами и что-то бормоча себе под нос. В этой суматохе Джинни пыталась состряпать в голове убедительную полуправду — лучшее, на что она была способна сейчас. — Я не знаю… — начала она неуверенно. — Я просто очень захотела оказаться здесь. И, кажется, этого хватило. Не ахти как убедительно, но правда ведь: она хотела в безопасность, к семье — и получила это. К счастью, Билл не стал заострять внимание на её аппарационных способностях. — Откуда у тебя раны? Билл кивнул на ссадины, и вопрос повис в воздухе. Вопрос простой, они только что пережили нападение Пожирателей Смерти, но Джинни уже представила, как исказится лицо матери, если та узнает: какой-то ублюдок преследовал именно её дочь. Она не хотела додумывать, что им двигало — и тем более не хотела, чтобы мать хоть на секунду задумалась об этом тоже. — Я побежала за Живоглотом, он испугался огня. Было темно, я запнулась о корни, упала, разбила губу. Ноги… ноги тоже случайно порезала. Кажется, это был шиполист… — Что ж, Живоглота, я вижу, ты нашла, — Билл нахмурился и сердито посмотрел на кота, будто тот был в чём-то виноват. Джинни улыбнулась в ответ — вышло неловко и натянуто. Мерлин, она была дерьмовой лгуньей и провалилась бы, если бы пришлось сочинять что-то с нуля прямо сейчас. Матушка наконец нашла бадьян и, усадив Джинни на диван, начала обрабатывать её раны. Люпин, Билл и Тонкс переключились на обсуждение дальнейших действий по защите Норы. Отец с близнецами сели за обеденный стол, а Флёр — теперь уже на правах гостеприимной невестки, в конце концов коттедж был их с Биллом домом — разлила по кружкам чай. — Все Пожиратели ушли, как только поняли, что упустили Гарри, — отчитался Билл. — Мы с отцом отправимся в Министерство завтра, чтобы получить разъяснения. Они искали Поттера, нашей семье ничего не должно угрожать — по крайней мере, никого ещё не объявили в розыск. — Мы с Тонкс обновим защиту Норы на рассвете, — Ремус повернулся к Молли и Джинни. — Вы будьте здесь и ждите весточки от… — осёкся и с досадой посмотрел на Молли: — ребят. — Всё хорошо, — отвлеклась от обработки матушка. — Дамблдор знал, что делает. — Она сказала это скорее себе, чем кому-то ещё, и продолжила с абсолютным сосредоточением накладывать бадьяновый компресс на лодыжку Джинни, будто от этого компресса зависело сейчас всё на свете. Джинни коснулась плеча матери — в знак поддержки — и окончательно укрепилась во мнении: она просто обязана не привлекать лишних проблем для семьи.

***

Ночью, когда обсуждения утихли, установилась тишина. Джинни лежала в отведённой ей комнате и прислушивалась к посторонним звукам: каждый скрип половицы казался шагом, каждый шорох — чужими руками, готовыми схватить и утянуть в темноту. Она закуталась в одеяло с головой, но холод просачивался сквозь ткань под кожу. Шум прибоя не дарил успокоения, липкий страх разъедал нервы, как соль — открытую рану. Она прокручивала в голове одно и то же, пока мысли не стёрлись в пыль, а события перестали казаться существенными. Лицо Реддла, которое она видела мельком, в свете какой-то вспышки — или луна пробилась сквозь облака таким причудливым светом, что сыграла с ней злую шутку? А может, Джинни теряла рассудок: перед тем как увидеть его, она только и думала что о Реддле и нежелательном плене. Однако холодная рука, обхватившая запястье, ощущалась вполне реальной, отметая все успокоительные доводы в пользу игры воображения. Она сжала пальцы, пытаясь воспроизвести ощущение. Пусто. Только простыня, влажная от пота или от сырости, которая пропитала стены Ракушки. Живоглот, свернувшийся у неё под боком, дёрнул ухом, когда она пошевелилась, но не ушёл. Джинни взяла ответственность за рыжего монстра, но как она вообще могла о ком-то заботиться, будучи такой трусихой? Ладно. В большинстве ситуаций она всё же была смелой — в школьных дуэлях, квиддичных матчах, даже Пожиратели не заставляли её сердце биться слишком часто. Но в одном, единственном случае она чувствовала себя беспомощной, и это знание сидело в ней так глубоко, что она почти перестала его замечать — пока Реддл не напоминал о себе. Страх перед ним не походил на тот, что живёт в каждом волшебнике с детства, когда шепчешь имя и оглядываешься, — нет, этот страх въелся в неё, как отрава, которую не вывести, гадкая болезнь, живущая в крови и ждущая своего часа. От одного его голоса — она слышала его всего несколько раз, но запомнила навсегда — волосы вставали дыбом. Джинни передёрнуло, когда вспомнила министерское подземелье с каменными арками, куда они ворвались спасать Сириуса. Она почувствовала присутствие Реддла за мгновение до того, как зелёное пламя извергло его из камина. Высший хищник вошёл в комнату — и её организм сделал, казалось, единственное, на что был способен в тот момент: замер, как козлёнок перед волком. Ноги подкосились, и от обморока её уберегла только Луна, потащившая её за рукав в укрытие. Страх Джинни был нездоровым. Животным. Смешанным с отвращением. Липким. Неправильным. Дом скрипел и покачивался, как палуба корабля под беспощадным ветром. Она свернулась клубком, глядя в стену с разводами сырости, и слушала море — оно накатывало и откатывало, как её мысли, которые разбивались об одно и то же место и возвращались ни с чем. Что если медальон не проклят? Что если он показал то, чего она боялась, и перенёс туда, куда она хотела — к семье? Идиотские свойства: напугать до усрачки, а потом исполнить желание. Мысли начали путаться, становились вязкими и дрейфовали где-то на окраине сознания. Усталость навалилась давящей волной, смешалась с потом и дрожью. Веки потяжелели. Грань между сном и явью почти стёрлась — и сквозь эту едва приоткрытую щель ей послышался шёпот: Надень. Шёпот был совсем рядом. Она слышала его так же ясно, как шум прибоя за окном, как собственное сердцебиение. Шум моря становился всё ближе. Образы — всё ярче. Замок. Коридоры, которые она знала наизусть. Тайная комната, куда она спускалась когда-то — полная страха и глупой надежды. Дохлые мотыльки плавали в воде на каменном полу; их крылья блестели в тусклом свете, переливались. Она смотрела на них и не могла пошевелиться. А потом вода хлынула из раскрытого рта статуи Салазара Слизерина. Из всех труб. Из пасти каменных змей, выточенных вдоль стен. Джинни заметалась по комнате, хватаясь за стены, но они уходили из-под рук, выскальзывали, как змеиная кожа. Вода дошла до колен, до пояса, до груди. Бежать было некуда. Вода сомкнулась над головой, и в этом холодном, глухом молчании она вдруг увидела медальон. Она подплыла к нему на последнем дыхании. Накинула на шею — и воздух исчез окончательно. Вода заполнила лёгкие. Она попыталась закричать, но изо рта выходили только пузыри — серебряные, блестящие, как крылья мотыльков. Джинни забилась в панике, задыхаясь. Вода была везде — внутри и снаружи. Лёгкие жгло, пузыри поднимались к потолку и лопались где-то там, наверху, где осталась жизнь. Она тонула. Джинни распахнула глаза и зашлась в кашле. Картинка плыла, не желая складываться. Перед ней маячило тёмное пятно. — Гарри? — прошептала она, пытаясь приподняться на локтях, и тут её вырвало. Морская вода хлынула изо рта, раздирая горло. Она схватилась за шею, за грудь, за песок под собой — и поняла, где находится. Пляж. Пижама промокла насквозь, прилипла к телу, песок набился в рукава, в волосы, под ногти. Она снова ходила во сне. Полезла в воду. Почти утонула. И ей почудилось, что Гарри спас её. Она продолжала кашлять, отплёвываться, не в силах остановиться. Лёгкие жгло, горло саднило. Но это безудержное желание выхаркать остатки грудной клетки — или разодрать её изнутри — не проходило. Джинни резко села — и снова закашлялась. Она была одна на пляже, но на шее горел медальон. — Какого ху… — начала было она, но остаток фразы утонул в солёной массе — очередная волна накрыла её с головой, затягивая обратно в пучину. Джинни забарахталась, не понимая, где верх, где низ, где берег. От неожиданности вода снова попала в рот и в нос, и когда Джинни почти поддалась панике, волна откатила, оставив её на берегу дрожащим, промокшим до нитки комком нервов. Она с трудом поднялась — мокрое, едва не утонувшее тело ощущалось свинцовой тушей. Джинни медленно побрела к дому, обхватив себя руками. Каждый шаг давался через боль, хотелось просто рухнуть обратно в песок и не двигаться. Пальцы с силой впились в предплечья. Зубы отбивали дробь, холод был всепоглощающим — въелся в кости, и казалось, согреться не получится уже никогда. Предрассветное небо, окрашенное в серо-фиолетовые тона, дарило слабую надежду, что в доме все ещё спят, никто не выйдет навстречу и не увидит её в таком состоянии. Черта с два она снова выкинет медальон в море. Придётся избавляться от него более изощрёнными способами, и чем быстрее, тем лучше. Хорошая новость: медальон вроде как не убил её. Плохая: ей мерещится чёртов Реддл. И как же её только угораздило опять так вляпаться. Она на цыпочках поднялась по деревянной лестнице, стараясь не шуметь, и аккуратно повернула дверную ручку, а затем, как жалкий воришка, попыталась просунуться сквозь едва приоткрытую дверь, не желая открывать её нараспашку и провоцировать лишний скрип. В этом доме скрипело буквально всё — половицы, перила, даже стены, казалось, участвовали в заговоре против неё, когда она кралась по коридору, оставляя за собой мокрые следы на полу. — Никак не спится, сестрица? — раздалось со стороны гостиной. Джинни, почувствовав себя нашкодившей кошкой, которую застукали за разграблением мусорного бака, медленно повернула голову и обнаружила Фреда, сидящего за обеденным столом. И какого, спрашивается, лешего он встал так рано? Перед ним стояла недоигранная партия в шахматы — вероятно, они с Джорджем не закончили, и может, Фред вовсе не спал, обдумывая ходы, но лучше бы дрых себе спокойно. — Единение… — С природой, знаю-знаю. Не пользуешься заклинанием сушки из принципа? — Забыла палочку. — Да понимаю, не терпелось искупаться, наверное. — Вроде того. А ты чего тут сидишь? Фред достал свою палочку, и от его ленивого взмаха по комнате разлилось сухое, ровное тепло. Оно растеклось по замёрзшей коже Джинни, проникло под прилипшую к телу пижаму, высушило волосы, и она вдруг остро, до боли в груди, почувствовала эту обыденную заботу — простое человеческое тепло посреди всего этого кошмара. И на мгновение ей показалось, что, может быть, всё не так уж и плохо. — Ты в порядке? — вдруг спросил брат. — В полном, — солгала Джинни. — Не присоединишься? — кивнул он на шахматную доску, и Джинни, вытащив из волос последние водоросли, подсела к столу. Шахматы не были её любимой игрой — ей нравились игры, где можно проявить реакцию, ловкость или даже силу, но никак не стратегическое мышление. Удивительно, что взрывным близнецам они пришлись так по душе. Пожалуй, все братья любили шахматы, кроме, может быть, Чарли — в этом Джинни больше походила на него. Но соревновательный дух не был ей чужд, и потому она из раза в раз пыталась обыграть братьев, агрессивно наступая без лишних раздумий, что, конечно, ни к чему хорошему не приводило. Фред расставил фигуры. Джинни, которой выпало ходить белыми, двинула пешку короля не на две клетки вперёд, а на одну, прячась за слоном — по сравнению с её обычной агрессией это был даже не ход, а отступление, попытка свернуться калачиком под одеялом. Фред, привыкший к её напору, удивлённо приподнял бровь и ответил симметрично, будто проверяя, не шутит ли она. Джинни вывела слона на защиту короля, встала за пешку, и каждый следующий ход был не попыткой победить, а попыткой не проиграть — она смыкала ряды, замуровывала короля в углу, ставила фигуры так, чтобы они прикрывали друг друга, и доска постепенно превращалась в неприступную крепость. — Что я вижу, — протянул Фред, когда она в очередной раз отказалась от размена и задвинула пешку глубже в оборону. — Джинни играет в защиту. Ты точно в порядке? Он сделал ответный ход — агрессивный, ломающий её построение. Что, если бы она сейчас сказала, что не в порядке? Он бы спросил почему? И если бы спросил — она бы рассказала? Может, ей бы помогли? — Точно в порядке, — ответила она и задвинула пешку, закрывая прорыв. Фред напряжённо поджал подбородок, окинул взглядом доску, а потом и её лицо. — Так почему тогда ты играешь в защиту? История повторялась — как тогда, на первом курсе, когда от спасения её отделяла всего пара слов, но их было так сложно произнести. Сколько ни притворяйся смелой, сколько ни доказывай, что ты не та девочка из Тайной комнаты, — в глубине души ты знаешь. Ты всегда будешь молчаливой жертвой. — Я… просто не хочу проиграть, — ответила Джинни. И Фреду, и себе. Её король снова ушёл в угол, очередная фигура легла в оборону, отрезая пути к отступлению. Джинни поймала себя на том, что смотрит сквозь доску и фигуры, сквозь лицо брата, а тревожные мысли скребутся где-то внутри, рвутся наружу — что-то плохое, определённо плохое с ней происходит. Тиканье часов нервно отсчитывало время, выделенное на ход. — Хорошая девочка, — чужим, холодным голосом ответил Фред, вырывая её из раздумий. Кровь застыла в жилах. Сердце на секунду остановилось, а потом забилось где-то в горле. Джинни подняла взгляд и увидела не рыжую макушку брата, а копну чёрных волнистых волос, бледное лицо, искривлённое усмешкой, и длинные костлявые пальцы, крутящие пешку. Она резко отпрянула, вскочила — стул с грохотом завалился на пол. Тяжёлый взгляд болотных глаз сверлил её. И часы, казалось, тикали прямо у неё в голове. Джинни моргнула — всего на секунду, чтобы сбросить наваждение, — и перед ней снова оказался брат: растерянный, сдвинувший брови в недоумении. А выкрученное на максимум тиканье вновь пришло в норму. — Ты чего? — Ничего, — выдавила она. — Показалось. Фред покачал головой, посмотрел на неё так, будто видел насквозь, но допытываться причин столь странного поведения не стал — только сказал: — Если тебя что-то грызёт, мы можем поговорить. Мы вроде как семья и всё такое. — Он подмигнул, и в его глазах мелькнула тёплая искорка. — Кроме Ронни — его подкинули. Джинни выдавила смех — нервный, но он прозвучал почти натурально. — Но я люблю его как родного! — Я тоже, — ответила она. — Спасибо. И… я, наверное, пойду… потом доиграем. — Ну тебя, — махнул рукой Фред. — Лучше с Джорджем играть. Джинни побежала в свою комнату, полная решимости разобраться со своим дерьмом самостоятельно, не впутывая никого из близких. Забота Фреда тронула её, и его попытка поговорить по душам — хоть близнецы и не часто это делали — вызывала улыбку. Он, скорее всего, решил, что причина её странностей кроется в разлуке с ребятами. Это хорошо. Так проще и безопаснее. Для всех.

***

Как известно, преступники имеют свойство возвращаться на место преступления. Драко Малфой это место даже не покидал. Не то чтобы ему нужно было скрывать улики или следить за ходом расследования — да и какой в этом смысл, если расследование, случись оно, вели бы те, кто уже куплен или запуган? Министерство магии пало, и на месте министра сидит подставная фигура Лорда. В скором времени он, Драко, сможет ходить, не прячась под маской, и никто не посмеет ткнуть в него пальцем. Но прямо сейчас, пока эти рыжие кретины, братцы Уизли, с палочками наперевес шныряли по лесу, ему пришлось ощутить себя самым настоящим преступником — и ладно бы он действительно кого-то убил, но нет: он, Драко Малфой, потомок древнего рода, прятался за деревом, как жалкий воришка. И нет, он ничего не крал, хотя в его кармане лежала чужая палочка и дурацкая заколка с рыжим волоском. Целенаправленно не крал — просто ненормальная так брыкалась, что обронила заколку там же, где и палочку. А Малфои не были бы Малфоями, если бы не умели смотреть вперёд и собирать по крохам то, что когда-нибудь выстрелит — оборотное, шантаж, маленькая страховка на будущее. На повестке оставалось два вопроса: как, чёрт возьми, Уизли провалилась сквозь землю, если её палочка всё ещё при нём, и где проклятый медальон. Стоило проверить её дом хотя бы для того чтобы успокоиться — всё равно сон ему сегодня не светил, абсолютно точно не светил, потому что он был заведён до такой степени, что хотелось рвать на себе волосы, бить кулаками по деревьям и кричать в пустоту от бессильной злости, которая разъедала изнутри. Ему определённо стоило наведаться в библиотеку Ноттов — может быть, там бы нашлось объяснение, почему его натура так паршиво уживалась с тьмой. Войдя внутрь, Драко недовольно поморщился. Место и правда напоминало Кроличью нору: бедное, тесное, с хаотично пестрящими деталями, будто всё пространство пытались заполнить хоть чем-то ярким, лишь бы не смотреть в лицо убожеству. Оставалось выяснить, какая из этих клетушек могла быть комнатой Уизлетты. Если, конечно, у неё вообще имелась отдельная комната. Кто знает, может, она спала на кухне под столом? Но что-то подсказывало: Уизли, долгожданной дочке, появившейся после кучи безуспешных попыток, вполне могли выделить угол получше. Он посмотрел на часы, висевшие на кухне. Вместо обычных стрелок — ложки, каждая с именем. Рон Уизли — в пути. Остальные — дома. И только самая короткая ложка, с именем Джинни Уизли, упрямо указывала на «Потерян». Просто чудесно. Если даже её собственное семейство не знает, где она, значит, всё гораздо хуже, чем он предполагал. Эта девка — сущий кошмар. Драко поднялся наверх по узкой, скрипучей лестнице, ступая осторожно, с палочкой наготове. Слегка толкнул первую дверь носком ботинка. Внутри оказалось две кровати, повсюду валялись мужские вещи, в воздухе висел тяжёлый, не самый приятный запах. Стены были увешаны плакатами квиддичных команд и какими-то музыкантами, которых Драко не узнавал. Это была мужская комната. Он брезгливо сморщился и двинулся дальше. Следующая дверь открылась в куда более сдержанную по обстановке комнату: двуспальная кровать, прикроватные тумбочки, пара рамок с семейными фото. Он подошёл ближе. Вот вся семейка в Египте — мелкая рыжая стоит сбоку, машет рукой. Улыбка на лице такая, будто её кто-то заставил. Миленько. Если оглядеться, колдографий рыжей соплячки здесь было явно больше, чем кого бы то ни было из оставшихся членов семьи. Драко не сомневался в своих способностях выстраивать правильные причинно-следственные связи, поэтому был уверен в большинстве собственных выводов. В этот раз он тоже не ошибся — Уизли явно очень хотели именно дочь, а весь остальной выводок, похоже, был просто издержкой их настойчивых попыток. В противном случае, Драко просто не понимал, зачем плодиться в таких масштабах, не имея ни гроша за душой. Он вышел из комнаты её родителей и направился выше, на следующий этаж. Если это вообще можно было назвать этажом. Лестница сузилась ещё сильнее, потолки стали ниже. Открыв первую попавшуюся дверь, он сперва решил, что снова попал в комнату одного из братьев: всё те же плакаты с квиддичными командами, защитная амуниция, стопка потрёпанных журналов с обложками, пестреющими золотыми снитчами и мётлами. Но что-то не складывалось. Цветочный запах — даже фруктовый, впитавшийся в ткани и стены, — точно не ассоциировался с братьями Уизли. Разбросанная по комнате одежда — и размером, и фасоном — была очевидно женской. Он присмотрелся внимательнее. На полке — пара медалей. Рядом кубок с выгравированной надписью: «Джиневра Уизли — лучший охотник сезона». Бинго. Значит, всё-таки её комната. Не сказать, чтобы она сильно отличалась от братских — те же увлечения, те же герои на стенах. Просто одежда меньше, и запах… можно даже сказать, приятный. В этом было что-то притягательное — находиться в месте, где ещё совсем недавно кипела жизнь, но её грубо вырвали. В окна пробивался лунный свет, заливая лес и сад серебристым сиянием; ощущение присутствия витало здесь почти физически, его можно было читать и обонянием, и взглядом. Разбросанные вещи говорили сами за себя: рыжая прихорашивалась перед свадьбой, жаль, что всё пошло насмарку. Драко прошёл дальше и провёл рукой по комоду, наверняка нагретому за день, но сейчас уже остывшему под ночной прохладой. Несколько колдографий Уизли с её братцами, когда она была совсем маленькой. Она выглядела счастливым ребёнком, не понимающим, в какой семье родилась — или, может, она и правда счастлива? Драко был единственным ребёнком, поэтому ему сложно судить: радоваться наличию братьев или грустить. Во всяком случае, не надо делить наследство. Покончив с прелюдией, он принялся рыться в комнате уже без церемоний: открывал шкафы, выдвигал ящики, переворачивал содержимое тумбочек и письменного стола, сваливая всё на пол в поисках хоть какой-то зацепки. Учебники, старые перья, подсохшие и свежие чернильницы полетели вниз с глухим стуком. Из прикроватной тумбочки посыпалась куча сладостей — леденцы, шоколадные лягушки, карамельки в ярких обёртках. Похоже, младшая Уизли была не прочь побаловать себя сахаром. Караулить её у «Сладкого королевства»? Засада между полками с шоколадными жабами и ирисками — просто умора. Из шкафа повалились унылые стопки одежды — безвкусное девчачье тряпьё, кое-где даже явно мужские вещи. Конечно, она донашивала за братьями, это было настолько предсказуемо, что даже не вызвало удивления. В её комнате он не нашёл ничего интересного. Усевшись за письменный стол, взял волшебное древко Уизли и, произнеся «Приори Инкантатем», принялся перебирать последние заклинания: жалящие, летучемышинный сглаз, остолбеней — пока не увидел синюю руну запирающего заклинания. Вот это уже было любопытно — что же Уизли пришлось запереть? Руна слегка дёрнулась, будто тянулась куда-то наверх, и Драко, поднявшись, пошел из комнаты выше по лестнице. Едва заметное мерцание руны привело его на чердак к сундуку с двойным дном. Драко легко его отпер, потому что в руках у него был ключ — палочка, которая этот сундук и заперла. Но вместо тайника с медальоном или хотя бы с чем-то ценным он обнаружил только потрёпанный личный дневник в кожаном переплёте. Драко почувствовал, как злость снова подкатывает к горлу: удача сегодня не просто не улыбалась ему, она, казалось, принципиально решила его игнорировать. Но, придерживаясь старого доброго правила «в войне все средства хороши», он всё же взял дневник и спустился обратно в комнату Уизли. Как ни странно, это место показалось ему единственно сносным во всём доме — и, может быть, дело было в приторно-цветочном запахе, который был не так плох, а может, в живописном виде на лес и сад, залитые лунным светом. Он завалился в её кровать, подбил подушку поудобнее и принялся читать — потому что если уж судьба не даёт медальон, то пусть хотя бы мелкие тайны этой рыжей послужат ему утешением, а заодно, возможно, подскажут, где искать то, ради чего он вообще влез в это гнездо. Дневник оказался хаотичной россыпью коротких записей, разбросанных по времени как попало, накарябанных разными чернилами и с разным настроением, где-то аккуратно, почти с любовью выведенные строчки, где-то торопливые и злые, так что Драко приходилось щуриться и перечитывать по три раза, чтобы разобрать хоть слово. И всё это ради того, чтобы понять: содержимое — сплошное разочарование. Вместо секретов, намёков на медальон или хотя бы на тёмные делишки этой рыжей, перед ним был просто дневник сноведений. Слушать чужие сны — скука смертная, а уж читать эти витиеватые, полные воды записи — скука вдвойне, но он всё же заставил себя ещё какое-то время продираться через эту бредятину, пока не почувствовал, как Морфей решил прибрать и его в свои объятья. Текст перед глазами вдруг начал терять смысл, расплываться, и Драко уже почти клевал носом, когда вдруг заметил знакомую фамилию — Поттер. Его передёрнуло, будто кто-то провёл холодной рукой по позвоночнику. «Мне снилось, что я поцеловала Поттера после матча со Слизерином, который мы выиграем», — гласила запись, датированная примерно тем временем, когда они должны были играть с Гриффиндором в прошлом году. Только Драко тогда лежал в больничном крыле и истекал кровью — спасибо благородному Потти, который рассек ему грудь проклятьем. И теперь, читая эту сопливую мечту рыжей, Драко почувствовал, как злость снова поднимается, перемешиваясь с чем-то мерзким и липким. Рядом с записью красовалась пометка «сбылось», и он скривился — видать, Уизли увлекалась прорицаниями, ничего нового, все девчонки в восторге от этой хрени. На следующий же день после предполагаемой победы снова была запись — теперь уже накарябанная в каком-то порыве, возможно, дрожащими руками. «Неужели Потти отшил так быстро?» — злорадно подумал Драко. Не хватает разве что разводов от слёз. Он всмотрелся в страницу повнимательнее — разводов не обнаружил, да и сон, кажется, был не об этом: «Тайная комната опять... Реддл следит... Гарри превратился в...» Ничего не понятно, но занятно. Драко захлопнул дневник и потёр переносицу. И почему это он ночами, по обыкновению, не мог сомкнуть глаз, а в комнате Уизли, на её тесной кроватке, его так сильно клонило в сон? «Прихватить этот скучный дневник с собой, что ли? Такое дерьмо кого хочешь усыпит», — подумал Драко, и веки его отяжелели, мысли начали путаться, терять связь одна с другой, и он провалился в сон без сновидений как в тёмную воду, которая сначала смыкается над головой, а потом утягивает на дно. Но спал он чутко — и очнулся резко, будто по щелчку пальцев. Шаги внизу. Драко вскочил с кровати раньше, чем осознал, что делает, на рефлексе схватился за палочку, попытался аппарировать — ничего не произошло. Палочка только разразилась пустыми искрами, и где-то под рёбрами похолодело, потому что он понял: антиаппарационный барьер уже навесили. Драко выругался сквозь зубы, уменьшил дневник и убрал в карман, а палочку Уизли выложил на её кровать — будет хреново, если рыжая не вернётся в школу, потому что не смогла позволить себе купить новую. Шаги на лестнице — медленные, тяжёлые, кто-то поднимался, не таясь. Драко дёрнул оконную раму — ставни заело. Он рванул сильнее, пальцы скользили по дереву, а шаги приближались, половицы скрипели уже совсем рядом, и он услышал, как внизу кто-то сказал: «Проверь на втором этаже». Тогда он дёрнул в последний раз, с такой силой, что треснул ноготь, — и окно подалось. Он нырнул в проём, не глядя вниз, не думая о высоте, просто сиганул в темноту, потому что выбора не было. И унёс ноги в последнюю секунду — как какой-то паршивый, жалкий недолюбовничек. И какие только ассоциации не приходят спросонья.